Глава 2я.

Библіографическій обзоръ сочиненій Г. С. Сковороды.

Прежде всего мы должны обратиться къ рѣшенію вопроса о количествѣ сочиненій Сковороды. Съ перваго взгляда кажется, что разрѣшить этотъ вопросъ не трудно: вѣдь Сковорода самъ оставилъ пере­чень своихъ трудовъ, въ письмѣ М. И. Ковалинскому (1790 г.). Тутъ онъ перечисляетъ 15 оригинальныхъ своихъ работъ и 7 лереводныхъ, слѣдовательно, вотъ 1я серія трудовъ, несомненно принадлежащихъ Сковородѣ: 1) Наркизъ. Узнай себе; 2) Симфонія библейныхъ словъ сему, рѣхъ—сохраню пути; 3) Симфония: аще не увіьси самую тебе и пр.; 4) Неграмотный ЛІарко; 5) Алфавитъ мира; 6) Разговоръ Кольт; 7) Древнііі мыръ; 8) Жена Лотова; 9) Брань Михайлова со сатаною; 10) Икона АлкнчнкЬкпн 1): 11) Бесн,да 1я, нареченна Сионъ 12) Бгснht Хя, наре­ченна Сионъ; 13) Бесила 3я, нареченна Двое; 14) Діалогъ—душа и нетлѣнный духъ 2); 15) Притча нареченна убогій жайворонокъ; переводы: 1) „О старости" — Цицерона; 2) О смерти; 3) О Божъемъ правосудии; 4) О хранении отъ долговъ; 5) О спокойствии душевномъ; 6) О вожделеніи богатства все это изъ Плутарха; 7) Ода объ уединеніи Сидронія. Изъ этихъ сочиненій имѣется въ нашемъ распоряженіи 11 оригиналь­ныхъ и 4 переводныхъ; не достаетъ 4 оригинальныхъ и 4 перевод­ныхъ. Впрочемъ изъ оригинальныхъ совсѣмъ нѣтъ только трехъ сочиненій—1) Неграмотного Марка и 2—3) двухъ беегьдъ Сгонъ; что же касается четвертаго (Симфоніи: рехъ сохраню пути), то она отчасти вошла невидимому въ трактатъ о Наркисѣ; по крайней мѣрѣ конецъ Наркиса заключаетъ въ себѣ эту Симфонію, хотя въ такомъ видѣ, что ей какъ будто не достаетъ начала: она начинается съ продолженія притчи, которая также какъ будто не заканчивается.

Но составленнымъ Г. С. Сковородою перечнемъ не можетъ всецѣло исчерпываться совокупность его учено-литературныхъ трудовъ, хотя бы уже потому, что онъ относится къ 1790 году, т. е. составленъ за 4 года до его смерти, а въ это время онъ могъ написать и новыя сочиненія. Мало того: очевидно, по забывчивости онъ не упоминаетъ о такихъ своихъ работахъ, которыя были написаны имъ до 1790 года; таковы 1) Начальная дверь ко христіанскому добронравію, написанная еще въ 176G году, 2) Притча—Благодарный Еродий и 2) Харьковскія

) Иначе называется „Израильскимъ Зміемъ". ) Иначе называется „Потопомъ Зміинымь".

63

басни, первыя два сочиненія дошли до насъ въ автографахъ самого Сковороды, следовательно, не возбуждаютъ никакихъ сомнѣній, а третье сохранилось въ нѣсколькихъ спискахъ съ посвятительнымъ письмомъ и опять таки, по своему содержанію и изложенію, не внушаетъ къ себѣ ни малѣйшихъ сомнѣній. Такимъ образомъ, оригиналь­ныхъ сочиненій Сковороды оказывается не 15, а уже 18. Но и этимъ числомъ не исчерпывается списокъ сочиненій, несомненно принадлежащихъ Сковородѣ: его нужно пополнить еще 2 проповѣдями, являю­щимися введеніемъ въ его курсъ христіанскаго добронравія, и сочиненіемъ, носящимъ заглавіе „Пря беъсу съ Варсавой проповѣди представляютъ изъ себя автографъ Сковороды и хранятся нынѣ въ фа, мильномъ архивѣ покойнаго И. И. Срезневскаго; содержаніе ихъ на­ходится въ тѣснѣйшей связи съ общими воззрѣніями Сковороды и въ частности съ тѣми мыслями, которыя развиты въ „Начальной двери ко христіанскому добронравію. Что касается „При б)ъса съ Варсавой", то списокъ ея хранится въ библіотекѣ Харьковскаго университа, а по содержанію своему она тѣсно связана съ Бесіъдой двое и съ Борь­бой архистратига Михаила съ сатаной (подъ Варсавой нужно разу­меть самого Сковороду: такъ подписывался часто онъ самъ). И такъ, всѣхъ оригинальныхъ трудовъ Сковороды оказывается 21, изъ коихъ нѣтъ на лицо теперь 3хъ или 4хъ, а есть 17 или 18.

Но Г. С. Сковородѣ кромѣ поименованиыхъ сочиненій приписы­вались еще и многія другія. Спрашивается: какъ относиться къ нимъ? А ргіогі совершенно возможно допустить, что и указанная нами цифра (21) не обнимаетъ всѣхъ трудовъ Сковороды: вѣдь въ 4 послѣдніе года своей жизни онъ могъ написать и еще какія нибудь сочиненія, которыя поэтому и не попали въ его перечень; затѣмъ мы доказали, что перечень этотъ страдаетъ явными пропусками; мы отмѣтили 6 пропущенныхъ самимъ авторомъ сочиненій, но ихъ могло быть и больше. И на такіе новые труды указываютъ, какъ мы видѣли, прежніе изслѣдователи—И. И. Срезневскій, Хиждеу, Данилевскій; изъ нихъ они при­водить даже коекакія выдержки. Но можно ли безъ всякихъ колебаній зачислить всѣ эти сочиненія въ списокъ трудовъ. несомнѣнно принадлежавшихъ Сковородѣ, какъ это дѣлаетъ Г. П. Данилевскій, въ перечнѣ котораго считается 37 номеровъ сочиненій Сковороды (вмѣсто нашихъ 28)? Едва ли и вотъ почему. Мы видѣли уже, что даже въ Петербургскомъ изданіи сочиненій Сковороды ему приписано было то, чего онъ не писалъ; за тѣмъ въ Имп. публичной библіотекѣ хранится одна рукопись „Правда вѣры", сочиненіе которой прямо приписано Сковородѣ и она даже названа его автографомъ, между тѣмъ какъ, по всѣмъ признакамъ, она ему не принадлежитъ; въ библіотекѣ Л. П. Тамары сохранилось съ древняго времени 5 томовъ—

64

фоліантовъ, составленіе которыхъ опять таки неправильно приписано Сковородѣ. И причина этого совершенно ясная: виною этого былъ самъ Сковорода, его огромная популярность, какъ философа и писа­теля: стоило ему спѣть, напримѣръ, какуюнибудь церковную пѣсню, и она циркулировала потомъ уже съ этимъ „Сковородинскимъ мотивомъ или напѣвомъ. Этому пріуроченію какъ нельзя болѣе способст­вовало то обстоятельство, что сочиненія Сковороды не печатались при его жизни, а списывались его многочисленными почитателями; съ лтихъ списковъ дѣлались потомъ новые списки и т. д. У образованныхъ малороссіянъ XVIII в. были въ большомъ распространены руко­писные сборники, куда заносились и творенія многихъ безымянныхъ авторовъ; и вотъ эти сочиненія также могли приписываться Сковородѣ. По смерти Сковороды его сочиненіями стали интересоваться и съ научною цѣлью. Но по состоянію научныхъ пріемовъ нельзя было ожидать отъ тогдашнихъ писателей строгокритическаго отношенія къ текстамъ памятниковъ; извѣстно, что въ области народной словесно­сти тогда господствовали такіе же пріемы—довѣріе и отсутствіе стро­гой критики матеріала. Не оказались свободными отъ этого и такіе лица, которые впослѣдствіи заявили себя настоящими ригористами въ лтомъ отношеніи. Въ частности, въ Харьковѣ въ началѣ 30хъ годовъ было очень сильно увлеченіе этнографіей и во главѣ его стояли такіе столпы, какъ И. И. Срезневскій и Н. И. Костомаровъ. Но извѣстно, что и „Запорожская Старина И. И. Срезневскаго заключала въ себѣ сомнительные памятники; тутъ, конечно, не могло быть и рѣчи о сознательной фальсификаціи: причина лежала въ томъ, что редакторъ относился слишкомъ довѣрчиво къ представляемымъ ему матеріаламъ; да и не могъ онъ относиться иначе, потому что самъ находился подъ вліяніемъ охватившаго тогда всѣхъ увлеченія памятниками народной словесности; имъ руководила не одна научная пытливость, а и любовь къ этимъ поэтическимъ остаткамъ старины; тутъ действовали умъ и чувство или, лучше сказать, прежде чувство, а потомъ умъ. Этотъ художественный матеріалъ вызывалъ даже у собирателей соответст­венное поэтическое настроеніе и заставлялъ ихъ приниматься за перо, чтобы дать какую нибудь повесть, поэму и стихотвореніе. Въ особен­ности такимъ поэтическимъ творчествомъ увлекался Н. И. Костома­ровъ ); но и И. И. Срезневскій, какъ мы видѣли, напечаталъ повіьсть „Майоръ, где вывелъ Сковороду. Тамъ онъ между прочимъ приводить отрывки изъ думы Сковороды о Раѣ земномъ (терминъ дума при­надлежим самому Срезневскому; онъ едва ли приложимъ къ данному произведенію). По содержанію своему эта дума напоминаетъ намъ мысли Сковороды; но мы не знаемъ этого произведенія въ его цѣльномъ

]) См. Одесское изданіе „Творивъ Іереміи Галки" (псевдонимъ Костомарова).

65

видѣ (быть можетъ здѣсь были и такія сужденія, которыхъ невоз­можно было приписать Сковородѣ); мы не знаемъ, имѣлъ ли Срезневскій въ своихъ рукахъ автографъ Сковороды или списокъ; быть можетъ это былъ списокъ, на которомъ не было даже имени Сковороды, и составленіе этой думы приписывала ему только молва; быть можетъ, онъ записанъ былъ отъ слѣпцовъ—бандуристовъ въ качествѣ Сково­родинской псальмы и потому то Срезневскій и назвалъ его думой. За тѣмъ является вопросъ, почему этотъ отрывокъ не сохранился въ той записной тетради, куда Срезневскій вносилъ свои выписки изъ сочиненій Сковороды (эта тетрадь теперь находится у насъ). Почему, наконецъ, онъ не упоминаетъ о немъ въ статьѣ, помѣщенной въ „Молодыкѣ", гдѣ перечисляетъ всѣ сочиненія Сковороды, которыя ему приходилось читать? Всѣ эти „недоумѣнные" вопросы являются относительно произведенія, изъ котораго приведены отрывки и которое возбуждаетъ наименьше сомнѣній. Что же сказать о другихъ сочиненіяхъ, которыхъ Срезневскій приводитъ одни только заглавія—ченикиво имя Христа, Грѣшники, Исповіьдь и попаян:е, Путь къ вѣчностщ Мракъ міра, Свѣтъ міра и т. п. И. И. Срезневскій не сдѣлалъ изъ нихъ никакихъ извлеченій, ни слова не говоритъ о содержаніи ихъ (даже не видно, имѣлъ ли онъ ихъ въ своихъ рукахъ) и вовсе не упоминаетъ о нихъ въ перечнѣ Сковородинскихъ трудовъ, напечатанномъ въ „Молодыкѣ" Можемъ ля мы, впредь до новыхъ находокъ, помѣщать ихъ въ число твореній Сковороды? Думаемъ, что нѣтъ. И. И. Срезневскій, перечисливъ извѣстные ему труды Сковороды, прибавляетъ: „я не упоминаю о другихъ, которыхъ не читалъ Значитъ вышеназванныхъ онъ не читалъ, а упомянулъ о нихъ по какимъ нибудь указаніямъ, оказав­шимся, быть можетъ, неточными.

Обращаемся теперь къ тѣмъ сочиненіямъ, выдержки изъ которыхъ дѣлаетъ Хиждеу. Мы уже останавливались на разборѣ статьи этого автора и видѣли отношеніе его къ текстамъ. Отношеніе это было до­вольно свободное: Хиждеу перепутывалъ въ цитатахъ памятники, подновлялъ языкъ и кое гдѣ измѣнялъ и дополнялъ текстъ,—въ этомъ заключалась его реставрація;—но онъ, какъ намъ кажется, не сочинялъ завѣдомо текстовъ, въ чемъ его упрекаетъ И. И. Срезневскій. Онъ могъ самъ впасть (и по всей вѣроятности действительно впалъ) въ ошибку, приписавъ Сковородѣ кое какія сомнительныя сочиненія и не давъ намъ возможности самимъ судить о принадлежности ихъ Сковородѣ. Съ нимъ повторилось въ исторической работѣ то, что съ И. И. Срезневскимъ случилось въ этнографической, и причина была одна и та же—сильное увлеченіе своимъ сюжетомъ и его героемъ. Несомнѣнно, что Хиждеу черезъ чуръ увлекся Сковородой и въ осо

Молодыкъ на 1844й г. стр. 240.

66

бенности сближеніемъ его съ Сократомъ — и это должно было заставить его отнестись съ полнымъ довѣріемъ ко всѣмъ тѣмъ матеріаламъ, которые шли на встрѣчу его мысли; съ другой стороны его желаніе представить воззрѣнія Сковороды въ цѣльномъ видѣ „въ разсказѣ неожиданномъ и значительномъ также давало ему большую свободу въ пользованіи матеріаломъ, и этою свободою, какъ мы видѣли, онъ широко пользовался, можно даже сказать, злоупотреблялъ ею. О бывшихъ въ его распоряженіи рукописяхъ Сковороды онъ даетъ очень скудныя и недостаточный свѣдѣнія. Прежде всего нужно заме­тить, что онъ пользовался повидимому списками сочиненій Сковороды, а не подлинниками; но крайней мѣрѣ онъ ссылается только на нихъ Поясненія Хиждеу подъ часъ бываютъ нѣсколько странныя; вотъ, налримѣръ, что говоритъ онъ о неизвѣстномъ намъ сочиненіи Сково­роды.—Книжечка о любви до своихъ, нареченная Ольга православная. „Книжечка сія, замѣчаетъ (въ писъмѣ ко мнѣ) магистръ Кіевской Духовной Академіи Симеонъ Рудзинскій, есть новая рецензія прежде написанной книжечки о чтеніи священного писанія, нареченной жена Лотова: ибо въ первую болыиая половина дословно привнесена изъ послѣдней, и д5орма разсказа та же; но я отмѣчаю: основная мысль другая 2). Спрашивается, почему въ видѣ 1объясненія Хиждеу помѣстилъ письмо Рудзинскаго, съ которымъ онъ не согласенъ, а не свою собственную характеристику этого сочиненія? Рудзинскій говоритъ, что Ольга православная есть иная редакція Жены Лотовой, но въ сюжетахъ этихъ двухъ сочиненій нѣтъ ничего общаго; Жена Лотова трактуетъ исключительно о чтеніи свяпіеннаго писанія, а „Книжечка о любви до своихъ" должна была бы трактовать какъ, это видно изъ ея заглавія, да и дѣйствительно трактуетъ, какъ это видно изъ приведеннаго Хиждеу отрывка, о Руси, о любви къ оте­честву; спрашивается, какъ же можно было включить въ такой сюжетъ большую часть сочиненія о чтеніи священнаго писанія? Это для насъ неразрешимая загадка. Что касается содержанія и изложенія приведеннаго у Хиждеу отрывка, то онъ (въ особенности по формѣ) напоминаетъ намъ другіе труды Сковороды, но, кажется, что Хиждеу дѣлаетъ изъ него несоответственный выводъ: „вселенною для него (Сковороды), говоритъ онъ, была Русь святая, человѣчествомъ народъ русскій"; такого заключенія нельзя сдѣлать изъ даннаго отрывка: тамъ проводится идея того самаго начала двойственности, которое Сковорода видитъ вездѣ—начала вѣчности и плоти, горней Руси, гдѣ поселилась истинная премудрость „и долу, гдѣ видимъ мнящихъ себя

») Телескопъ, 1835 г. я. XXVI, стр. 21, 169. 2) Ibidem, стр. 156.

67

мудрецами, но это Гловацкіе безъ головы ). Впрочемъ судить о при­надлежности этого отрывка Сковородѣ по языку его трудно, потому что и здѣсь, какъ вездѣ, Хиждеу подновляетъ стиль; одно можно сказать, что находящіяся тутъ сравненія напоминаютъ Сковородинскія. О троякомъ (въ томъ числѣ и націоналъномъ) самопознаніи Сковорода училъ, по словамъ Хиждеу, въ своихъ трехъ трактатахъ—Наркисѣ, Асхани и 6 разговорахъ о внутреннем человѣкѣ, съ коими соединена имфонія о народѣ; 2) но въ первыхъ двухъ нѣтъ ничего такого, что приводитъ Хиждеу; следовательно, нужно полагать, что все это взято изъ 3го. Но что это за 6 разговоровъ о внутреннем человѣкѣ? Не есть ли это то самое сочиненіе, которое хранится нынѣ въ Императорской Публичной библіотекѣ, носитъ названіе „Правда вѣры" и заклю­чаетъ въ себѣ 6 частей или разговоровъ о душѣ человѣческой, т. е. о томъ же внутреннемъ человѣкѣ? Не его ли имѣлъ въ виду и Срезневскій, сдѣлавъ въ своей записной тетради, куда заносилось все касающееся Сковороды, слѣдующую отмѣтку: „нельзя ли добыть „Доказательства о безсмертіи человпмеской души, взятыя изъ намѣреній Божіихъ, сочиненіе Сковороды. Заглавія Сковородинскихъ трудовъ вообще не отличались устойчивостью и самъ Хиждеу приводитъ ихъ далеко не въ точномъ видѣ; нѣтъ ничего удивительнаго, при такихъ условіяхъ, что и „ СимдЗоніи божества, почерпнутыя изъ созерцанія природы въ минуты уединен1 я" (такъ называлась иначе „ Правда вѣры") превра­тились въ 6 разговоровъ о внутреннемъ человѣкѣ. Но если это такъ, то Хиждеу впалъ въ ошибку, принявъ эту рукопись за сочиненіе Сковороды, ибо она, какъ мы увидимъ далѣе, ему не принадлежитъ. Впрочемъ Хиждеу почерпнулъ свои выдержки даже не изъ этой ру­кописи (если только наша догадка о тождествѣ „6 разговоровъ" и .Правды вѣры" справедлива), а изъ симфоніи о народѣ, о которой мы уже рѣшительно ничего не знаемъ. На сколько основная мысль этой выдержки (идея національности) соотвѣтствуетъ вообще міросозерцанію Сковороды? Въ томъ то и затрудненіе, что эта мысль проводится только здѣсь, доказывается только тѣмя сочиненіями, которыми поль­зовался Хиждеу и которыхъ у насъ нѣтъ. Странно, что Сковорода не коснулся этого вопроса (хотя бы мимоходомъ) въ какихъ нибудь другвхъ своихъ сочиненіяхъ, для чего, конечно, было не мало поводовъ. Нельзя не обратить также вниманія на то обстоятельство, что Хиждеу старается видѣть въ Сковородѣ именно представителя національной идеи: нѣсколько выше, мы замѣтили, что онъ сдѣлалъ подоб­ный выводъ изъ такой цитаты, которая не давала права на подобное

J) Ibidem, 155 J56.

2) Ibidem, стр. 159161.

68

заключеніе. Нельзя не сопоставить съ этимъ одного мѣста изъ статьи Хиждеу, гдѣ прямо выражается его тенденція: „нужно ли прибавлять, говоритъ онъ, еще и то, что исторія рускихъ писателей должна быть русская, т. е. самодержавная, православная, народная?" ) Если мы вспомнимъ при этомъ, что и здѣсь Хиждеу приводитъ не подлинныя выписки изъ Сковороды, а только его мысли и при томъ, какъ онъ выражается, въ сводѣ (а мы знаемъ уже, что это значитъ), то дол­жны будемъ, къ истинному огорченію своему, оставить подъ болыпимъ сомнѣніемъ и этотъ матеріалъ. Признаемся, возбуждаетъ наше сомнѣніе и та молитва (Отче нашъ), въ которой Сковорода проситъ Гос­пода о дарованіи намъ Сократа. Она, по словамъ Хиждеу, находится въ предисловіи къ сочиненію Сковороды, которое носитъ такое заглавіе: „СодЗросина, сиріъчъ толкование на вопросъ: что намъ нужно есть? и на отвѣтъ: Сократа! „Уже это одно заглавіе (точнѣе говоря, 2я его часть) отзывается сочиненностью, дѣланностью; въ самомъ текстѣ мы встрѣчаемъ также странности: въ началѣ Сковорода проситъ о ниспосланіи Руси Сократа, 2) а вслѣдъ за тѣмъ говоритъ, что онъ самъ замыслилъ и пожелалъ быть русскимъ Сократомъ; 3) не говоримъ уже о томъ, что это послѣднее заявленіе отзывается какимъ то самомнѣніемъ и самоувѣренностью. 4) Подобное же впечатлѣніе произво­дить и выдержки изъ писемъ Сковороды къ извѣстному епископу Бѣлорусскому Георгію Конисскому гдѣ онъ проситъ, чтобы его не сравнивали съ Ломоносовымъ5). Сковорода, по словамъ Хиждеу, писалъ къ Конисскому два письма—одно изъ Нѣжина (1769 г. 29 іюля), а дру­гое изъ Бурлука (1789 г. 5 мая); это послѣднее будто бы имѣло характеръ автобіографіи и называлось такъ: „Помни послѣдняя, помню и исповпдуюся тебѣ, Господи" ). Опять чрезвычайно любопытное, но зага­дочное извѣстіе: могъ ли Сковорода писать къ Конисскому? Конечно, могъ, но писалъ ли—это другой вопросъ. Въ особенности сомнительнымъ представляется болѣе позднее письмо. До 60хъ годовъ Конисскій могъ еще сохранить связи со Сковородой (по Кіевской Духовной Академіи, которую онъ окончилъ въ 1743 г. и въ которой былъ сна­чала учителемъ піитики, съ 1747 г. префектомъ и профессоромъ

1) Телескопъ, 1835 г, ч. XXVI, стр. 11.

2) Отче нашъ, иже еси на небесѣхъ! скоро ли ниспошлешь къ намъ Сократа, который бы научилъ насъ найпервѣе познанію себя, а когда мы себя познаемъ, тогда мы сами изъ себя вывьемъ науку, которая будегъ наша, своя, природная.

3) До святится имя твое въ мысли и помыслѣ раба твоего, который замыслилъ умомъ и пожелалъ волею быть Сократомъ въ Руси, но земля Русская обширнѣе Гре­ческой и не то то легко будетъ ему скоро обхватить проповѣдью своею . (Ibiclem с. 23).

4) Ср. еще Ibidem, стр. 23—24 (лат. текстъ). ь) Ibidem, стр. 19—20.

6) Ibidem, стр. 166.

69

философіи, а съ 1753 до 1755 г. ректоромъ и профессоромъ богословія); ) но послѣ перехода на Могилевскую епархію всѣ его интересы сосредоточились на защитѣ православія въ польской Бѣлоруссіи внѣ предѣловъ Россіи. Нельзя не задать себѣ при этомъ вопроса, который былъ поставленъ уже И. И. Срезневскимъ—какимъ образомъ Хиждеу, проживая въ Харьковѣ, могъ достать бумаги Конисскаго? Правда, письма Сковороды обыкновенно списывались любителями, но такъ можно было поступать относительно той переписки, которая адресована была къ лицамъ, проживавшимъ въ Слободской Украйнѣ и ближайшихъ къ ней мѣстахъ; съ письмами же, адресованными къ могилевскому архи­епископу, поступить такъ было невозможно. Наконецъ, невольно прихо­дить въ данномъ случаѣ на память судьба другой рукописи, которую также связывали съ именемъ Георгія Конисскаго, но которая, какъ оказалось потомъ, не имѣла къ нему никакого отношенія—я разумѣю знаменитую „Исторію Руссовъ". Не связали ли и тутъ два популярныхъ имени (Конисскаго и Сковороды), чтобы придать больше вѣса самому памятнику? Къ сожалѣнію далѣе вопросовъ мы не можемъ идти, потому что ни одно изъ тѣхъ сочиненій, которыя Хиждеу приписываетъ Сковородѣ, до насъ не дошло. Но не странно ли, что ни на одно изъ нихъ никто и не натолкнулся послѣ Хиждеу? Соби­рались рукописи Сковороды для Петербургскаго изданія его сочиненій; собралъ много новыхъ рукописей Гр. П. Данилевскій—и въ числѣ ихъ не оказалось ни одной изъ тѣхъ, на которыя указывалъ Хиждеу; наконецъ, теперь мы предприняли систематическія поиски, которыя дали богатую жатву—и результаты въ этомъ отношеніи одни и тѣ же. Скажутъ, быть можетъ, что это дѣло случая, но очень ужъ важную роль играетъ здѣсь случай. Приходится сказать, что только случайно Хиждеу не отвѣчалъ и на тяжкія обвиненія, которыя высказывалъ печатно противъ него И. И. Срезневскій.

Мы произвели очень строгое слѣдствіе надъ Хиждеу и должны высказать такое заключеніе: не доказано, чтобы от, фальсифицщювалъ сочиненЫ Сковороды, но вѣроятно, онъ самъ былъ введенъ въ заблуждение; во всякомъ случаѣ приводимыя имъ выдержки изъ неизвіьстныхъ намъ сочиненій Сковороды, впредь до появленія но ыхъ данныхъ, должны быть признаны сомнительными и исключены из» научнаю обихода. Такимъ образомъ этими, сочинениями мы не можемъ пока пополнять списка тру­довъ Сковороды.

Третье дополненіе этого списка даетъ Г. П. Данилевскій: отъ Преосв. Иннокентія Борисова чрезъ посредство проф. Зеленецкаго онъ получилъ: Трагедокомедт (въ силлабическихъ стихахъ) 2) О бою

) Аскоченскаго, Кіевъ съ древн. его училищемъ Академіей, ч. 2я, стр. 119.

70

служеніи на небѣ 3) Небо состоишь изъ двухъ царствъ 4) О первомъ состоянги человѣка послѣ смерти; 5) Переводъ изъ Плутарха о добротѣ и злобѣ; отъ г. Алякринскаго (изъ Владиміра на Клязьмѣ)—6) разсужденіе Сфинксъ о древнемъ мудрецѣ Идипѣ и отъ Н. М. Бѣлозерскаго—7) одну пѣсню (Ахь ушли мои лѣта) ). Г. П. Данилевскій гово­ритъ, что онъ пользовался ими въ своемъ трудѣ; но это не вѣрно; изъ нихъ не приводится никакихъ выписокъ и вообще въ текстѣ книги больше о нихъ не говорится ни слова. Какъ же относиться къ извѣстію объ этихъ рукописяхъ? Г. П. Данилевскій называетъ имена, (въ томъ числѣ такое авторитетное, какъ преосв. Иннокентій), благодарить за присылку рукописей своихъ корреспондентовъ—очевидно, всѣ эти сочиненія действительно были въ его рукахъ; самъ онъ сдѣлалъ даже попытку составленія иолнаго списка сочиненій Сковороды; но и у него мы не видимъ строго критическаго отношенія къ рукописямъ; онъ не дѣлаетъ разницы между автографами и списками; слѣдовательно, и онъ могъ сдѣлаться жертвою ошибки. Впрочемъ, намъ кажетсн, что отно­сительно нѣноторыхъ изъ перечисляемыхъ имъ рукописей едва ли есть какое нибудь основаніе къ сомнѣнію, а именно—относительно перевода изъ Плутарха, трагедокомедіи и пожалуй послѣдняго разсужденія— Сфинксъ о древнемъ мудрецѣ Идипѣ (если только это не переводъ); въ перечнѣ самого Сковороды указываются переводы изъ Плутарха, но очевидно не всѣ, ибо въ концѣ прибавлено: et coetern; составленіе трагедокомедіи вполнѣ соответствовало бы литературнымъ вкусамъ Ско­вороды, вынесеннымъ еще изъ Кіевской Духовной Академіи. Надѣемся, что настоящее изданіе выэопетъ на свѣтъ и кое что изъ этихъ трудовъ.

Намъ бы слѣдовало еще сказать нѣсколько словъ о двухъ сочиненіяхъ, приписанныхъ, на нашъ взглядъ, неправильно Сковороде (Иравдгъ вѣры и Правилах нравоучительныхъ), но мы остановимся на разборѣ ихъ несколько позже, когда будемъ говорить о своихъ находкахъ рукописна го матеріала, «асающагося Сковороды.

Теперь же мы постараемся возстановить хронологію Сковородинскихъ трудовъ, такъ какъ вопросъ этотъ имѣетъ не маловажное значеніе въ литературной дѣятельности Сковороды, а между темъ не былъ совершенно затронуть въ предшествующей литературе.

Г. С. Сковорода началъ свою литературную дѣятельность составленіемъ „Разсужденія о поэзіи и руководства къ искуству оной" для Переяславской семинаріи; М. И. Ковалинскій прямо говоритъ, что онъ написалъ 2) это сочиненіе; слѣдователыю, здесь мы имѣемъ дѣло не

) Она приведена тутъ же цѣликомъ. 2) Настоящее изданіе стр. 3.

71

съ устнымъ изложеніемъ предмета, а съ рукописнымъ сочиненіемъ, ко­торое, къ сожалѣнію, не дошло до насъ; относится оно еще къ 50мъ годамъ XVIII ст.; въ которомъ году оно было составлено, сказать трудно, во всякомъ случаѣ до 1758 г., когда Сковорода проживалъ уже у Томары Не довольствуясь теоріей поэзіи, Сковорода давалъ и образчики собственнаго поэтическаго творчества, занимаясь составленіемъ стихотвореній, большая часть которыхъ вошла потомъ въ его „Садъ божественныхъ пѣсней. Такъ между прочимъ онъ сочинилъ въ 1758 г. стихотвореніе „Ахъ ты тоска проклята! О ддкучлива печаль", отходную пѣснь Гервасію Якубовичу и поздравительные стихи въ день рожденія сво­его ученика Василія Томары. Другія его стихотворенія относятся къ на­чалу 60хъ годовъ, а большая часть вовсе безъ датъ; но можно, ка­жется, сказать, что стихотворная деятельность Сковороды преимуще­ственно относится къ тому времени, когда онъ былъ учителемъ ши­тики въ Переяславскомъ, а потомъ въ Харьковскомъ коллегіумѣ; она вызывалась самою должностью его2), такъ какъ извѣстно, что препода­ватели піитики, согласно съ обычаями того времени, должны были и сами давать образцы своего искусства, и упражнять въ стихосложеніи своихъ слушателей. Друтимъ двигателемъ Сковороды въ этомъ направ­лены была его задушевная переписка съ М. И. Ковалинскимъ. На Ко­валинскаго Сковорода смотрѣлъ какъ на своего любимаго ученика, котораго онъ рѣшилъ посвятить во всю сокровищницу своихъ знаній и идей. И вотъ, ведя съ нимъ постоянную переписку, онъ нерѣдко евои письма сопровождалъ стихотвореніями, а иногда и прямо отправлялъ стихотворный посланія (преимущественно на латинскомъ языкѣ). Но такой оживленный обмѣнъ мыслей относится опять таки только къ началу 60хъ годовъ. Первымъ прозаическимъ произведеніемъ Ско­вороды былъ его курсъ христіанскаго добронравія, написанный въ 1766 году „для молодаго шляхетства Харьковской губерніи" („Началь­ная дверь ко христіанскому добронравно"), т. е. во время иребыванія его въ коллегіумѣ въ качествѣ наставника христіанскаго благонравія8). Впрочемъ та редакція, которую мы имѣемъ, относится къ 1780 году; въ этомъ именно году Сковорода передѣлалъ или, какъ онъ выражаетсяі „обновилъ" свой ) трудъ. Въ 1766 г. были составлены и его двѣ про­поведи, служившія введеніемъ въ курсъ. Оставивъ педагогическую деятельность въ Харьковскомъ коллегіумѣ и посвятивъ себя всецѣло страннической жизни въ качествѣ „учителя народнаго" (въ высшемъ и благороднвйшемъ смысле этого слова), получивъ возможность пре

Іі См. Ibidem, стр. 183 и 23—24. ) libidem, стр. 183.

даваться на досутѣ глубокимъ размышленіямъ, въ тиши уединенныхъ пасѣкъ, Сковорода занялся теперь составленіемъ серьезныхъ философскобогословскихъ трактатовъ. Первымъ или, какъ говоритъ самъ Сковорода, первороднымъ его трудомъ въ этой области былъ Наркисъ или разсужденіе о самопознаніи. „Сей есть сынъ мой первородный. Рож день въ седьмом десяткѣ вѣка сего", говоритъ о цемъ Григорій Саввичъ „Близь Харькова, пишетъ Ковалинскій, есть мѣсто, назы­ваемое Гужвинское, принадлежащее помѣщикамъ Земборскимъ, кото­рыхъ любилъ онъ за добродушіе ихъ. Оное покрыто угрюмымъ лѣсомъ, въ срединѣ котораго находился пчельникъ съ одною хижи­ною. Тутъ поселился Григорій, укрываясь отъ молвы житейской и злословій духовенства а). Оба извѣстія, какъ мы видимъ, совпадаютъ. Та­кимъ образомъ, сочиненіе Наркиса нужно отнести къ концу 60 годовъ прошлаго вѣка. Вотъ въ какой обстановкѣ началъ свою философскую дѣятельность Сковорода! Ученымъ кабинетомъ ему служила хижина, помѣщавшаяся возлѣ пасѣки; тишина этого уголка нарушалась только гудѣніемъ пчелъ и звуками его собственной флейты; вся его библіотека состояла изъ греческой или еврейской Библіи и, можетъ быть, нѣсколькихъ любимыхъ классическихъ авторовъ на латинскомъ и греческомъ языкѣ; пища была простая, деревенская, крестьянская; са­мая бумага, на которой писался трактатъ, находилась въ полномъ соотвѣтствіи со всею этой обстановкой. Въ нашихъ рукахъ имѣется та самая подлинная рукопись, надъ которою трудился Г. С. Сково­рода въ пасѣкѣ у Земборскихъ: это несколько тетрадокъ, писанныхъ на грубой, разношерстной, сѣрой и синеватой бумагѣ. Работалъ Г. С. Сковорода почти исключительно лѣтомъ. „Спѣшимъ про­извести, пишетъ онъ въ письмѣ къ свящ. Правицкому, пока есть время, ибо наступаетъ—вѣрнѣе стоитъ у дверей—враждебная музамъ зима. Скоро надо будетъ уже не писать, а руки грѣтьи 3). Эта обстановка работы бросаетъ свѣтъ отчасти и на самый характеръ трудовъ Ско­вороды—она свидѣтельствуетъ о ихъ самостоятельности; Сковорода, при такихъ условіяхъ, не могъ дѣлать выборокъ изъ сочиненій дру­гихъ писателей, а опирался съ одной стороны на Библію (свой основ­ной источникъ), а съ другой на результаты собственныхъ размышле­ние; онъ действительно философствовалъ въ полномъ смыслѣ этого слова. И такъ писалъ онъ не одного Наркиса, а большинство своихъ философскихъ трудовъ, если не всѣ. Тутъ же между гірочимъ у Зем­борскихъ онъ написалъ и второе свое сочиненіе на тему о самопознаніи Асхань. „Десять верстъ отъ Харькова, пишетъ самъ Сковорода

) Ibidem, 2е отд., стр. 1.

2) Настоящее издаиіе, стр. 24.

3) Письма Г. С. Сковороды къ свящ. Правицкому, стр. 16.

72

въ своемъ посвященіи этого сочиненія М. И. Ковалинскому, написалъ я сію книгу въ лѣсахъ Земборскихъ" Въ полномъ соотвѣтствіи съ этимъ находится и свидетельство Ковалинскаго. „Продолжая тамъ (у Земборскихъ) свое пустынножительство, говоритъ онъ, написалъ онъ другое сочиненіе, подъ именемъ: Книга Асхань, о познанги себя самого, которое приписалъ другу своемуи 2). Затѣмъ наиболѣе произво­дительными въ литературномъ отношеніи для Сковороды оказываются семидесятые годы.іВъ 1772 г. были написаны трактаты О древнемъ мірѣ и Бесѣда двое 8); въ 1774 г. были окончены составленіемъ „Харьковскгя баснии. Объ этомъ самъ Сковорода пишетъ слѣдующее: „въ седьмомъ десят­ке нынѣшняго вѣка, отставъ отъ учительской должности и уединясь въ. лежащихъ около Харькова лѣсахъ, поляхъ, садахъ, селахъ деревнчхъ и пчельникахъ, обучалъ я себе добродѣтели и поучался въ Библіи; при томъ, благопристойными игрушками забавляясь, написалъ полтора де­сятка басенъ, не имея съ тобою знаемости. А сего года въ селѣ Бабаяхъ умножилъ оныя до половины. Между тѣмъ какъ писалъ прибавочный, казалось, будто ты всегда присутствуешь, одобряя мои мысли и вместѣ онихъ со мною причащаясь. Дарую жъ тебе три десятка басенъ, тебе и подобнымъ тебе" ). Въ 1775 г. Г. С. Сковорода отправилъ къ Тевяшову свой второй трактатъ на тему о душевномъ мирѣ: первый онъ послалъ еще раньше6). Эти трактаты (Дружескій разговоръ о душевномъ мирѣ и Алфавитъ мира)—лучшіе его труды. Тому же лицу Сковорода посвятилъ и 3й выдающійся свой трудъ—Израгілъсігій змій, составлен­ный по свидетельству его въ 1776 г. 6). Къ 1780 г. относится сочиненіе „Жены Лотовой11, какъ это видно изъ посвятительна го письма

) Письмо къ М. И. Ковалинскому при Асхани; см. рукописи Моск. Румянцевскаго музея.

2) Настоящее изданіе, стр. 25.

3) О первомъ самъ Сковорода прямо говоритъ, что онъ написанъ въ 1772 г., а во второмъ онъ замѣчаетъ, что ему шелъ тогда пятидесятый годъ, а такъ какъ онъ родился въ 1722 г., то слѣдовательно, дѣло происходило въ 1772 г. Ibidem., стр. 45, 80.

4) Настоящее изданіе, стр. 151. Всев. Изм. Срезяевскій доказываетъ, что посвяти­тельное письмо, находящееся передъ рукописью „Харьковскихъ басенъ", относится не къ Панкову а къ свящ. Іакову Правицкому (см. его „Письма Г. С. Сковороды къ свящ. Я Правицкому стр. 5—7). Отдавая должное ссылкамъ на авторитетъ И. И Срезневскаго, мы тѣмъ не менѣе не можемъ не высказать нѣкоторыхъ недоумѣній. Можно ли довѣрять извѣстію Хиждеу, что письмо къ Аф. Панкову было отправлено въ 1762 г., если 2я часть этого извѣстія (что ему было послано три десятка басенъ) оказывается невѣрною? Я. Правицкій былъ священникомъ въ с. Бабаяхъ; какимъ же образомъ Г. С. Сковорода могъ писать ему письмо изъ Бабаевъ (см. настоящее изданіе, стр. 153)? Почему во всѣхъ письмахъ Григорій Саввичъ называетъ по имени своего друга Іакова, а тутъ просто говоритъ: любезный пріятель! Наконецъ, изъ текста письма можно замѣтить, что оно писано къ осутстьующему.

ь) Настоящее изданіе, 2е отд. стр. 112, 115;

) Ibidem, стр. 251, ср. также рукопись „Изр. Зм.ц, стр. 6я наобор.

74

самого Сковороды къ М. И. Ковалинскому „Въ самомъ открытіи намѣстничества Харьковскаго (а оно было открыто 29 сентября 1780 г.) пишетъ онъ, во время непрестаннихъ осѣннихъ дождей ,прогоняя скуку, написалъ я сію книжицу въ монастырѣ Сѣннянскомъ" ). Въ 1783 г. была написана „Брань архистратига Михаила съ сатаною"; такъ гласитъ надпись на подлинной рукописи Сковороды; 2) а къ 1787 г. относятся два похожія другъ на друга сочиненія—Еродій и Убоггй Жайворонокъ. „Проживая дни, пишетъ Г. С. Сковорода, въ предисловіи къ первому произведенію по оному Сираховскому типику: блаженъ мужъ, иже въ премудрости у мреть и иже въ разумѣ своемъ ггоучается святынѣ, размышляли пути ея въ ссрдцѣ своемъ и въ сокровенныхъ ея уразумитея, соплель я въ сіе 1787 лѣто маленькую илетеницу или корзинку, нареченную Благодарный еродій" 3). Вторая притча собственно только посвящена была Дискому въ 1787 г., а время ея составленія въ точности неизвѣстно 4) Въ концѣ восьмидесятыхъ годовъ былъ написанъ и ІІотопъ зміинъ, цолучивдіій впрочемъ такое названіе въ новой редакціи 1791 г. 5), а раньше налывавшійся „діалоюмь: душа и нстліьнный духъ" 6). Въ письмѣ къ М. И. Ковалинскому, приложенномъ къ этому сочиненно, мы находимъ слѣдующее любопытное признаніе самого Сковороды. „Я сію книжечку написалъ въ Бурлукѣ, забавляя праздность. Она украдена. Но я, напавъ на списокъ, исправилъ, умножилъ и кончилък 7). Это признаніе очень любопытно; оно свидѣтельствуетъ намъ во 1хъ о томъ, что Сковорода измѣнялъ и дополнялъ свои сочиненія, а во 2хъ служитъ доказательствомъ того интереса, какой имѣли къ рукописямъ его современники (дѣло доходило до воровства); она же объясняетъ намъ тотъ фактъ, что нѣкоторые автографы его имѣются нынѣ въ двухъ экземплярахъ. Въ 1790 г. (или немного ранѣе) Сковорода сдѣлалъ переводъ съ толкованіями сочиненія Плутарха „De tranquillitate animi" 8). Можемъ пожалуй еще только прибавить, что въ 1785 г. уже существовалъ діалогъ „Марко препростый" 9). И такъ мы собрали болѣе или менѣе точныя свѣдѣнія о времени составленія" 18 его ори­гинальныхъ трудовъ и одного переводнаго. Мы не знаемъ только,

h Предисловіе къ Женѣ Лотовой (письмо къ М И. Ковалинскому); рук. Моск. Рум. Музея.

2) Настоящее изданіе, 2 отд. стр. 193. а) Ibidem, стр. 217. ) Ibidem, стр. 237.

5) См рук. „Потопа Зміина" въ Моск. Рум. музеѣ.

) См. письмо Г. С. Сковороды въ Молодыкѣ на 1844й годъ, стр. 233.

:) См. письмо къ Ковалинскому при рук. „Потопа зміина" въ Моск. Рум. музеѣ.

8) См. рукопись въ Импер. Публ. библіотекѣ въ Петербургѣ.

9) См. Письма Г. С. Сковороды къ свящ. Я. Провицкому, изд. Вс. Изм. Срезнев­скимъ, стр. о.

74

слѣдовательно, когда были составлены тѣ его сочиненія, который до насъ не дошли (2 бесѣды Сіонъ и переводы). Наиболѣе важные труды были на­писаны Сковородой, какъ оказывается, въ 50—60 лѣтнемъ его возрастѣ; поэзіей же онъ занимался раньше, хотя иногда возвращался къ ней и въ зрѣлыхъ лѣтахъ (даже въ послѣднемъ десятилѣтіи своей жизни). Прежде чѣмъ перейти къ содержанію сочиненій Сковороды, необхо­димо отмѣтить одну черту ихъ чисто внѣшняго свойства—это неустой­чивость ихъ заглавій: иногда одно и то же сочиненіе носитъ два заглавія: Израильскій змій иначе называется Иконой Алкивіадской, діалогъ: душа и нетлѣнный духъ—Потопомъ зміинымъ, симфонія: аще не увѣси— Асханью, Неграмотный Марко—Маркомъпрепростымъ, Разіоворъ кольцо— Дружескимъ разюворомъ о душевномъ миріь, Книжечка о чтеніи священ­ною писангя—Женой Лотовой, Брань Михайлова съ сатаною— Бранью архистратига Михаила сгь сатаною о семг: легко быть благимъ, Алфавить мира — Букшремъ мира.

Мы видѣли выше, что Сковорода нерѣдко перерабатывалъ свои сочиненія; таково происхожденіе различныхъ редакцій и варіантовъ одной и той же редакціи; этимъ же объясняется и существованіе его автографов!» въ двухъ экземплярахъ; это послѣднее обстоятельство впрочемъ вызывалось еще и тѣмъ, что онъ посвящалъ, т. е. преподносилъ свои сочиненія разнымъ лицамъ—своимъ друзьямъ; отправляя одинъ экземпляръ, онъ долженъ былъ оставлять себѣ другой. Но иногда случалось и такъ, что самъ онъ оставался безъ оригинала, и даже безъ списка—тогда онъ прибѣгалъ къ своему другу священ­нику I. ГТравицкому, у котораго хранились почти всѣ его творенія, говоримъ „почти", потому что, по сознанію самого же Сковороды, одна рукопись его была завезена въ Крымъ безъ списка (О вожделѣніи богатства). Вотъ характерное сообщеніе Сковороды о своихъ рукописяхъ: (въ письмѣ къ М. И. Ковалинскому 1790 г.) „у друга нашего Бабайскаго іерея ;Іяк. Правицкаго всѣ мои творенія хранятся. По мнѣ бы они давно пропали. Я дивился, увидѣвъ у его моего Наркиса и симфонію—аще не увѣси. Я ее ожелчившися спалилъ въ Острогорскѣ, а о Наркисѣ на вѣки было забылъ. Просите у него. А я не точію апографы, но и автографы раздалъ, раздарилъ, расточилъ. Нѣсколько выше онъ сообщаетъ тому же Ковалинскому о посылкѣ къ нему списка „Израильскаго Змія" и при этомъ прибавляетъ, что списокъ этотъ онъ самъ было приготовилъ для свящ. Правицкаго. Изъ письма Г. С* * * Сковороды къ Правицкому 1785 г. видно, что Правицкій переписывалъ себѣ и новыя сочиненія Сковороды л) и просилъ о высылкѣ ихъ Григорія

) См. Молодыкъ на 1844й г., стр. 234; Письма Г. С. Сковороды къ св. I. Пра­вицкому, стр. 9.

75

Саввича ) Посылая „Жену Лотту о I. Правицкому, Сковорода прибавляетъ: „при перепискѣ повелѣвай наблюдать ортографію, паче же всѣ ея листы хранить отъ нечистоты". Тутъ видна забота о судьбѣ своей рукописи. А вотъ другой отрывокъ, свидѣтельствующій о томъ же: „чудно мнѣ, пишетъ Сковорода тому же свящ. Іак. Правицкому; вы, снится, мнѣ, переписали „Михайлову борьбу" и паки требуете? Обаче посылаю, негли обрящете, чего ваша перепись не образуетъ. Не медлите же много; обаче чрезъ невѣрныя руки—не! не! не! Mavolo apud te eam interire quam volutari manilus impioribus (т. е. я предпочитаю, что бы она погибла у тебя, чѣмъ вращалась въ нечестивыхъ рукахъ). Характерна эта боязнь „невѣрныхъ рукъ", показывающая, что у Ско­вороды было не мало литературныхъ враговъ, отъ которыхъ онъ ревниво оберегалъ свои рукописи.

Для того чтобы дать полное и вѣрное представленіе о литературной деятельности Г. С. Сковороды, необходимо хотя вкратцѣ указать темы и содержаніе всѣхь его трудовъ. Это можетъ предохранить насъ отъ какого нибудь односторонняго увлеченія, въ которое такъ легко впасть, имѣя дѣло съ такимъ писателемъ, каковъ былъ Сковорода. Ознако­мившись съ содержаніемъ всѣхъ его сочиненій, мы увидимъ, на какихъ темахъ онъ преимущественно останавливался, что его особенно инте­ресовало, какіе вопросы онъ считалъ со своей точки зрѣнія наиболѣе важными.

Многочисленныя сочиненія Сковороды дѣлятся по формѣ своей на двѣ группы: философскобогословскіе и литературные труды; къ первымъ принадлежатъ такіе трактаты какъ Наркисъ, Асхань, О древнемъ мірѣ, Бесѣда двое и т. п., ко вторымъ можно причислить—Садъ божест­венныхъ пѣсней, Харьковскія басни, притчи— объ убогомъ жайворонкѣ и благодарномъ еродіѣ и цѣлый рядъ его переводовъ, передѣлокъ латинскихъ и греческихъ авторов ъ—Цицерона, Плутарха, а также іезуита Гозія (Сидронія). Но необходимо при этомъ прибавить, что между этими двумя родами сочиненій существуешь только разница отно­сительно формы; по содержанію же своему всѣ оригинальныя сочиненія Сковороды, какъ богословскофилософскіе, такъ и литературные, близко подходятъ другъ къ другу; въ содержаніи каждаго изъ его литературныхъ произведеній лежитъ обыкновенно какая нибудь серьез­ная мысль.

Первыми богословскофилософскими сочиненіями Г. С. Сковороды были его трактаты Наркисъ и Асхань, посвященные одной и той же

) Отвѣчая на одну изъ такихъ просьбъ (о высылкѣ Жены Лотовой), Сковорода пишетъ: „прости, любезный, что солгалъ я прислать вамъ Жену Лотову. Весною хощу васъ посѣтись, аще Богу угодно, и привезу. Въ зимвнхъ трусостяхъ можетъ она по­теряться: тѣмъ не даю черезъ Гр. Юрьевича".

76

темѣ — самопознанію, вопросу, который нужно признать исходнымъ пунктомъ всего міровоззрѣнія Сковороды. Первый трактатъ такъ и назы­вается „разглаголъ о томъ: узнай себе ). Заглавіе Наркисъ взято Сковородою изъ древняго сказанія о юношѣ Нарцисѣ, который смотрѣлъ въ чистые, прозрачные воды источника, какъ въ зеркало, и влюбился самъ въ себя; такимъ образомъ, Наркисъ является симво­лом самопознанія—„его образъ благовѣститъ сіе: узнай себеі"

Онъ состоитъ изъ пролога, 7 разговоровъ и заключительной симфоніи. Въ прологѣ "дается объясненіе заглавію трактата (только что приведенное нами) и дѣлаются нѣкоторыя аллегорическія сопоставленія на тему о самопознаніи. Мой Наркисъ, говоритъ Сковорода, разженный любовью, истаялъ отъ пламени и преобразилсн сердцемъ въ чистый источникъ или, что тоже, въ солнце, ибо всякій является тѣмъ, чье сердце въ немъ: плоть ничтоже, духъ животворить. Въ разговорахъ участвуютъ трое лицъ,—Лука, его другь и сосѣдъ. Пер­вый разговоръ начинается съ заявленія друга, что не познать себя есть тоже, что потерять себя; по этому прежде всего необходимо сы­скать себя, ибо безъ этого всякій человѣкъ видитъ только свою тѣнь, а не главное; главнымъ же въ немъ является мысль, которая управ­ляешь тѣломъ и его членами. Лука соглашается съ этимъ и подтвер­ждает ь, что его глаза ничего не видятъ, если мысли его направлены въ другую сторону. Далѣе другь говоритъ, что видѣть въ мірѣ одну плоть значитъ быть идолопоклонникомъ, значитъ не имѣть вѣры, кото­рая одна свѣтъ во тьмѣ видитъ и, минуя видимость, усматриваетъ невидимое. Во 2мъ разговорѣ приводятся доказательства, что не только въ человѣкѣ, но и въ протчихъ тваряхъ первенствуетъ духъ: главными доказательствами являются здѣсь притчи или сравненія. Такъ между прочимъ приводится въ примѣръ старая въ Ахтыркѣ церковь; для того чтобы ясно представить ее себѣ, не достаточно видѣть одинъ кирпичъ ея и известку, а необходимо уразумѣть и планъ ея; такъ и въ травахъ, и въ деревьяхъ: ихъ производитъ духъ; такъ и во всей при­роде царитъ ДухъБогъ. Въ 3мъ разговорѣ выступаетъ новое лицо поселянинъ Филонъ, а Лука, оказывается, „прилѣпился" къ Сомнасу (представителю стараго богословія, противъ котораго вооружаетси Сковорода). Другъ доказываетъ, что для познанія плана міра необ­ходимо прежде усмотрѣть его въ самомъ человѣкѣ, въ ничтожной плоти человѣческой; тогда только мы не будемъ идти противъ Бога—при­писывать праху, тлѣнію то, что принадлежитъ Духу, а теперь мы оставляемъ Христа, все отняли отъ него, ибо пошли за тлѣннымъ, за тьмою. Въ новомъ 4мъ разговорѣ разрѣшались нѣкоторыя недоумѣнія, остав

) См. настоящее изданіе, 2е отд. стр. 1—44.

77

шіяся оть предъидущаго (напримѣръ, о томъ, какъ злые люди могутъ потерять свое сердце). Тутъ же представляется чрезвычайно простой и убѣдительный примѣръ въ доказательство превосходства духа надъ матеріей. „Въ природѣ, говорить другъ, то сильнѣе, что не показнѣе и далѣе говорится о воздухѣ, который не примѣтенъ, однако движетъ моря, гонитъ корабли, ломаетъ деревья, сокрушаетъ горыг всюду проникаетъ и все снѣдаетъ, а самъ остается цѣлымъ. Но мы еще меньше останавливаемся на томъ, что совершенно очищено отъ всего тѣлеснаго—на Богѣ—Духѣ. Но если человъкъ воспринялъ въ себѣ дуновеніе Господа, тогда прозрѣваетъ и начинаетъ вездѣ въ мірѣ и въ себѣ видѣть два начала — вѣчное и тлѣнное. Въ 5мъ отрывкѣ продолжается тотъ же разговоръ. Мы доселѣ безплотной невидимости, говоритъ другъ, не считали существомъ, теперь же напротивъ того видимость мы признаемъ мечтою и пустошью; мало по малу мы боремся противъ своего закоренѣлаго мнѣнія и новый взглядъ вдругъ, какъ молнія, можетъ освѣтить наше сердце; и опять повторяется, что преклоненіе передъ плотью есть идоло­поклонство и обида для Бога. Въ 6мъ отрывкѣ говорится, что Богъ есть въ каждомъ изъ насъ, „Богъ во плоти и плоть въ Богѣ, но не плоть Богомъ, ниже Богъ плотію", подобно тому какъ въ зернѣ дѣйствуетъ невидимая сила, дающая ему ростъ, такъ и въ человѣкѣ вѣрою можно увидѣть силу Божію. 7й разговоръ, гдѣ есть, новыя лица, посвященъ вопросу объ истинномъ человѣкѣ или воскресеніи. Даже для истиннаго познанія земнаго, необходимо познаніе вѣчнаго. „Начало премудрости—разумѣти Господа". „Взойти на эту гору Господню можно только при свѣтѣ евангелія Христова. Туда (и только туда) стремился Давидъ; это же значитъ и воскресеніе; проникнувъ въ самый центръ своего сердца, мы открываемъ тамъ истиннаго Бога человѣка. Въ заключеніе помѣщена симфонія, т. е. согласіе священнаго писанія со стихомъ—ріьхь: сохраню пути моя, еже не шрѣгиати языкомь моимь. Она объясняется слѣдующимъ уподобленіемъ: „какъ въ свѣтской музыкѣ одинъ тонъ безъ другого согласнаго не можетъ по­казать фундамента, а пріобщеніе третьяго голоса совершенную дѣлаетъ музыку, которая состоитъ вся въ троихъ голосахъ, межъ собою согласныхъ, такъ точно и въ Давидовыхъ гусляхъ одна струна сумнительна, если ее съ другимъ стихомъ не согласить. А при троихъ же свидѣтеляхъ совершенно всякійглаголъ утверждается". Повидимому впрочемъ эта симфонія приведена въ отрывкѣ; ибо начинается она такъ: „продолжай же притчу твою, Памво". И Памва продолжаетъ: „наконецъ тѣ два невольника пришли къ великимъ горамъ". Ока­залось, что они вступили въ пещеру—на путь Господскій и на разсвѣтѣ услышали хоръ, поющій—смертію смерть поправь; передъ ними

78

открылся чертогъ, озаренный утреннимъ свѣтомъ. Самая симфонія состоитъ изъ текстовъ Свящ. ішсанія, которые поясняютъ основной (рѣхъ...); тутъ все основано на аллегорическихъ сопоставленіяхъ, діалектическихъ и даже этимологическихъ толкованіяхъ. Въ объясненіе этого говорится: „Священное писаніе подобно рѣкѣ или морю. Часто въ томъ мѣстѣ глубина и самымъ ангельскимъ очамъ неудобозримая за­крывается, гдѣ по наружности показывается плохо и просто. Таково содержаше „первороднаго труда Сковороды.

Тому же вопросу о самопознаніи посвящено и другое сочиненіе Г. С. Сковороды—Асхань или симфонія съ симъ стихомъ: аще не увѣси самую тебе, о добрая въ женахъ, изыиди ты въ пятахъ паствъ и паси козлища твоя у кущей пастырскихъ ). Оно сопровождается посвятительнымъ письмомъ М. И. Ковалинскому, гдѣ дается между прочимъ объясненіе заглавію. Асхань—это дочь Халева, вшедшаго въ землю обѣтованную, значитъ красота; отецъ отдаетъ ее своему братаничу въ су­пружество за взятіе города Давира 3); она есть премудрость Божія, сокровенная въ глубинахъ Библіи. Эту то премудрость хочетъ извлечь изъ Библіи и Сковорода, и потому его трактатъ имѣетъ ближайшее отношеніе къ этой священной книгѣ, сообразно съ выставленнымъ имъ эпиграфомъ: пДухъ вся испытуетъ и глубины £ожіяи. Бесѣдующихъ лицъ здѣсь 7. Настоящій трактатъ не раздѣленъ на части, а представляетъ, въ противоположность первому, одну сплошную бесѣду. Поводомъ къ бесѣдѣ послужили библейскія картины, находившіяся въ бесѣдкѣ; одна изъ нихъ изображала именно Асхань, которую отецъ давалъ въ жены своему братаничу. Одинъ изъ собесѣдниковъ, увидѣвъ здѣсь же картину Рождества Христова, сказалъ: вотъ это наша, христіанская, а тѣ (вѣтхозавѣтныя) жидовскія. Возражая ему, Памва доказываете, что, кто знаетъ Моисея, тотъ знаетъ и Христа и наоборотъ: Моисей закрылся въ евангеліи, а евангеліе есть лѣторосль Моисеевыхъ книгъ. Мало того: кто хорошо позналъ хотя себя самого, тотъ уже узналъ и Христа. А узнавъ его, мы и преобразимся въ него, ибо все наше мертвенное будетъ этимъ уничтожено; мы тогда войдемъ въ родъ Христовъ, когда узнаемъ себя, ибо и онъ говоритъ: яаще не увѣси самую тебе, о добрая въ женахъ, изыйди ты въ пятахъ паствъ и паси козлища твоя у кущей па­стырскихъ. Какъ въ Моисеѣ, такъ и во Христѣ два начала—тлѣнное и нетлѣнное. Начало безначальное Богъ, сотворившій небо и землю, начало безконечное и само всему конецъ. О необходимости самопознанія гово­рить постоянно Священное писаніе; Сковорода приводить тексты, сопоставляетъ и объясняетъ ихъ. Моисей, познавъ себя, уничтожилъ

1) Рукопись Мос&ов. Румянц. музея.

2) Вся эта исторія изложена въ 14й и 15й гл. Іисуса Навина.

79

въ себѣ все плотское и потомъ самъ повторяетъ: внемли себѣ! Приво­дится цѣлый рядъ другихъ цитатъ, отождествляемыхъ съ этимъ—внемли себгь (это опять симфонія); все это толкуется аллегорически въ смыслѣ самопознанія, вхожденія въ свой внутренній храмъ Божій. Тутъ же объясняется глубокая разница между обрядомъ или церемоніей и его тайнымъ смысломъ; безъ этого же послѣдняго обрядъ напоминаетъ орѣхъ безъ зерна. Церемонія хороша и полезна, ибо она является тропинкою, могущею привести къ Богу, но болѣе всего нужна ми­лость, а не жертва. Съ этой точки зрѣнія толкуются и библейскіе разсказы о жертвоприношеніи (въ иносказательномъ, не буквальномъ смыслѣ). О тѣхъ, кои не возвышаются до этого высшаго, духовнаго пониманія Библіи говорится: „они на Библіи состарѣлись, не оставили ни стишка, ни словца, не оспоривъ его; имя твое, крестъ твой всегда у нихъ на грудяхъ, на губахъ, на одеждахъ, на стѣнахъ, на блюдахъ, на церемоніяхъ". Между тѣмъ рѣчь Библіи „отличнымъ течетъ образцомъ, не сходнымъ съ протчими писателями. Рѣчь Библіи подобна азіатской рѣкѣ, именуемой Меандеръ.., которая запутываетъ ходъ свой, какъ хоромы лабиринтъ... Она заимствуетъ отъ человѣка слова (напр., нога, рука, очи, домъ и т. п.); но сама она всегда поражаетъ въ самую тончайшую и главнѣйшую всего окружія точку..; она только человѣческими словами говоритъ, да не человѣческое; на человѣческой свирѣлькѣ да свою пѣсеньку поетъ, чтобы отвлечь насъ отъ дольней грязи и привесть ко внутреннему самопознанію. Вездѣ для доказатель­ства своей мысли авторъ пользуется сравненіями, подъ часъ чрезвы­чайно картинными; такъ онъ сравниваетъ человѣка съ деревомъ, а Библію съ пещерой.. Образцомъ аллегорическаго толкования Библіи можетъ служить, напримѣръ, слѣдующее мѣсто: „вся книга исхода сюда ведетъ, чтобы познать себе. Если исходы премудрости суть то исходы живота, видно, что исходитъ изъ Египта значитъ выходить отъ смерти въ животъ, отъ познанія въ познаніе, отъ силы въ силу, поколь явится Богъ Боговъ въ Сіонѣ"; и за тѣмъ слѣдуетъ цѣлый рядъ. частныхъ примѣровъ и сближеній на эту тему. „Страхъ Божій вводитъ во внутреннюю Библіи завѣсу, а Библія, тебе жъ самого взявъ за руку, вводитъ въ твой же внутренній чертогъ, котораго ты отъ роду не видывалъ. Настоящая жертва состоитъ не въ томъ, чтобы за­колоть Господу тельца, а въ томъ, чтобы заколоть въ себѣ грѣхъ; умилостивлять Его нужно этимъ тельцомъ, а не тѣмъ, что продается въ мясномъ ряду. „Узнай же себя; не броди по планетамъ и звѣздамъ; воротись домой; тутъ отецъ твой и тельцы твои; тутъ истина возсіяетъ отъ плоти тельца, а правда съ небесъ; тогда можно сказать: миръ имамы къ Ьогу; язычники видять одну плоть, а пророкъ, т. е. прозор­ливый (Аввакумъ) зоветъ мечтою всякую плоть". Таково въ общихъ

80

чертахъ содержаніе или, правильнѣе говоря, основная мысль этого трактата. Его чрезвычайно трудно изложить, благодаря массѣ примѣровъ, позаимствованныхъ изъ Библіи; онъ представляетъ изъ себя въ нѣкоторомъ родѣ какъ бы своеобразный комментарій къ библейскимъ повѣствованіямъ, которымъ Сковорода старается придать не букваль­ный, а внутренній смыслъ, примѣнителъный къ его основной мысли о самопознаніи. Онъ действительно хотѣлъ здѣсь оправдать свой эииграфъ: „Духъ вся испытуетъ—и глубины Божія". Тутъ видны огром­ное знаніе библейскихъ текстовъ и настойчивое желаніе проникнуть въ ихъ прикровенный смыслъ. Но читать это сочиненіе не только обыкновенному читателю, а и спеціалисту очень тяжело: до такой сте­пени оно заполнено цитатами и аллегоріями.

Къ двумъ трактатамъ о самопознаніи примыкаютъ два другихъ: Разглаюлъ о древнемъ мірѣ и Бесѣда двое. Любопытно посвятительное письмо М. И. Ковалинскому, находящееся при первомъ трактатѣ. „Мнози глаголютъ, что ли дѣлаетъ въ жизни Сковорода? Чѣмъ забавляется? Веселюся о Бозѣ Спасѣ моемъ... Вѣчная мати святыня кормитъ старость мою... Я во вѣки буду съ нею, а она со мною. Вся бо преходятъ, лю­безная же любовь—ни! Кратко рещи, се есть діатриба и типикъ моея жизни! Блаженъ мужъ, иже въ премудрости умретъ и иже въ разумѣ своемъ поучается святынѣ, размышляя пути ея въ сердцѣ своемъ и въ сокровенныхъ ея уразумитсяц. И действительно Сковорода въ разу­ме своемъ поучался Святыне, т. е. направлялъ свой умъ на вопросы ре л иг і и и духа; въ этомъ онъ видѣлъ центръ своей жизни; въ этомъ, по его мненію долженъ быть центръ жизни всякаго человека. Ты спрашиваешь,1 говоритъ онъ, обращаясь къ Ковалинскому, какъ 10 заповедями можно заниматься такъ долго; я же отвечаю, что ихъ стало бы и на Маѳусаиловъ векъ. Руководило же имъ въ этомъ слу­чае одно побужденіе, которое прекрасно выражается его же эпиграфомъ къ трактату: „Sola veritas est dulcis, viva, antiquissfma, cetera orauia sunt heri natus fungusa т. е. одна только истина пріятна, жи­ва и очень древняя, все же остальное есть вчера рожденный грибъ. Въ самомъ трактатѣ выясняется понятіе объ отношеніи древняго міра къ новому. Старый міръ находится вместѣ съ новымъ, совмещается съ нимъ, какъ тень съ ея деревомъ; нашъ ветхій, дряхлый міръ, подобно тѣни, непрестанно изменяется: то рождается, то исчезаетъ, то убы­ваешь; новый Господень веченъ, но второй отражается въ первомъ: въ немъ можно найти следы Божіи, мудрость Его обличающіе; такъ, напримѣръ, все мы являемся слабою копіею, тенью Богочеловека, Господней детины. Но видѣть того человѣка, котораго мы являемся тѣнью, можно только верою; вѣра есть око прозорливое, сердце чи­стое, уста отверстая; она едина видитъ светъ, во тьме стихійной све

81

тящійся; видитъ, любить и благовѣститъ нетлѣннаго человѣка Іисуса Христа Сына Божія. Философствовать нужно во Христѣ, а не во стихійной мертвенности: это будетъ пустая философія. Въ этомъ толь­ко и можетъ быть всеобщее счастье; оно требуетъ, какъ можно, боль­ше участниковъ и этомъ отличается отъ мірскаго, которое, будучи основано на тлѣніи, имѣетъ тѣсные предѣлы и ограниченный кругъ участниковъ. Вотъ этого то Богочеловѣка, котораго церемоніи явля­ются только слабою тѣнью, и хотѣлъ постичь апостолъ Павелъ. Въ доказательство этого приводится множество текстовъ. Его позналъ, говорить одинъ изъ разговаривающихъ Лонгинъ, и я малѣйшій. Тѣмъ самымъ онъ познался мнѣ, что невидимъ для меня. Не вижу его въ мертвыхъ, но тѣмъ самимъ вижу въ живыхъ. А видѣть въ стихіяхъ это значить не видѣть его, не знать его. Мы думали, что онъ мертвъ, но я, маленькая тварь, свидѣтель того, что онъ воистину живъ. Я искалъ его и нашелъ; о Немъ же трубить и позлащенная духомъ труба, т. е. Библія. Трактатъ заканчивается молитвою къ Богу о просвѣтлѣніи, да я воззрю, говорить Григорій, на міръ твой, на день твой и на человѣка твоего!"

Бесѣда, нареченная Двое опять таки трактуетъ одвухъ мірахъ— ветхомъ и новомъ, о двухъ началахъ—тлѣнномъ и вѣчномъ. Начи­нается она съ извѣстія о трехъ чудесахъ: одинъ пророкъ въ Евроггѣ Веремѣй открылъ сокъ, возвращающій юность; нѣкій докторъ меди­цины питался однимъ хлѣбомъ и водою и жиль безъ всякихъ болѣзней 300 лѣтъ; нѣкій калмыкъ имѣлъ такіе глаза, что видѣлъ дальше, чѣмъ другіе въ зрительную трубку. Одинъ изъ собесѣдниковъ Даніилъ на это замѣчаетъ: плюнь, голубчикъ мой, на Веремѣеву юность, на докторово тристалѣтіе и на калмыцкіе глаза. Все то не наше, что насъ оставляетъ. Одинъ умираетъ въ 30 лѣтъ, а другой въ 300, но если смерть есть не счастіе, то оба бѣдны. Не велика въ томъ отрада заключен­ному, что иныхъ черезъ 3 часа, а его черезъ 30 дней потащатъ на эшафотъ. Не дѣлай долготою ничего, что прекращается; не называй счастіемъ ничего, что опровергается; не люблю жизни, оканчивающейся смертью, и сама она есть смерть. Нельзя создать счастія на тлѣнномъ: одинъ хотѣлъ возгнѣздиться на капиталѣ и подъ старость сокрушился, другой на плотоугодіи—и постыдился; нельзя основаться и на юности и безболѣзніи, ибо и тутъ ждетъ сокрушеніе. Въ доказательство приводятся тексты и при этомъ о нихъ говорится, что они есть фи­гуры, мѣшечки на золото и шелуха для зерна Божія; это есть иносказаніе и истинная iroiTjotc, т. е. поэтическое твореніе. На стѣнахъ нарисованы были картины (напримѣръ, въ серединѣ моря камень, а на немъ птичка) они также толкуются символически, какъ указаніе на двойственный характеръ всего міра и человѣка; вездѣ двое—тлѣнное

82

и нетлѣнное;—тѣло и тѣло, человѣкъ и человѣкъ, двое въ одномъ и одно во двоихъ, нераздѣльно, но и не слитно, будто яблонь и тѣнъ ея, древо живое и мертвое, ложь и истина. Указавъ на это двойствен­ное начало въ жизни и человѣкѣ, авторъ вмѣстѣ съ тѣмъ открываетъ врата господни, ведущія въ новую страну, въ предѣлы вѣчности, и доказываетъ, что сдѣлатъся блаженпымъ не трудно. Трудно быть злынъ, говорить Наеманъ. Что нужнѣе царствія Божія? Въ трудныхъ дѣлахъ водворяется обманъ и суета, легкость же въ нужности, нуж­ность— въ сродности, сродность—въ царствіи Божіемъ. Что нужнѣе для человѣка, какъ дыханіе? И вотъ воздухъ вездѣ можно имѣть даромъ. Что необходимее для насъ какъ Богъ? И Онъ все собою заполняетъ! А что кому неудобное, то это значить не нужное. Одинъ язъ собесѣдниковъ говоритъ: если бы мнѣ дарили всю вселенную, я бы не взялъ; тѣло мое — маленькая кучка, да и то мнѣ скучно... Нужно быть причастникомъ не плоти, а духа, чтобы превратиться во Христа. Сердце—корень всего; всякій является тѣмъ, чье сердце у него; чело вѣкъ съ волчьимъ сердцемъ будетъ волкомъ, хотя бы у него лице было и не волчье, женская плоть не мѣшаетъ быть мужемъ муже­скому сердцу; храмъ Божій всегда останется храмомъ, какой бы у него не былъ видъ.

Найболѣе просто, удобопонятно и вмѣстѣ съ тѣмъ систематически свои взгляды на религію и христіанство Сковорода развилъ въ „На­чальной двери ко христианскому добронраеію, именно потому, что это было не спеціальное изслѣдованіе, а общій курсъ или, правильнѣе, конспектъ курса, читаннаго молодымъ дворянамъ, обучавшимся въ Харьковскомъ коллегіумѣ. Начинается она съ того положенія, которое доказывалось въ „Бесѣдѣ двое": благодареніе блаженному Богу, что нужное сдѣлалъ не труднымъ, а трудное не нужнымъ. Самое нужное для человѣка счастіе, а счастіевъ сердцѣ, сердцѣ—въ любви, любовь— въ законѣ Вѣчнаго. Что было бы тогда, если бы счастіе, самое нужное и любезное, зависѣло отъ мѣста отъ времени, отъ плоти и крови? Что было бы тогда, если бы счастіе заключилъ Богъ въ Америкѣ, или на Канарскихъ островахъ, или въ царскихъ чертогахъ, или въ богатствахъ, или въ чинѣ, или въ наукахъ или въ здоровьѣ? Тогда и счастіе и мы съ нимъ были бы бѣдны. А что же для насъ нужное? Боѵъ, котораго можно обрѣсти у себя въ сердцѣ. Весь міръ состоитъ изъ двухъ натуръ—видимой и невидимой; видимая—это тварь, а не­видимая это Богъ. Онъ всю тварь проницаетъ и содержитъ, всегда быль, есть и будетъ. Богъ назывался у древнихъ всемірнымъ умомъ, вѣчностью, судьбою я. т. п., а у христіанъ называется Господомъ Духомъ, Истиной, Умомъ и т. п. Всѣ народы признавали присутствіе въ мірѣ такой высшей Силы; это и есть вселенская вѣра. Этотъ блажен

83

нѣйшій Духъ весь міръ, какъ будто часовой механизмъ, часы на башнѣ, приводить въ движеніе; онъ, по своей волѣ, которая зовется всеобщимъ закономъ, управляетъ всѣми предметами и снова превращаетъ ихъ въ грубую матерію; это называется смертью. Этотъ всемірный умъ заботится и о человѣчествѣ: онъ даетъ народамъ науки и искусства; разлившись по всему корпусу политическаго организма, онъ дѣлаетъ его прочнымъ, мирнымъ и благополучнымъ; государство, будучи основано на немъ, бываетъ раемъ, домомъ Божіимъ; отдѣльный человѣкъ, основавъ на немъ свою жизнь, дѣлается благочестивымъ, онъ—душа всѣхъ нашихъ дѣлъ; раждаемся мы безъ него, но для него и превращаемся изъ звѣреи въ людей, способныхъ къ дружелюбному сожительству, милосердныхъ и справедливыхъ, воздержныхъ и разумныхъ; это образъ Божій, тайно на сердцѣ нашемъ написанный, дѣлающій сердце наше чистымъ источникомъ благодѣяній, несказанно его веселящихъ. Трудно проникнуть въ сіе неоцѣненное сокровище, потому что снаружи оно не казисто; оно подобно маленькому смоквенному зерну, въ которомъ закрылось цѣлое будущее дерево съ вѣтвями и листьями. Для лучшей примѣты его намѣчали разными символами; таилась, напримѣръ, эта божественная мудрость у евреевъ подъ священными обрядами ихъ (яденіемъ пасхи, обрѣзаніемъ и пр.); скрывалась она и въ библейскихъ исторіяхъ (напр., въ повѣсти объ Исавѣ и Іаковѣ, Саулѣ и Давидѣ), а потомъ, наконецъ, приняла на себя образъ Богочеловѣка (Христа). Какимъ же способомъ эта Премудрость родилась отъ Отца безъ матери и отъ Дѣвы безъ отца, какъ Она воскресла и опять къ своему Отцу воз­неслась, подробностями этого не интересуйся, ибо не тотъ вѣренъ Государю, кто въ тайны его старается проникнуть, а тотъ, кто волю его усердно исполняетъ... Вѣчная эта Премудрость во всѣхъ вѣкахъ и народахъ неумолчно продолжаетъ свою рѣчь, т. е. открываетъ себя; но только мы сами не хотимъ слушать ее. Но ее слушали еврейскіе пророки и исполняли ея волю; а Моисей, какъ будто снявъ планъ съ сего невидимаго Божія образа, положилъ его въ основаніе еврейскаго общества. По тогдашнему обычаю онъ начерталъ ее на каменныхъ доскахъ и такъ сдѣлалъ, что она, будто видимый человѣкъ, чувственнымъ голосомъ ко всѣмъ намъ рѣчь свою ведетъ; это и есть заповѣди или десятословіе. Заповѣди авторъ толкуетъ примѣнительно къ своей основной мысли о превосходствѣ вѣчнаго надъ тлѣннымъ. Любопытенъ комментарій его къ 5й заповѣди; ею, говоритъ онъ, опреде­ляются обязанности наши къ семьѣ; а вотъ кто отецъ твой и мать: будь, во 1хъ, вѣренъ и усерденъ государю, послушенъ градоначаль­нику, учтивъ къ священнику, покоренъ къ родителямъ, благодаренъ учителямъ твоимъ и благодѣтелямъ; въ основѣ же всей христіанской нравственности лежитъ милоеердіе къ ближнему и любовь къ Богу.

84

Но для того чтобы человѣкъ любилъ Бога, при его тѣлесномъ грубомъ разсужденіи, ему необходима еще вѣра и соединенная съ нею надежда. Въ основѣ заповѣдей лежитъ любовь; это вѣчный союзъ между Богомъ и людьми; .но эта любовь имѣетъ внѣшній видъ или признаки, называемые церемоніей; церемонія при любви или благочестіи есть тоже, что на зернахъ шелуха; сама по себѣ она—ничто. Нужно также отличать Законъ Божій отъ преданія; первый вѣченъ, а второй не вездѣ и не всегда; первый есть райское дерево, а второе— только тѣнь его; а у насъ нерѣдко принимали одинъ за другого. Грѣхи— это наши страсти, а имъ противоположно спокойствіе души или чистосердечіе, отъ котораго идутъ всѣ добродѣтели; кто имѣетъ такую душу, тотъ истинный христіанинъ. Это, такъ сказать, символъ вѣры Г, С. Ско­вороды; тутъ онъ даетъ намъ (въ краткомъ видѣ) сущность своего христіанскофилософскаго міросозерцанія, своей внутренней религіи. Здѣсь ясно видно, какъ философія у Сковороды органически слива­лась съ религіей; религія для него была философіей и философія религіей. Свой трактатъ Сковорода составилъ еще въ 1766 г.; къ этому же времени относятся и двѣ проповѣди его: 1) Убуждшеся видѣша славу ею и 2) Да лобжетъ мя отъ лобзангй устъ своихъ. Въ нихъ аллего­рически толкуется Преображеніе и Воскресеніе Христово. Очень харак­терно начало 1й проповѣди: „весь міръ спитъ, да еще не такъ спитъ, какъ о праведникѣ сказано: аще падешь, не разбіется... Спитъ глу­боко протянувшись... А наставники, пасущіе израиля, не только не пробуживаюдъ, но еще поглажяваютъ: „спи, не бойся, мѣсто хоро­шее, чего опасаться"? Никто не хочетъ проснуться, чтобы преобра­зиться во Христа, а только задаютъ себѣ вопросы: гдѣ онъ родился? Отъ какихъ родителей? Какъ давно? Тутъ и засыпаютъ, не подни­маясь выше. Почто о стихіяхъ состязаетесь, спрашиваетъ апостолъ Павелъ. О истинный нетлѣнный Израильскій Боже! Блесни свѣтомъ своииъ на насъ столько, сколько можетъ стерпѣть наше око, чтобы мы дѣйствительно воскресли и преобразились до самаго послѣдняго нашего волоса. „Любезные ученики (т. е. Христовы), такъ начинается 2я проповѣдь, не бойтеся, поднимайтесь дерзновенно къ тому, на ко­тораго лице не могли вы за ужасомъ смотрѣть на Ѳаворѣ". Не забы­вайте только ангельскихъ словъ: „нѣсть здѣ—возста; слова эти прямо приведутъ васъ къ славному истинному Богочеловѣку. Многіе ищутъ Его во владѣніяхъ Пилатовыхъ, во Іерусалимѣ, на Іорданѣ, въ Виѳлеемѣ, на Ѳаворѣ, между Тигромъ и Евфратомъ; иные— въ долгихъ моленіяхъ, въ постахъ, въ обрядахъ; другіе —на голубомъ небесномъ сводѣ, на солнцѣ, лунѣ, третьи—въ проповѣдяхъ, пророчествахъ, чудесахъ, бѣдности, аскетизмѣ; но не находятъ Его тамъ: нѣтъ Его тамъ—восталъ... Искали его и въ древности, но не находили.

84

Исходя изъ общихъ положеній, выраженныхъ въ „Начальной двери ко христіанскому добронравію, а также въ трактатѣ 9Асхань, Г. С. Сковорода развивалъ разныя стороны ихъ въ своихъ спеціальныхъ изслѣдованіяхъ, посвященныхъ Библіи; а таковыми были слѣдующіе его труды: 1) Израильскій зміщ 2) Жена Іотова1) и 3) Потопъ зміинъ). Всѣ три сочиненія посвящены разбору Библіи и представляютъ боль­шой интересъ для уясненія религіознаго міросозерцанія Сковороды. 1й трактатъ сопровождается замѣчательнымъ посвятительнымъ письмомъ Сковороды къ полковнику Тевяшову. Что такое жизнь? спрашиваетъ Сковорода и отвѣчаетъ, что она—сладость, веселіе сердца, которое даетъ стремленіе къ истинѣ. „Жизнь живетъ тогда, когда мысль наша, любля истину, любитъ выслѣживать тропинки ея и, встрѣтивъ око ея, торжествуетъ и веселится симъ незаходимымъ свѣтомъ. Поэтому „и высокихъ фамилій люди не только въ тяжбахъ, войнахъ, комерціяхъ, домостроительствахъ, художествахъ, но и въ самомъ первомъ пунктѣ, сирѣчь въ мысляхъ, до Бога касающихся, должны на­ходить истину, а противоборствовать суевѣрію". Конечно, люди не могутъ обойтись, безъ суевѣрій, говоритъ Сковорода, но пусть имъ предается непросвѣщенная чернь, а образованные, благочестивые люди должны прямо направляться на гору Божію, не уклоняясь ни въ право, ни въ лѣво,— ни въ сторону безбожія, ни въ сторону рабострастнаго суевѣрія. Сковорода сильно и рѣзко обличаетъ суевѣріе, которое вооружается противъ законовъ природы и само дышетъ нетерпи­мостью, называя всѣхъ несогласныхъ съ нимъ еретиками. Въ своихъ возраженіяхъ противъ чудеснаго элемента онъ исходить изъ того, что трудное не нужно, а нужное не трудно. Суевѣры пользуются Библіей, но, своимъ буквальнымъ пониманіемъ, не позволяютъ видѣть скрытаго въ ней высшаго смысла. Вся тварь (въ противоположность Богу) непостоянна и обманчива, но она поле слѣдовъ Божіихъ; поетому и въ Библіи за этими предѣлами таится и является, лежитъ и возстаетъ пресвѣтлая истина; она являетъ свое прекрасное око по лицу ея, посреди безчисленнаго множества тварей, какъ манна и снѣгъ. „Я въ сей книжечкѣ, говоритъ въ заключеніе своего письма Сковорода, представляю опыты, коимъ образомъ входить можно въ точный сихъ книгъ (т. е. Библіи, она же Израильскій змій) разумъ". Эпиграфомъ своимъ Сковорода взялъ изреченіе: испытайте писангй: та суть свидѣтельствующая о мнѣ. Весь трактатъ состоитъ изъ краткаго введенія, 17 главъ или, какъ они называются тутъ, предѣловъ и заключенія или катавасіи. Очень удачно введеніе, гдѣ разсказывается

) Рук. Моск. Рум. Музея. 2) Ibidem.

85

басня о пустынникѣ, ловившемъ всю жизнь свою птицу и искавшемъ начала въ 1001 шелковомъ узлѣ. Въ 1мъ предѣлѣ разъясняется смыслъ этой басни. Началомъ всего является Богъ или Вѣчность, ко­торый живетъ во всѣхъ веществахъ и напоминаетъ намъ смирную, но не уловляемую птицу. Во всѣхъ вещахъ можно усмотрѣть это на­чало (вѣчности), двигающее матерію: оно напоминаетъ компасъ или руль, приводящій въ движете большой корабль, или маленькую искру (пороха), разоряющую огромныя городскія стѣны; подобно имъ, оно въ немощи сила, въ мелочи величіе; оно начиная кончаетъ, а кончая начинаетъ или по древнему философскому изреченію unius interitus est alterius generatio (гибель одной вещи есть начало другой). Такимъ образомъ въ мірѣ собственно два міра—начало и тлѣнь, какъ яблоня и ея тѣнь—видимый и невидимый, живой и мертвый; но между ними та раз­ница, что древо жизни стоитъ и пребываетъ, а тѣнь умаляется, то прехо­дить, то родится, то исчезаетъ и есть ничто. Это единственное Начало въ разные вѣка, разные народы изображали фигурами и монументами (напримѣръ, кольцомъ, шаромъ, зміемъ, держащимъ въ устахъ свой хвостъ для указанія вѣчностя и т. п.). Но простой народъ (подлость), видя изваянные или нарисованные на почетныхъ мѣстахъ фигуры и не проникши въ тайно образуемое ими богоначаліе, ухватился за нич­тожную сѣнь образовъ и погрязъ въ ней. Отсюда произошло обожаніе тлѣнной природы человѣка и животныхъ, отсюда всѣ расколы и суевѣрія, отсюда идолопоклонство, т. е. поклоненіе плоти. На этомъ Началѣ основана вся Библія; оно является зерномъ, плодомъ, центромъ и гаванью ея. Въ Нпчалѣ бѣ Слово, и Слово бѣ къ Богу и Богъ бп» Слово; это значитъ, что Библія является монументомъ только од­ного Начала, и такъ какъ она сдѣлана для Бога, то и сама стала Богомъ; въ мракѣ ея образовъ таится пречистое, пресвѣтлое, живое. Дальнейшее повѣствованіе книги Бытія Сковорода толкуетъ такъ, что мірозданіе касается не дѣйствительнаго міра, а только символическаго (т. е. Библіи). Да будетъ свѣтъ—это значитъ: пусть солнеч­ный свѣтъ будетъ фигурою Божественнаго свѣта; и такъ вдругъ сол­нечный свѣтъ надѣлъ блистаніе славы Божіей и образъ ипостаси его и тлѣнь свѣтила сего сдѣлалась солнцемъ правды; это и есть чудо творенія — сдѣлать изъ тлѣни величіе. Вся Библія полна фигуръ и символовъ и самый короткій ея разсказъ заключаетъ въ своемъ узлѣ памятникъ вѣчности, какъ зерно, какъ луна отражаетъ свѣтъ солнца по всей землѣ. Авторъ представляете нѣсколько примѣровъ такого именно объясненія библейскихъ выраженій и извѣстій, напримѣръ: совершишася небо и земля, почи въ день 7й отъ дѣлъ своихъ, о Захаріевскомъ свѣщникѣ, о снахъ фараоновыхъ, о жертвѣ Авраамской, о семи хлѣбахъ, о плащаницѣ, ниспущенной Петру, о лѣстницѣ

ХС

Іакова; вездѣ онъ видитъ число 7, толкуетъ его какъ Божію седмицу„Узнавъ день, говоритъ онъ, у.шаешь седмицу, узнавъ ее, узнаешь всю книгу Бытія и протчія книги Библіи. Библія—огромный непро­ходимый лабиринтъ; и хотя ты не всякую дверь можешь здѣсь от­крыть, но уже знаешь, что подъ этою печатью таится Божье сокро­вище; ты имѣешь въ своихъ рукахъ отньгаѣ Аріаднину нить, которая выведетъ тебя изъ закоулковъ на чистое пространство. Начало это— Христосъ. Ради него гремитъ весь громъ библейскихъ облаковъ. Всего въ Библіи дознаться нельзя, да и не нужно: къ чему стараться все высмотрѣть по этихъ Соломоновскихъ садахъ и домахъ? Когда ты узналъ рѣшительно все, тогда ты уже перестаешь удивляться, является пресыщеніе, скука и уныніе; не все ли равно, что 100О фигуръ, что 1000000 ихъ? Если же чего не понимаешь, закричи съ Варухомъ: „какъ великъ домъ Божій"! Моисей между прочими фи­гурами позаимствовалъ у египтянъ и фигуру змія, выражающую Божію премудрость. Библія есть змій, но онъ только подножіе Божіэ; въ ней одно на лицѣ, а иное въ сердцѣ; эта Израильская икона на­поминаетъ Алкивіадскую, называемую по гречески EiXyjvoc: она съ лица была шуточная, а внутри сокрывала великолѣпіе Божіе; и тутъ мы находимъ подъ простотою мудрость, во плоти Бога; это тсоіта, т. е. поэма и Моисей—поэтъ.

Мы должны были изложить содержаніе этого памятника въ его полномъ видѣ, иначе для общей оцѣнки воззрѣній Сковороды недоста­вало бы чрезвычайно важнаго и характернаго матеріала и въ резуль­тат могло бы получиться одностороннее и невѣрное освѣщеніе (въ настоящемъ изданіи мы печатаемъ только отрывокъ изъ „Израильскаго Змія"). Такія же побужденія заставляютъ насъ нѣсколько подробнѣе остановиться на содержаніи двухъ другихъ его трактатовъ, кото­рые также посвящены Библіи, но не вошли въ настоящее изданіе сочиненій Сковороды. „Книжечка о чтеніи Священнаго Писангя или Жена Лотова" — сравнительно неболыпаго объема и, по признанію самого Сковороды, не вполнѣ законченная. При ней мы находимъ посвяти­тельное письмо М. И. Ковалинскому, въ которомъ проводится мысль о вѣчности. Безпамятнымъ нужно назвать, говорится тутъ, богослова, забывшаго о вѣчности. Авторъ иронизируетъ надъ такимъ книжникомъ „спящимъ на Библіи". Что веселитъ твою память, обращается авторъ къ книжнику. „Радуга въ облакѣ, красавпца въ зеркалѣ, а прекрасный Наркисъ мой—міръ сей видимый, во очахъ моихъ, будто въ двоихъ зеркалушкахъ, смотритъ на себя, хмурится и любуется самъ собою непрестанно... А сверхъ сего ничего ли тебѣ на память не приходить, спрашиваетъ авторъ. Значитъ ты ничего не помнишь, потому что все твое и весь твой всдоръ (хаосъ) торчитъ подъ носомъ

87

твоимъ. Вся твоя рухлядь, весь болванъ твой, міръ сей лежитъ на очахъ твоихъ, гнѣздится въ твоихъ зѣницахъ... Пожайлуста проснисьГ Не весь погружайся въ землю! Истинная память заключается въ томъ, чтобы признать, обнять и принять въ зерцало памяти ту святыню; которая утаена, т. е. удалена отъ тлѣнія. „Святыню вѣра водитъ, на­дежда надѣется, любовь объемлетъ сердцемъ, а память памятуетъ", все это одно и тоже, что вѣчность. Міръ сей есть дымъ вѣчности, а Библія стези ея; ты въ нихъ только погрузился, а нужно знать, куда они ведутъ. Библейская Жена Лотова есть тоже слѣдъ, ведущій „горѣ", но и гора есть только слѣдъ Божій, ведущій на небесный Сіонъ. Проходить это великое и пространное море (Библію) нужно подъ руководствомъ истинныхъ богослововъ, а таковыми были, напримѣръ, Василій Вел., Іоаннъ Златоустъ, Григорій Назіанзинъ, Амвросій, Августинъ, папа Григорій Вел. и симъ подобные. Начало есть Богъ и отъ него должны исходить всѣ наши дѣла. Богословіе есть искоренеше злыхъ мыслей, ибо въ человѣкѣ два начала—плотское и Божье. Но наука, какъ и пища, требуетъ любви; поэтому нужно поз­накомиться съ этими руководителями и избрать изъ среды ихъ преи­мущественно кого либо одного; у всѣхъ у нихъ хорошій вкусъ, но раз­ный. Идя за ними, необходимо совершенно освободиться предварительно отъ ходячихъ старинныхъ мнѣній и, подобно Израилю, ничего не брать съ собою отъ разореннаго Іерихона. Чтеніе Библіи представляетъ страганыя опасности, по словамъ блаженнаго Августина. „Коль многихъ погубила грязь (т. е. буквальный смыслъ) Лотова піанства; безчисленныхъ растлилъ ядъ Давидова прелюбодѣйства, а въ старости его мнимый духъ дѣволожства. Не менѣе яда въ повѣстяхъ о сынѣ его. Слышавъ о Іезекіиной болѣзни, раздражаемъ страхъ смертный и наше суевѣріе... Отсюду то уповаемъ на плоть и кровь святыхъ, надѣемся на тлѣнь и клятву, обожаемъ вещество въ ладонѣ, въ свѣчахъ, въ живописи, въ образахъ и церемоніяхъ, забывъ, что кромѣ Бога ничтоже благо и что всякая внѣшность есть тлѣнь и клятва. Кратко сказать, вся Библія преисполнена пропастей и соблазновъ". Не всякій, подобно Самсону, раздеретъ пасть этого льва и найдетъ тамъ въ горькомъ сладкое, въ жесткомъ—нѣжное, въ ядѣ—ядь, въ смерти—животъ. Читать нужно въ мѣру. „Когда нашъ вѣкъ или наша страна имѣетъ мудрыхъ мужей гораздо менѣе, нежели въ другихъ вѣкахъ и сторонахъ, тогда виною сему есть то, что шатаемся по безчисленнымъ и разнороднымъ книгъ стадамъ, безъ мѣры, безъ разбору, безъ гавани. Скушай одно со вкусомъ—и довлѣетъ. Нѣтъ вреднѣе, какъ разное и безмѣрное. Пиѳагоръ, разжевавъ одинъ треугольникъ, сколько насы­тился... Разжуй одну преславную славу—и во многія обители Божьяго сего лабиринта отверзется тебѣ входь и исходъ. Поминайте жену

88

Лотову. Это не значитъ вспомнить только, что у Лота была жена; это значитъ размыслить, куда ведетъ она, это значитъ простираться съ Лотомъ на горняя. Двѣ стороны имѣетъ Библейное море; на нашемъ берегу и пустыя колосья, и худыя коровы, а на томъ и колосья полныя, и юнипы избранныя: туда нужно стремиться. Тамъ общество любви, любовь въ Богѣ, а Богъ въ обществѣ. „Въ этой горней республикѣ все новое: новые люди, новая тварь, новое твореніе. Не такъ какъ у насъ подъ солнцемъ, все ветошь ветошей и суета суетствій... Второе рожденіе бываетъ не тогда, когда Содомскій человѣкъ изъ плоти и крови и будто изъ бренія и грязи горшокъ зиждется, слѣпливается, образуется, стоитъ, ходитъ, сидитъ, машетъ, очи, уши, ноздри имѣетъ, шевелится и красуется, какъ обезьяна, болтаетъ и велеречитъ, какъ римская цитерія, чувствуетъ, какъ кумиръ, мудрствуетъ, какъ идолъ, осязаетъ, какъ преисподній кротъ, щупаетъ, какъ безъокій, гордится, какъ безумный, измѣняется, какъ луна, безпокоится, какъ сатана, на­учится, какъ паучина, алченъ, какъ песъ, жажденъ, какъ водяная болѣзнь, лукавъ, какъ змій, ласковъ, какъ крокодилъ, постояненъ, какъ море, вѣрный, какъ вѣтеръ, надежный, какъ ледъ, разсыпчивъ, какъ прахъ, исчезаетъ, какъ сонъ; сей всякъ человѣкъ ложный—сѣнъ, тьма, паръ, тлѣнь, сонъ... Духовный же человѣкъ есть свободь. Въ высоту, въ глубину, въ широту летаетъ безпредѣльно. Не мѣшаютъ ему ни горы, ни рѣки, ни моря, ни пустыни; провидитъ отдаленное, прозираетъ сокровенное, заглядаетъ въ преждебывшее, проникаетъ въ будущее, шествуетъ по лицу океана, входитъ дверемъ заключеннымъ. Очи его голубины, орлія крыла, еленья проворность, львиная дерзость, горлична вѣрность, пеларгова благодарность, агнцовъ незлобіе, быстрота соколья, журавляя бодрость. Тѣло его адамантъ, смарагдъ, сапфиръ, іасписъ, ѳарсисъ, кристаллъ и анѳраксъ. Надъ голо­вою его летаетъ седмица Божіихъ птицъ: духъ вкуса, духъ вѣры, духъ надежды, духъ милосердія, духъ совѣта, духъ прозрѣнія, духъ чистосердечія1). Гласъ его—гласъ грома, нечаянный какъ молнія и какъ шумящій бурный духъ". Богъ послалъ Его на землю людямъ, но мы раздѣлили только между собою его ризы. А онъ и въ насъ, въ на­шей плоти, будто свѣтозарная искра въ кремнѣ, утаился и явится на послѣдокъ въ свое время, какъ источникъ въ безводной пустынѣ. „Когда въ Божіихъ книгахъ читаешь—пьянство, наложничество, амуры и подобное, не мѣшкай на сихъ улицахъ; вѣдь Библія не къ симъ улицамъ, а только черезъ нихъ ведетъ въ горнія страны. Духъ вся испытуетъ и глубины Божія. Духъ чистый написалъ Библію; по

) Оказывается, что нѣкоторыя изъ своихъ выдержекъ Хиждеу взялъ отсюда, между тѣмъ какъ ссылается на соч. „Ольга православная"; ср. Тел., ч. ХХТІ, стр. 155156.

XCII

этому понимать ее нужно духовно. Частицы разбитаго зерцала едино все лицо изображаютъ. А разнообразная премудрость Божія въ различныхъ, стовидныхъ, тысящеличныхъ ризахъ, въ царскихъ и сельскихъ, въ древнихъ и нынѣшнихъ, въ богатыхъ и нищихъ и самъгхъ подлыхъ (бѣдныхъ) и смѣшныхъ одеждахъ, аки крынъ въ терши, сама собою все украшая, является едина и тажде. Мудрый мало ѣстъ, носовкусомъ; и истинную мудрость Сковорода отличаетъ отъ той учености (богословской), которая сосредоточила свое вниманіе на тлѣни; нужно быть книжникомъ, научившимся Царствію Боною. „На что намъ родословія историчная? На что мѣстоположенія тлѣннаго рая? Кую душѣ нашей пользу принесетъ форма и мѣра Ковчеговская? Къ чему исцѣленіе плотское? Къ чему воскресеніе тлѣнное, паки вътлѣнь обращающееся?... Сіи то спорятъ о происхожденіи Духа, о сакраментахъ, о вѣрѣ, о церемоніяхъ, о ангелахъ, о мукахъ, о блаженствахъ и пр.

„ Потопъ зминъ" начинается прекрасной басней о слѣпомъ и зрячемъ (1я глава). Оба они вошли въ Соломоновъ храмъ и въ то время, когда зрячій наслаждался открывшимся передъ нимъ зрѣлищемъ, слѣпой сказалъ: я не вижу ничего хорошаго въ этомъ храмѣ. „О бѣдный! Вскричалъ зрячій, пойди домой и вырой зѣницы твои, погребенныя въ твоемъ мѣху, и принеси ихъ сюда. Тогда обновится для тебя сей храмъ и почувствуешь услаждающее тебя блаженство". Затѣмъ во 2й главѣ идетъ бесѣда между душою и нетлѣннымъ духомъ. Храмъ это міръ нашъ, но онъ состоитъ изъ трехъ міровъ—великаго или обитательнаго, состоящаго въ свою очередь изъ безчисленнаго множества другихъ міровъ, и двухъ частныхъ или малыхъ: микрокосма или человѣка и символичнаго міра или Библіи; называется же она символическимъ міромъ потому, что въ ней собраны фигуры небесныхъ, земныхъ и преисподнихъ тварей, дабы онѣ были монументами, ведущими мысль нашу въ понятіе вѣчной натуры, скрытой въ тлѣнной такъ, какъ рисунокъ въ краскахъ своихъ. Вырыть погребенныя въ мѣху зѣницы значитъ прежде всего узнать самого себя, прозрѣть въ тѣлѣ своемъ таящуюся въ немъ вѣчность и вырыть ее, какъ будто искру въ пеплѣ. Эта искра откроетъ заклю­чающееся въ нихъ начало вѣчности. Богъ и вѣчность есть одно и тоже. Вѣчность есть твердь, вездѣ, всегда во всемъ твердо стоящая и всю тлѣнь какъ одежду носящая, всякаго раздѣленія и осязанія чуждая. Она то и есть истина и нетлѣніе. Свѣтъ премудрости тогда входитъ въ душу, когда человѣкъ два естества познаетъ—тлѣнное и вѣчное. Затѣмъ слѣдуютъ два примѣра о рисункѣ и циркулѣ и пріуроченіе ихъ къ человѣку. Люди,желающіе видѣть одно тлѣнное, это—безбожники; какъ толь­ко они присудили жизни тлѣніе, сейчасъ же отняли жизнь и силу отъ Бога, и какъ только отняли ее отъ Бога, сейчасъ же присудили тлѣнію. И недаромъ Платонъ называетъ ихъ подлостью, во мрачномървѣ

90

сидящею и ничего за сущую истину не почитающею, за исключеніемъ того, что ощупать и въ кулакъ схватить можно. Всѣ три міра состоять изъ двухъ естествъ, образующихъ единое—матеріи и формы. Эти фор­мы у Платона называются идеями, т. е. видами, образами. Они суть первородные міры нерукотворенные, тайныя веревки, поддерживающія преходящую сѣнь или матерію. Въ великомъ и въ малыхъ мірахъ ве­щественный видъ даетъ знать объ утаенныхъ подъ нихъ формахъ или вѣчныхъ образахъ. Такъ и въ символическомъ мірѣ (т. е. Библіи) со­брате тварей составляетъ матерію. Но Божье естество, куда знаменіемъ своимъ ведетъ тварь, есть форма, ибо и въ этомъ мірѣ есть матерія и форма, т. е. плоть и духъ, стѣнь и истина, смерть и жизнь. Напримѣръ, солнечная фигура есть матерія или стѣнь; но такъ какъ она означаетъ „положившаго въ солнцѣ селеніе свое", то вторая мысль есть форма и духъ, будто въ солнцѣ второе солнце. Солнце— это главная библейская фигура. Солнце есть храмъ и чертогъ вѣчнаго, а въ горницахъ тутъ же стулья, гдѣ Онъ субботствуетъ. Оно же— колесница, домъ ходящій. Вѣдь солнце есть огненный шаръ и никогда не стоитъ, а шаръ состоитъ изъ многихъ циркулей, будтобы изъ колесъ. И такъ, солнце есть не только чертогъ и вѣчно бродящая Авраамская Скинія, но и колесница, служащая нетлѣнному нашему Иліи, могущая возить вѣчное наше солнышко. Эти солнечный субботы, т. е, чертоги и покой Вѣчнаго, называются также седмицею ковровъ или юницъ и седмицею пшеничныхъ колосьевъ, а у Захарія седмицею очей. Эти слѣпыя и гадательныя очи сидящійх на херувимахъ открываетъ тогда, когда изъ внутри ихъ вѣчныя зѣницы, какъ изъ солнцевъ солнушки, начинаютъ блистать нетлѣннымъ Воскресенія свѣтомъ. Солнце есть первоначальная и главная фигура, но она имѣетъ безчисленное множество копій или второстепенныхъ фигуръ, только замѣняющихъ ее, напримѣръ, темница и Іосифъ, коробочка и Моисей, Адамъ. и Ева, ровъ и Даніилъ, плоть и Христосъ, китъ и Іона, ясли и младенецъ, гробъ и воскресшій и т. п. Въ 3й главѣ испытывается Божья сила нѣкоторыхъ мѣстъ Библіи. Здѣсь объясняется и заглавіе сочиненія. Змій есть фигура вѣчности; онъ свивается въ кольцо и когда возьметъ въ ротъ свой хвостъ, то нельзя найти въ немъ ни начала, ни конца; кромѣ того онъ имѣетъ очень острый взоръ, что видно даже изъ его имени (отъ греческаго слова Верхш ) смотрю, отсюда 8рахоѵ—прозор­ливый). Библія есть и Богъ, и змій, ибо въ одно и то же время она и духъ и плоть, мудрость и буйство, ковчегъ и потопъ. Затѣмъ, исходя изъ этого своего основнаго положенія о двойственномъ характерѣ бибЛейскихъ извѣстій, Сковорода представляетъ цѣлый рядъ

]) Т. е. собственно оёрхоцас.

xcv

примѣровъ „потопа зміина", т. е. невѣроятныхъ и невозможныхъ съ его точки зрѣнія событій, если ихъ понимать буквально; это очень рѣзкія мѣста, наломи нающія по своему характеру критику отрицательной философін XVIII вѣка, но съ тѣмъ глубокимъ отличіемъ отъ нея, что отрицаніе французскяхъ скептиковъ имѣло въ виду только отрицаніе, между тѣмъ какъ отрицаніе Сковороды приводило къ созиданію и одухотворенію; въ его глазахъ Библія—это болѣе чѣмъ священная книга, это основная, единственная книга познанія, это самъ Богъ, заговорившій образнымъ языкомъ къ людямъ. Примѣры Сковороды отно­сятся къ сотворенію міра. Исходя изъ пантеистическаго міровоззрѣнія, онъ недопускаетъ необходимости творенія. „Поколь яблонь, потоль съ нею тѣнь ея. Тѣнь значитъ мѣстечко, яблонею отъ солнца засту­паемое. Но древо вѣчности всегда зеленѣетъ. И тѣнь убо ея ни временемъ, ни мѣстомъ есть неограниченна. Міръ сей и всѣ міры, если они безчисленны, есть то тѣнь Божія. Она исчезаетъ изъ виду по части, не стоитъ постоянно и въ различный формы преобразуется, однако же никогда не отлучаясь отъ своего живаго древа и давно уже просвѣщенные сказали вѣсть сію: materia aeterna, вещество вѣчно есть, т. е. всѣ мѣста и времена наполнила". Сковорода вспоминаетъ, что въ исходѣ X вѣка ожидали конца міра—и это «ввергло Христову философію у язычниковъ въ крайнее презрѣніе и поруганіе". Тутъ же останавливается онъ на разборѣ другихъ частностей библейскаго повѣствованія о міротвореніи и вообще на чудесномъ элементѣ въ Библіи и также отрицаетъ ихъ; въ концѣ онъ напоминаетъ о тѣхъ людяхъ, ко­торые, ложно понявъ Библію, „выбодли себѣ соблазняющія очи и до­бровольно оскопили себя для Царствія Небеснаго или вдругъ въ огромномъ количествѣ сожгли себя (намекъ на нашихъ фанатиковъ—раскольниковъ); такія сей „Зміинъ Потопъи произвелъ ереси, суевѣрія, многовѣрія и разновѣрія. Въ 4й главѣ продолжается судъ надъ зміемъ, который стирается философскимъ или правильнѣе израильскимъ камнемъ. Но тутъ же авторъ заявляетъ, что судъ этотъ не долженъ быть „наглымъ", т. е. поспѣшнымъ. „Рыдаетъ мати, родившая дерзкагосына"; „опасно суди судъ Божій"; Библія —это сфинксъ; и далѣе, въ видѣ примѣра, Сковорода останавливается на вопросѣ о троичности Божества. По нашему человѣческому понятію, трое въ одномъ и одинъ въ троихъ быть не можетъ. Но въ Божествѣ это возможно. „Вижу говоритъ Сковорода, едино, а тое есть трое; вижу трое, а то едино, такъ какъ въ Писѳагоровомъ триугольникѣ, начертанномъ въ кругѣ, 3, 2 и 1 и тоже. Но и двое есть едино въ Библіи—духъ и плоть, Богъ и змій. За тѣмъ далѣе нетлѣнный духъ даетъ разъясненія еще нѣкоторымъ фигурамъ, при чемъ приводятся даже и филологическія толкованія названій (напримѣръ, слова столпъ), но вездѣ совѣтуется

92

при объясненіяхъ словъ вникать въ ихъ глубокій смыслъ „мудроствовать о Богѣ"; „не вельми будь любопытна говоритъ духъ душѣ, во ветошахъ и вретищахъ. Терминъ или гласъ есть вретище. Путь израильскій не къ нимъ, а черезъ нихъ ведетъ". Въ 5й гл. продолжается рѣчъ о злобѣ зміиной: душа скорбитъ о потопѣ зміиномъ, но Духъ указываетъ ей на 2 птицы, несущія ей радостную вѣсть спасенія, освобожденія отъ потопа, одна знаменуетъ собою Преображеніе Гос­подне, другая—Воскресеніе Его; но, прибавляетъ Духъ, не прикасайся къ нимъ, а только прійми отъ нихъ плоды: тогда онѣ вѣчно оста­нутся съ тобою. Слѣдующая 6я глава толкуетъ иносказательно Преображеніе Христово, а послѣдняя 7я—Воскресеніе. При внимательномъ чтеніи ихъ оказалось, что одна есть почти буквальное воспроизведете 1й проповѣди Сковороды, слуясащей введеніемъ въ курсъ христіанскаго добронравія, а другая—второй

Два трактата Сковороды (Дружескій разговорь о, дугиевномъ миргь и Ллфавить мира) посвящены одному и тому же вопросу практиче­ской философіи—въ чемъ заключается счастье человѣка.

Но прежде чѣмъ перейти къ изложенію содержанія перваго трак­тата, слѣдуетъ замѣтить, что онъ сохранился въ двухъ редакціяхъ ), которыя сильно разнятся другъ отъ друга; можно даже сказать, что это въ сущности два различный сочиненія; настолько они различны по характеру своему и изложенію. Первая редакція (носящая даже особое заглавіе—Кольцо) гораздо обширнѣе второй, отличается растя­нутостью и догматической формой изложенія; вторая—краткостью, не вмѣстѣ съ тѣмъ и богатствомъ содержанія, живостью изложенія и преобладаніемъ діалогической формьь Основная мысль автора гораздо яснѣе во 2й редакціи и потому мы остановимся на ней. Бесѣда на­чинается съ неправильныхъ опредѣленій счастія, которыя даютъ нѣкоторые изъ собесѣдниковъ; одинъ, напримѣръ, въ одно и тоже время хочетъ быть и высокочиновнымъ, и богатымъ, и разумнымъ, и ученымъ, и благороднымъ, и имѣть домъ, какъ въ Венеціи, и садъ, какъ во Флоренціи, и т. д.; ему отвѣчаетъ на это Григорій, что онъ со своими затѣями похожъ на вербу, которая въ одно и тоже время желаетъ быть и дубомъ, и кленомъ, и липою, и березою, и розою, и маслиною. Отсюда неудовлетворенность; найти же истинное счастіе могутъ только въ союзѣ другъ съ другомъ мудрость и добродѣтель; первая скажетъ, въ чемъ оно состоитъ, а вторая поможетъ достичь его. Этотъ союзъ мудрости и добродѣтели очень картинно иллюстри

) См. настоящее изданіе, 2е отд., стр. 175—182.

2) 1я болѣе обширная напечатана Московским чеювѣкоіюбивымъ обществом, а 2я издается нами.

хсѵп

руется баснею о слѣпомъ и безногомъ братѣ, которые сами по себѣ не могли двигаться и найти жилище своего отца Уранія. Но слѣпой посадилъ себѣ на спину безногаго брата и изъ двухъ людей составился одинъ человѣкъ. „Идетъ небывалый путникъ главнѣйшимъ путемъ, ни въ право, ни въ лѣво не уклоняясь, проходитъ стропотныя горы съ веселіемъ, поднимается на высоту мирнаго города, обливаеТъ его свѣтлый и благовонный воздухъ, выходитъ безмятежная толпа миромъ и любовью дышущихъ жителей, плещущи руками, ожидаетъ на крыльцѣ и пріемлетъ въ нѣдро блаженнаго объятія самъ ветхій деньми отецъ Ураній". Затѣмъ бесѣдующіе отвлекаются несколько въ сторону, пустившись въ объясненіе слово Богъ, но потомъ снова возвращаются къ рѣшенію вопроса о счастіи. Исходнымъ пунктомъ въ рѣшеніи этого вопроса ставится положеніе, что счастіе должно быть нѣчто такое, что доступно каждому, между тѣмъ богатство, знатность, даже здоровье доступны не всѣмъ; слѣдовательно, его нельзя при­вязывать ни къ чему временному, непостоянному, не всеобщему. Тутъ при этомъ удобномъ случаѣ разсказывается превосходная басенька о томъ, какъ старикъ со старухой добывали себѣ свѣтъ далеко за своимъ жилищемъ. Такъ и мы ищемъ себѣ счастіяпо сторонамъ, а оно внутри насъ, всегда съ нами. „Мы измѣрили море, землю, воздухъ, небеса, доискались въ лунѣ горъ, рѣкъ и городовъ, нашли неисчетное множество закомплетныхъ міровъ, строимъ непонятныя машины, засыпаемъ бездны... Боже мой! Чего мы не можемъ! Но то горе, что при всемъ томъ, кажется, чегось великаго не достаетъ. Нѣтъ того, чего и сказать не умѣемъ: одно только знаемъ, что не достаетъ чегось, а что оно такое, не понимаемъ". „Я наукъ не хулю, говоритъ Сково­рода, и самое послѣднее ремесло хвалю; одно то хулы достойно, что, на ихъ надѣясь, пренебрегаемъ верховнѣйшую науку—о своемъ счастіи, совершенно слѣпы въ экономіи собственнаго нашего внутренняго мірав, не желаемъ узнать себя и найти внутрь себя Царствіе Божіе. Да­леко мы ушли тутъ отъ древнихъ христіанъ; никто не хочетъ у насъ отрѣшиться отъ дѣлъ житейскихъ и вникнуть въ себя, чтобы обрѣсти такимъ образомъ душевный миръ, сердечное веселіе. Объ этомъ душевномъ мирѣ говорятъ апостолы и отцы церкви; онъ есть Христосъ Богъ Нашъ. Но на эту гору можно восходить только постепенно, ше­ствуя путемъ мира душевнаго, т. е. стремясь къ тому, чтобы быть всѣмъ довольнымъ. А чтобы достичь этого, нужно слить свою волю съ волей Божіей, сдѣлать Его волю своей собственной. Что тогда потревожитъ сердце? Все дѣлается по волѣ Божіей—но я съ нею согласенъ—и она уже моя воля. Что же можетъ тревонсить? То, что не возможно, то и не полезно, а, что нужно, то не трудно. Итакъ, счастіе есть нашъ душевный миръ, живущій въ согласіи съ Божьимъ. Чѣмъ

XCVIII

больше согласія съ Богомъ, тѣмъ больше душевнаго мира, тѣмъ боль­ше счастія. Но для, того чтобы взойти на самый верхъ, нужно совер­шенно очиститься отъ ходячихъ воззрѣній на счастіе и это очищеніе можетъ дать только святѣйшая Библія. Какая будетъ жизнь и душевный миръ, если нѣтъ Бога? А Богъ въ мысляхъ невещественныхъ и чистомъ сердцѣ! Трудно съ застарѣлыми мнѣніями бороться, да нужно для истиннаго счастія. Будемъ заботиться о всемъ необходимомъ для нашей матеріальной жизни, но первѣйшимъ нопеченіемъ нашимъ пусть будетъ забота о душевномъ мирѣ. Что пользы въ томъ, что пріобрѣтемъ цѣлый міръ, если потеряемъ душу? Между тѣмъ въ жизни именно такъ и бываетъ: одинъ скорбитъ о томъ, что не родился въ знат­ной семьѣ или съ красивымъ лицомъ, другой, что хотя онъ добродѣтеленъ, но его ненавидятъ, третій, что онъ можетъ теперь ѣсть обѣдъ только изъ 6 блюдъ и т. п. А между тѣмъ первые христіане поступали совсѣмъ не такъ (вспомнимъ, напримЬръ, апостола Павла). Въ концѣ трактата авторъ приводитъ цѣлый рядъ библейскихъ текстовъ и го­воритъ о своей любви къ этой священной книгѣ, но обѣщаетъ въ слѣдующемъ трактатѣ повести разговоръ „не библейскими укрухами, а другимъ образомъ". Второй трактатъ сопровождается посвятительнымъ письмомъ В. С. Тевяшову, гдѣ говорится о задачахъ труда („узнавъ безначальное начало, изъ нетрудныхъ начатковъ, оно будто изъ алфавита, побуждаетъ послѣдовать Богу въ связи съ внутреннимъ самопознаніемъ"). 2й трактатъ, такимъ образомъ, служитъ дальнѣйшимъ развитіемъ перваго: въ немъ разъясняется смыслъ той фразы, которая употреблена была въ первомъ: что значитъ отдаться въ волю Боэюгю? Это значитъ жить по натурѣ; но нужно слѣдовать не слѣпой натурѣ, а внутреннему своему блаженному Духу. Человѣкъ же идетъ противъ этого Духа, когда 1) входитъ въ несродную стать, 2) несетъ должность, противную его природѣ, 3) обучается, къ чему не рожденъ 4) дружитъ съ тѣми, къ коимъ не рожденъ. По­лезный трудъ можетъ быть только тогда, когда есть охота къ извѣстному занятію, а охоту даетъ природа; она есть мать охоты; она сильнѣе неволи; она дѣлаетъ трудъ пріятнымъ; но она же есть Духъ Святой, который живетъ въ человѣкѣ и къ голосу котораго этотъ послѣдній прислушивается, будучи предопредѣленъ Всевышнимъ къ тому, а не иному занятію; это и значитъ—Царствіе Божіе внутрь васъ есть; нужно слушаться его, а не собственныхъ стремленій, кото­рыя могутъ повести на ложный путь. Счастіе можетъ быть во всякомъ состояніи и должности, если только найти то, къ чему влечетъ природа; а безъ нея не осчастливятъ ни богатства, ни знатные чины... Съ Богомъ же всякій трудъ сладокъ, какъ это видно даже изъ иримѣровъ животнаго міра (пчелъ и т. п.). Не нужно во что бы то ни

94V

стало стремиться къ высшему званію или занятію, а къ природному, ибо безъ сродности все ничто. За тѣмъ слѣдуетъ несколько данныхъ или „окруховъ и крупицъ изъ языческой богословіи": говорится, что у грековъ и римлянъ также существовала вѣра въ натуру или сродность; но скоро этотъ родникъ мудрости засорился; и Аѳинянинъ временъ апостола Павла уже имѣлъ въ своемъ сердцѣ одно тлѣнное. „Зѣвали они на мірскую машину, но одну только глинку на ней видѣли. Глин­ку мѣряли, глинку считали, глинку существомъ называли такъ, какъ неискусный зритель взираетъ на картину, погрузивъ свой тѣлесный взоръ въ одну красочную грязцу, но не свой умъ въ невещественный образъ носящаго краски рисунка, или какъ неграмотный, вперившій тлѣнное око въ бумагу и въ чернило буквъ, но не разумъ въ разу­мвше сокровенный подъ буквами силы. У нихъ тое одно было исти­ною, что ощупать можно. Каждое мнѣнійцо—то ихъ божокъ, а каж­дый божокъ—то ихъ утѣшеньицо... Одно точію осязаемое у нихъ было натурою или физикою, физика—философіею, а все неосязаемое пустою фантазіею, безъмѣстными враками, чепухою, вздоромъ, суевѣріемъ и ничтожностью. Кратко сказать, все имѣли, все умѣли и все разумѣли; кромѣ мира душевнаго". И чувствуя, что имъ чего то главнаго недостаетъ, они устроили храмъ невѣдомому Богу. За это ухватился въ своей проповѣди ап. Павелъ и сталъ разгребать ихъ физическій пепелъ и находить въ немъ божественную искру. Далѣе разсказывается басня о котахъ, изъ которой видно, что въ мірѣ животныхъ также царитъ сродность. Потомъ идетъ картинное „изображеніе душевной тоски, грусти, скуки, происходящихъ отъ несродныхъ занятій: тогда душа ничѣмъ недовольна; гнусными кажутся сосѣди, постылыми за­бавы и разговоры, не милыми всѣ домашніе; лѣтомъ зиму, а зимою хвалитъ лѣто; хотелось бы ей возвратиться изъ старости въ юность; хулйтъ свой народъ и свои обычаи, ропщетъ на Бога и сама на себя гнѣвается; жить не можетъ и умереть не хочетъ. Сродность же или природа—это Божескій законъ внутри человѣка. Никого Богъ не обижаетъ, вливая въ каждаго его сродность: одинъ къ одному, другой— къ другому, сотый — къ сотому занятію устремляется и хотя бы оно было низкое, но если ему сродное, то этимъ самимъ и дѣлаетъ его счастливымъ; то, что ядъ, смерть для одной твари, жизнь и здравіе для другой. Отсюда естественный переходъ въ разговорѣ къ примѣтамъ нѣкоторыхъ сродностей. Авторъ приводитъ нримѣры, что уже въ дѣтствѣ обнаруживаются природный наклонности ребенка, и за тѣмъ останавливается спеціально на склонности къ земледѣлію, воинскому званію и богословію; всѣ званія почтенны, но требуютъ природнаго влеченія; наука только развиваетъ, но не созидаетъ спо­собностей; что слаже природному воину, спрашиваетъ Ермолай, какъ

95

воинское дѣло? Оберегать земледѣлъцовъ и купцовъ отъ внутреннихъ и внѣшнихъ враговъ, закалать обиду, защищать страждущую и без­оружную невинность, стоять за правду, которая является основашемъ общественнаго строя—что можетъ быть пріятнѣе этого? Еще болѣе требуетъ отъ человѣка истинное богословіе. Сковорода рисуетъ намъ здѣсь идеальнаго служителя Божія, который будетъ счастливъ, если правильно понялъ свое призваніе, а если нѣтъ, то въ лучшемъ случаѣ превратится въ трутня. Въ примѣръ Сковорода приводить прежде всего самого Христа, за тѣмъ Моисея, Іоанна Крестителя, пророковъ, апостоловъ. Въ заключеніе дается объясненіе нѣсколькихъ символовъ изъ языческаго богословія, символовъ, заключенныхъ въ картинахъ, находившихся въ горницѣ одного изъ собесѣдниковъ—Григорія.

Особое мѣсто занимаютъ два сочинешя Сковороды— „ Борьба Архи­стратига Михаила съ сатаною и яІ1ря бѣсу съ Варсавой"; они стоять на рубежѣ научныхъ и литературныхъ его трудовъ; къ первымъ они примыкаютъ по своему содержанію или точнѣе по своей основной мысли, которая доказывалась уже и въ одномъ изъ его трактатовъ („легко быть благимъ"), а со вторыми сближаются отчасти по формѣ (въ нихъ не мало стихотворныхъ отрывковъ), а еще болѣе по силь­ному чувству, приподнятому настроенію автора и религіозному его экстазу, близко подходящему къ поэтическому. Самъ Сковорода называетъ „Борьбу" видѣніемъ. „Сіе видѣніе, говоритъ онъ, азъ, старецъ Даніилъ Варсава, воистину видѣхъ. Написахъ же. во просвѣщеніе невѣждамъ блаженнымъ онымъ: даждь премудрому вину... и во славу людей святыхъ Израиля. Въ посвятительномъ письмѣ къ М. И. Ковалинскому онъ еще поясняетъ, что его „книжечка изводитъ на подне­бесное зрвлище два сердца—ангельское и сатанинское,—борющіяся другъ съ другомъ. Эти два царства въ каждомъ человѣкѣ ведутъ вѣчную борьбу. Когда же чистое сердце одолѣло злобную бездну, тогда сокрушаются и врата адовы и открывается путь на гору Господню". Такимъ образомъ, все нужно понимать въ этомъ произведеніи иноска­зательно, аллегорически; здѣсь съ полною силою проявилась любовь Сковороды къ аллегоріямъ. Сатана заявляетъ Михаилу, что горнія обители стоять пустыя въ противоположность ихъ преисподнимъ, по­тому что „претрудно быть жителемъ небеснымъ". Михаилъ возмущается этимъ и говоритъ, что это хула на Господа и что этимъ именно уловляется міръ; въ гнѣвѣ онъ поражаетъ копьемъ сатану въ самое сердце его и низвергаетъ съ горнихъ высотъ. Къ нему прилетаютъ другіе ангелы и между ними начинается бесѣда о клеветѣ діавольской и о козняхъ, отводящихъ отъ истиннаго утѣшенія. Злые духи, по словамъ Михаила, это злыя, т. е. плотскія мысли человѣка. Сатана—

96

это своего рода львиная ограда (смыслъ которой объясняется тутъ же притчей о львѣ, уловлявшемъ въ воротахъ такой ограды звѣрей). Ангелы слушали это и взирали на разстилавшійся подъ ихъ ногами міръ сей, какъ будто Вавилонъ или Содомъ. Но тутъ Гавріилъ указать имъ на путь спасительный, которымъ шествовалъ въ числѣ другихъ путниковъ и странникъ Даніилъ ВаръСава (т. е. самъ Сковорода)... „Сей странникъ бродитъ ногами по землѣ; сердце же его съ нами обращается на небесѣхъ и наслаждается и онъ единъ намъ есть милѣйшій позоръ (т. е. зрѣлище) паче всѣхъ Содомлянъ". Онъ пошелъ по тому пути, по которому шествовалъ Товія, пророки, Авраамъ, Моисей, Давидъ; это тотъ мирный путь, которымъ шелъ Христосъ въ пустыню и его апостолы; онъ радостенъ, но пустъ, по­тому что открытъ только избраннымъ. Другой путь лѣвый называется вентерь, что значитъ рыболовная сѣть; онъ засоренъ толпами людей; между прочимъ по немъ шествовалъ обремененный мѣшками сребролюбецъ; онъ еле движется, какъ будто навьюченный верблюдъ, но вмѣстѣ съ тѣмъ поетъ пѣснь въ похвалу богатства (которая тутъже и приводится). За нимъ шла толпа сластолюбцевъ и честолюбцевъ: первыхъ обличаетъ трусъ колесницъ, шумъ бичей, конскій топотъ и свистъ, вторыхъ—пищаніе и звуки музыкальныхъ инструментовъ, восклицаніе и козлогласованіе торжествующихъ, поваренные запахи, гарь и куреніе. Далѣе между правымъ и лѣвымъ путемъ шло 5 лицемѣровъ, противъ которыхъ авторъ выступаетъ съ особенно сильнымъ обличеніемъ и приводить между прочимъ ихъ безбожную пѣсню, гдѣ они просятъ у Бога за свое наружное благочестіе богатствъ. „Злоба у нихъ, говоритъ Варахіилъ, въ одежду преподобія одѣта, есть то сатана, преобразивыйся въ ангела свѣтла. Нѣтъ сего злѣе во всемъ адѣ—опустошеніе царствамъ, церкви поколебаніе, избранныхъ Божіихъ прелыценіе. Отвратимъ очи наши отъ богомерзкихъ сихъ ропотниковъ, прошаковъ, льстецовъ и лицемѣровъ. Не слышите ли, что шумъ, трескъ, ревъ, вбпль, вой, свистъ, дымъ, жупель и смрадъ содомскій восходить отъ сего пути".

Воспевши пѣснь, ангелы спросили, что такое діаволъ и его козни, и получили разъясненіе, что діаволъ есть клеветникъ, направляющій человѣка вмѣсто добраго на злой путь. Христосъ говоритъ, что нуж­ное есть царствіе Божіе, а діаволъ прибавляетъ—трудное. Но на самомъ дѣлѣ никогда трудность не бываетъ тамъ, гдѣ нужность: „нужно солнце; а трудно ли? Нуженъ огонь; а труденъ ли? нуженъ воздухъ, а труденъ ли? Нужна земля и вода; а кто безъ нея"? А гдѣ же трудность? Въ адѣ, но онъ не нуженъ, ибо тогда онъ мгно­венно преобразился бы въ рай. Въ адѣ дѣлается все трудное (т. е. плотское). Но стоить человѣку жизнь свою сдѣлать независимою отъ

CII

суетныхъ заботь, и онъ этимъ побѣждаетъ діавола и вселяется въ горняя. Адское царство основано на томъ, что мы не сознаемъ, какъ нужно и не трудно намъ царствіе Божіе: Богъ есть веселіе и радость, миръ и упокоеніе въ сердцѣ человѣка. Вскорѣ лице земли покрылъ мракъ вечерній; ночныя птицы возвѣщали хулу на славу Всевышняго; но явилось и многочисленное воинство ангеловъ, стало возносить молитвы и провозгласило: „да будетъ новый свѣтъ! и бысть новый свѣтъ". Появилось тотчасъ радостное утро; засіяло солнышко, освѣтило небеса и обновило лице земли... А какъ только зашелъ ветхій міръ и возсіяло новое время, всѣ ночныя птицы исчезли и ангелы запѣли побѣдныя пѣсни.

„Пря бѣсу съ Барсовой" (т. е. самимъ Сковородой) заключаетъ въ себѣ диалектическое состязаніе между ними по вопросу о томъ, трудно ли нужное; бѣсъ доказываетъ, что bonitas gravissima, malitia levissima, а Варсава наоборотъ, что благость легка и сладка; оба про­тивника стараются поймать другъ друга на противорѣчіяхъ и разныхъ діалектическихъ тонкостяхъ. Между прочимъ бѣсъ напоминаетъ Варсавѣ заключеніе одной изъ его басень (Змѣя и Бюффонъ), которое находится въ противорѣчіи съ его нынѣшнимъ утвержденіемъ; тамъ говорилось, „чѣмъ больше добро, тѣмъ болынимъ то трудомъ ограж­дено, какъ рвомъ". Варсава покаялся въ тогдашнемъ своемъ согрѣшеніи. За тѣмъ бѣсъ говоритъ Варсавѣ, что его новый догматъ воздвигаетъ брань на всѣ академіи, школы и книги. Варсава отвѣчаетъ на это, что онъ далъ клятву слушаться только евангельской и биб­лейской премудрости. Бѣсъ приводить изъ Библіи цѣлый рядъ текстовъ, доказывающихъ, по его мнѣнію, вѣрность мысли, что путь царствія Божія труденъ. Варсава опровергаетъ его и доказываетъ, что онъ тѣсенъ для нечестивыхъ, несущихъ на раменахъ своихъ неудоносимое иго, т. е. трудности; они не видятъ, что онъ легокъ и, подобно хромымъ и слѣпымъ, спотыкаются и на гладкой дорогѣ. И виною сего они сами, ибо Богъ далъ человѣку свободную волю для выбора того или другого пути; но міръ самъ (т. е. большинство въ немъ) возлю­бить трудность, а возненавидѣлъ Божію легкость, вотъ почему такъ мало идетъ къ этой послѣдней;, но стоитъ только свою волю покорить Божіей,—и тогда всѣ трудности исчезнуть. Это и есть край райскій— Отецъ, Сынъ и Святой Духъ.

Серія литературныхъ произведеній Г. С. Сковороды открывается его „Харьковскими баснями". Любопытенъ его взглядъ на басню; это, по его словамъ, „благопристойные игрушки", но мудрая игрушка заключаетъ въ себѣ силу; нѣтъ смѣшнѣе, какъ умный видъ съ пустымъ потрохомъ и нѣтъ пріятнѣе, какъ смѣшное лицо съ утаенною даль­ностью: красна хата не углами, а пирогами; „я люблю, говоритъ

CIII

Сковорода, то, что сверху ничто, а въ середкѣ чтось"; басня тогда бываетъ скверная и бабья, когда въ смѣшной своей шелухѣ не заклю­чаетъ въ себѣ зерна истины: тогда она похожа на орѣхъ свищъ. Басню любили и древніе любомудрцы; „лавръ и зимою зелень: мудрые и въ" игрушкахъ умны; отсюда эмблемы, символы, таинства, басни, пословицы, подобія, притчи. Противъ истинной басни не возстаетъ и Библія; да и сама она Богомъ создана „изъ тайно образующихъ фигуръ, притчей и подобій. Вся она вылѣплена изъ глинки и назы­вается у Павла буйствомъ, но въ сію глинку водхненъ духъ жизни, а въ семъ буйствѣ кроется (то, что) мудрѣе всего смертнаго". ВсЬ эти мысли выражены въ посвятительномъ письмѣ къ неизвѣстному, а за симъ слѣдуетъ 30 басенъ, при чемъ каждая состоитъ изъ фабулы и силы, т. е. ея внутренняго смысла. Обращаясь къ этому послѣднему, мы замѣчаемъ, что тутъ развиваются тѣ же положенія, что и въ ученыхъ трудахъ Сковороды, въ особенности въ его разговорахъ о душевномъ мирѣа; вотъ нѣсколько примѣровъ: во 2й баснѣ (Ворона и чижъ), въ 17 (Алмазъ и смарагдъ), въ 29й (Старуха и горшечникъ) доказывается, что о человѣкѣ свидѣтельствуетъ не его внѣшность, а сердце и нравы; въ 3й (Жаворонки)—что многіе безъ „при­роды" начинаютъ хорошія дѣла, но худо кончаютъ ихъ; въ 5й (Чижъ и щигликъ)—что кто не любитъ хлопотъ, долженъ жить просто, въ 6й (Колеса чаеовыя), что. по разнымъ природнымъ склонностямъ и путь житія различный, но всѣ должны стремиться къ честности, миру и любви; въ 7й (Орелъ и сорока)—что кто имѣетъ склонность къ вѣчности, тотъ любитъ жить въ поляхъ, а не городахъ; въ 9й (Му­рашка и свинья)—что богатство есть довольство малымъ; въ 10й (Двѣ курицы) что способности упражненіемъ расширяются, но сама по себѣ практика безъ сродности ничто;при томъ нужно не только знаніе (scicntia), но и наука, т. е. упражненіе (doctrina); въ 12й (Оселка и ножъ)—что нѣкоторые не хотятъ воинской службы и женитьбы, чтобы тѣмъ легче подвигать другихъ къ разумной честности, безъ которой всякое званіе не действительно;? въ 13й (Орелъ и черепаха), въ 18й (Собака и кобыла), въ 21й (Кукушка и дроздъ), въ 24й (Кротъ и Линксъ), въ 26й (Щука и ракъ), въ 27й (Пчела и шершень), въ 28й (Оленица и кабанъ), въ 30 (Соловей, жаворонокъ и дроздъ),—что природа, т. е. склонность даетъ душевный миръ; въ 16й (Жабы) — что всякое изобиліе можетъ оскудѣть, а чест­ное ремесло есть неоскудѣвающій родникъ истиннаго довольства; въ 19й (Нетопырь и два птенца)—что міръ состоитъ изъ свѣта и тьмы, тлѣнія и вѣчности и одно нужно другому; въ 20й (Верблюдъ и олень)— что Библія есть источникъ, изъ котораго можно пить и чистую и мут­ную воду, смотря по тому, какъ понимать ее; въ 22й (Навозъ и алмазъ(

99

—что свѣтскія книги безспорно преисполнены всяческой красы и пользы но онѣ не имѣютъ и десятой доли той цѣны, какую Библія, хотя она состоитъ изъ тѣхъ же рѣчей и даже болѣе грубыхъ и варварскихъ, потому что въ ней, какъ въ зеркалѣ отражается Божіе око (о Библіи говорится еще въ 25й баснѣ); въ 23й (Собаки и волкъ)—что истин­ную дружбу можетъ доставить только согласіе сердецъ и душъ. Не останавливаюсь здѣсь на оцѣнкѣ басенъ, ибо сдѣлаю это, равно какъ и оцѣнку всѣхъ его ученыхъ и литературныхъ трудовъ, въ другомъ мѣстѣ; теперь же только замѣчу, что онѣ не одинаковаго достоин­ства и рядомъ съ удачными попадаются весьма неудачныя; .харь­ковскими" же онѣ названы вѣроятно просто въ честь г. Харькова, который Сковорода очень любилъ, а также потому что писалъ ихъ въ окрестностяхъ харьковскихъ (между прочимъ въ с. Бабаяхъ).

Къ баснямъ примыкаютъ двѣ притчи—„Благодарный Еродій" и „Убогій Жайворонокъ. Въ первой бесѣдуетъ обезьяна съ Еродіевымъ птенцомъ о воспитаніи. Въ посвятительномъ письмѣ къ С. Н. Дятлову объясняется слово Еродій такъ: это греческое слово и значитъ боголюбный; птица эта (аиетъ) въ Священномъ Писаніи является символомъ благодарности, прозорливости и человѣколюбія; она кормитъ и носитъ родителей, въ особенности престарѣлыхъ, игнѣздится на высокихъ мѣстахъ. Ты самъ отецъ, говоритъ Сковорода Дятлову, и воспи­тываешь своихъ дѣтей. И вотъ я сплелъ эту плетенку для тебя и для нихъ; въ ней заключается мысль, что среди насъ, или правильнѣе, внутри насъ въ нашемъ сердцѣ таится нѣчто дивное, чудное и преславное, которое проявится въ свое время; узнавъ же современемъ это. свое домашнее благо, дѣти не станутъ безобразно гоняться за мир­скими суетами. Давъ такое сердце своимъ птенцамъ, ты будешь для нихъ истиннымъ отцомъ, а они истинными, т. е. благодарными, благо»честивыми и самодовольными еродіями. И действительно: здѣсь идетъ рѣчь о двухъ системахъ тогдашняго образованія; представителемъ одной является обезьяна, а другой Еродій. Сковорода тутъ, какъ и въ другихъ случаяхъ, возстаетъ противъ господствующихъ модныхъ обычаевъ въ дѣлѣ воспитанія, но не во имя ничѣмъ не оправдываемаго старовѣрства, а во имя того, что было новымъ и для современныхъ прогрессистовъ (иностранныхъ учителей и гувернеровъ, заботив­шихся только о томъ, чтобы дать внѣшній лоскъ образованности), и для старыхъ схоластиковъ, которые также стояли въ дѣлѣ воспитанія за бездушную форму. Сковорода же, всегда выступавшій противъ всего внѣшняго формальнаго, проводить и здѣсь мысль о необходи­мости внутренняго образованія (сердца) и развитія природныхъ спо­собностей. Обезьяна говоритъ, что слѣдуетъ дѣтей отдавать въ науку учителямъ, которыхъ теперь не мало; „нужно сотню рубликовъ съ

CV

хвостикомъ потерять въ годъ на мальчика, а черезъ 5 лѣтъ онъ тебѣ вдругъ и умница": будетъ обученъ шляхетскимъ языкамъ, музыкѣ, танцамъ. И у нея самой дѣти были воспитаны именно такимъ образомъ; „Мартушка моя, обращается она къ сыну Еродія, поиграетъ тебѣ на лютнѣ; Вертушка запоетъ или потанчитъ. Онѣ чрезъ верхъ благородно воспитаны и въ модѣ у господъ. А Кузя и Кузурка лю­бимы за красоту. Знаешь ли, что онѣ пѣсеныш слагаютъ? И вѣришь ли, что онѣ въ модѣ при дворѣ у Марокскаго владѣльца? Тамъ сынокъ мой пажемъ. Недавно къ своей роднѣ прилетѣлъ оттуда здѣшній попугай и сказалъ, что государь жаловалъ золотую табакерку". Совсѣмъ иное воспитаніе давалъ своимъ дѣтямъ Еродій. Онъ самъ училъ своихъ дѣтей; научилъ ихъ между прочимъ и нѣсколькимъ языкамъ, но только они не проводили разницы между шляхетскимъ и простымъ. Онъ полагаетъ, что родители имѣютъ 2 главнѣйшія обя­занности къ дѣтямъ: благо родить ихъ и благо научить; нельзя тутъ отговариваться недостаткомъ времени, ибо что можетъ быть важнѣе этого? Благое рожденіе—это цѣломудренная жизнь родителей въ моментъ зачатія и послѣ него (оно объясняется въ особомъ стихотворномъ наставленіи). И вотъ такого, рожденнаго на добро, не трудно научить добру: „наука сама собою спѣетъ отъ природныхъ дарованій; природа—это единая и истинная наставница. Не мѣшай ей, а только очищай дорогу; не учи яблони родить яблоки—уже сама природа ее научила; огради только ее отъ свиней, отрѣжь волчцы, очисти гусень" и т. п. Учитель и врачъ—это только служителя природы, единствен­ной наставницы и врача. Учиться нужно тому, къ чему влекутъ при­родный способности. Въ природѣ Еродіевой лежитъ благодарность и вотъ на этомъ то началѣ основывается и все ихъ воспитаніе. Всѣ бесѣды отца направлены были на развитіе этого чувства въ сынѣ. Благодарность ведетъ къ довольству собой и Богомъ, устраняетъ съ пути всякую трудность, даетъ радость и веселіе сердца; „хоть голь­да веселъ"; а изъ неблагодарнаго, недовольнаго сердца развивается . огонь мучительныхъ желаній; всякое зрѣлище ведетъ за собою скуку, пресыщеніе, самоуглубленіе же наоборотъ только увеличиваетъ наши радости. Сынъ, говоритъ Еродій, не взирай на то, что тѣлишко твое есть убогая хижинка и что плоть твоя есть плетка и тканка простонародная, портище подлое, слабое и нечистое. Въ хижинкѣ той и подъ убогою тою одеждою найдешь тамъ царя твоего, отца твоего, домъ твой (т. е. сердце свое): тамъ ты откроешь начало Вѣчности. Итакъ, въ основѣ Еродіеваго воспитанія лежать три обязанности: 1) благо родить, 2) сохранить птенцамъ здоровье, 3) научить благодарности. Когда же птенецъ Еродіевъ снова посѣтилъ обезьяну, то нашелъ ея семью въ полномъ разрушеніи: сынъ ея охромѣлъ и былъ отставленъ отъ двора;

CVI

старшія дочери начали безчинствовать, а мать съ горя умерла. Такъ всплыла правда, что сильнѣе всего страхъ Божій и благодарность.

Въ „ Убоюмъ жайворонкѣ11 рѣчь ведется о спокойствги; бесѣдуютъ тетервакъ и убогій жаворонокъ; эпиграфомъ здѣсь являются тексты— той избавить мя отъ сѣти ловчя; блаженни нище духомъ; обрящете покой душамъ вашимъ... Тетервакъ, налетѣвъ на ловчую сѣть, началъ съ жадностью поѣдать зерно и развивать свою теорію о необходи­мости богатства въ жизни и хорошаго положенія въ обществѣ, хотя и безъ внутренней добродѣтели. Къ нему вскорости присоединилась цѣлая компанія и они устроили себѣ настоящій пиръ въ чужомъ добрѣ. Пролеталъ мимо жаворонокъ, получилъ приглашеніе разде­лить съ ними ихъ трапезу, но отказался, а на обратномъ пути узналъ отъ дятла, что всѣ тетерваки за исключеніемъ 1го и его племянника погибли, хотя и эти послѣдніе были сильно помяты и едйа спаслись. Жаворонокъ вернулся къ своему отцу Алаудѣ, который посылалъ его звать гостей на устроенный имъ пиръ. Пиръ этотъ былъ очень скроменъ и благочестивъ; Алауда былъ наученъ всѣмъ мірскимъ наукамъ, но при этомъ сердце его было столицею здраваго ума. Въ присутствіи всего собранія онъ научалъ своего сына не быть равнодушнымъ къ бѣд в другого, но пользоваться чужими ошибками для собственнаго усовершенствованія. Читая опытную книгу міра сего, нужно возводить сердечное око свое въ самую главу всякаго дѣла, „истуи его (сущность). Такъ и въ данномъ случаѣ—съ тетервакомъ: это дѣло роди­лось отъ сердца неблагодарнаго, недовольнаго своею долею, похищающаго чужое. Пища на пиру у Алауды была самая простая, растительная; пили крѣпкій медъ, хмельное пиво и напитокъ, называвшиеся въ Малороссіи головичникомъ, а дѣти воду и квасъ. За трапезою не было пересудовъ ближнихъ, а говорили о дружбѣ, о спокойствіи душевномъ; братъ хозяина объяснялъ смыслъ выраженія—блаженни нищіи духомъ—и затѣмъ разсказалъ, какъ „древле Божія дѣва Истина первый разъ пришла къ нимъ на Украину". Въ концѣ присутствующіе составили хоръ и спѣли „Пѣснь Рождеству Христову", гдѣ прославлялась нищета Его.

Особое самостоятельное мѣсто среди литературныхъ произведеній Сковороды занимаютъ его стихотворенія. Большую часть ихъ (именно 30) самъ Сковорода назвалъ „Садомъ божественныхъ тъсней, прозябшимъ изъ зернъ Священнаго писанія. И действительно; всѣ они напи­саны на библейскіе тексты; одно, напримѣръ, говоритъ о томъ, что мы, ходя по землѣ, должны обращаться къ небесамъ, другое выражаетъ радость по поводу просвѣтленія и очищенія отъ греха; два посвящены Рождеству Христову, другія два Воскресенію, одно—Святому Духу, одно написано на текстъ Сираховъ: блаженъ мужъ, иже въ премудрости умретъ и иже въ разумѣ своемъ поучается святынѣ; два посвящены

CVII

преимуществу простой сельской жизни, близкой къ природѣ, одно содержитъ въ себѣ размышленіе „о житейскомъ море, воздвизаемомъ зря, одно проповѣдуетъ смиреніе, три трактуютъ о внутреннем счастіи и суетѣ мірской и т. п. Нѣкоторыя представляютъ изъ себя пох­вальные оды лицамъ, кот.орыхъ уважалъ и любилъ Сковорода (Гервасію Якубовичу, еп. Іоанну Козловичу, еп. Іосафу Миткевичу. Да и другія стихотворенія, не вошедшія въ составь „Сада божешвенныхъ пѣсней и заключающія въ себѣ басни, эпиграммы, изрѣченія, отли­чаются такимъ же содержаніемъ и характеромъ. Здѣсь, какъ и въ 9Харьковскихъ басняхь", въ популярной формѣ изложены тѣже мысли, какія развивалъ Сковорода въ своихъ серьезныхъ научныхъ трудахъ; попадается среди нихъ не мало и такихъ стихотвореній, которыя написа­ны на латинскомъ языкѣ. Таковы оригинальный произведенія Сковороды.

На содержаніи переводныхъ намъ останавливаться не приходит­ся, такъ какъ тутъ мы имѣемъ уже дѣло не съ мыслями самого Ско­вороды. Но, любопытно все таки отмѣтить, чьи и какія сочиненія онъ перевелъ, ибо въ этомъ дѣлѣ также проявилась его любовь къ извѣстнымъ опредѣленнымъ вопросамъ: случайныхъ темъ Сковорода никогда не бралъ, онъ касался только того, что его глубоко занимало. И вотъ оказывается, что онъ больше всего сдѣлалъ переводовъ изъ Плутарха, потомъ Цицерона; изъ этихъ авторовъ имъ были переведены сочиненія о старости, о смерти, о Божьемъ правосудіи, о храненіи отъ долговъ, о спокойствіи душевномъ, о вожделѣніи богатствъ; сверхъ того онъ перевелъ оду Гозія (Сидронія) объ уединеніи. Какая уди­вительная последовательность даже въ выборѣ сюжетовъ для пере­водовъ! Мы не дѣлаемъ здѣсьоцѣнки сочиненій Сковороды—это вывело бы насъ далеко за предѣлы, намѣчаемые рамками нашей вступительной статьи—но мы дали матеріалъ для такой оцѣнки. Читатель теперь знаетъ, какіе вопросы интересовали Сковороду и какъ онъ ихъ рѣшалъ. Изъ этого матеріала не трудно себѣ уяснить и міросозерцаніе Сково­роды, тѣмъ болѣе, что оно отличается необыкновенною цельностью и последовательностью: Сковорода никогда не противоречить себѣ — признакъ сильнаго,глубокаго ума—и каждое его сочиненіе, какъ мы могли убѣдиться, находится во внутренней, логической связи съ предыдущимъ и последующимъ. Такое систематическое изложеніе содержанія всѣхъ трудовъ Сковороды мы должны были принять на себя, потому что его никто не сделалъ раньше насъ; необходимо оно было также и потому, что и въ наше изданіе вошли далеко не все сочиненія Ско­вороды, имеющіяся въ настоящее время въ нашихъ рукахъ; некоторый изъ нихъ, и при томъ чрезвычайно важныя, по разнымъ внутреннимъ и внѣшнимъ соображеніямъ и обстоятельствамъ, не могли войти въ настояшій томъ.

CVIII

Теперь мнѣ нужно показать, каковы были результаты предпринятыхъ мною розысковъ рукописей Г. С. Сковороды и какія изъ нихъ положены были въ основу настоящаго изданія. 14 октября 1893 г. я предложилъ Харьковскому Историкофилологическому обществу, въ виду предстоящаго въ октябрѣ слѣдующаго 1894 г. столѣтія со дня смерти Г. С. Сковороды, собрать и издать его сочиненія; мотивиро­валось это предложеніе съ одной стороны крупнымъ значеніемъ Ско­вороды для исторіи мѣстнаго просвѣщенія (указано было между про­чимъ и на то, что онъ подготовилъ почву для открытія въ Харькове университета), а съ другой недостаточностью и неудовлетворитель­ностью печатныхъ изданій, дающихъ только самое слабое и далеко не точное представленіе о литературной деятельности Сковороды и при томъ представляющихъ въ настоящее время библіографическую рѣдкость (достаточно замѣтить, что полнаго собранія печатныхъ работъ Сково­роды нѣтъ ни въ Императорской Публичной библіотекѣ въ Петербургfe, ни въ Румянцевскомъ музеѣ въ Москвѣ, а въ библіотекѣ Харьковскаго университета числится по каталогу одно только Петербургское изданіе—другихъ нѣтъ). Историкофилологическое общество отнеслось съ полнымъ сочувствіемъ къ этому предложенію и поручило мнѣ „при­нять на себя трудъ собрать и подготовить къ изданію сочинения Ско­вороде ). Надежда найти рукописи и въ общественныхъ хранилищахъ, и у частныхъ лицъ меня не обманула: наоборотъ результаты поисковъ превзошли самыя смѣлыя оншданія мои.

Прежде всего я произвелъ развѣдки на мѣстѣ въ Харьковѣ. Въ распоряженіи самого ИсторикоФилологическаго общества оказалась одна чрезвычайно важная рукопись— „Израильскій змій", какъ ока­залось впослѣдствіи, автографъ самого Г. С. Сковороды, пожертвован­ный обществу въ 1879 г. В. Лук. Спасскимъ. Объ этой рукописи сдѣлалъ устное сообщеніе покойный председатель Общества проф. А. А. Потебня, но, къ сожалѣнію, о немъ не сохранилось никакихъ свѣдѣній (Общество не печатало тогда не только своихъ трудовъ, но и протоколовъ). Слѣды знакомства А. А. Потебни съ этой рукописью мы находимъ, впрочемъ, въ одной изъ его печатныхъ статей 2).

Въ Университетской библіотекѣ (въ рукописномъ отдѣленіи ея) сохранились тѣ самые рукописные матеріалы, которые послужили основаніемъ для Петербургскаго изданія Лисенкова, а именно: 1) Садъ божественныхъ пѣсней, 2) Разговоръ о томъ: знай себя (иначе Наркисъ); 3) Начальная дверь ко христіанскому добронравію, 4) Израильскій змій, 5) Борьба и пря о томъ: претрудно быть злымъ, легко быть благимъ

1) Сборникъ X. Ист. Фил. общества, т. 6й, стр. ІІя.

2) Къ исторіи звуковъ, II, 24—?5.

104

6) Пря бѣсу съ Барсовой, 7) Письмо изъ Гусинской пустыни. Всѣ эти сочиненія помѣщаются въ каталогѣ подъ тремя номерами—1) 39 а 2) 39 6 и 3) 57; первые два собраны были протоіереемъ Ѳеодоромъ Залѣсскимъ, какъ значится на рукописи, въ. 1762—1763 г. Этотъ ранній годъ можетъ смутить изслѣдователя, знающаго, что философскіе прозаяческіе трактаты Гр. Сав. Сковорода сталъ писать только въ 60хъ годахъ XVIII в. Но, какъ мы видѣли, эту дату нужно понимать такъ, что Залѣсскій съ 1762 года сталъ собирать сочиненія Сковороды и то, что сохранилось въ библіотекѣ Харьковскаго университета, составляетъ только часть его коллекціи. Большая часть рукописей представляетъ изъ себя списки, но весьма древнія и исправныя, по всей вероятности, почти современный оригиналамъ; а 2я рукопись Разговоръ о томъ: знай себе нужно признать, судя по почерку, оригиналомъ; примѣчаніе собирателя (?) гласить, что она писана Гр. Сав. Сковородой на пасикѣ, и это весьма вероятно, если обратить вниманіе на матеріалъ рукописи: она написана, какъ мы уже знаемъ, на грубой плохой, разношерстной—серой и синей бумаге. Замвтимъ кстати, что на одной изъ обложекъ сохранилась стихотворная приписка следующаго содержанія:

Это четверостишіе заимствовано изъ сочиненія Сковороды „Борьба арх. Михаила съ сатаною".

Такимъ образомъ, все эти рукописи, за исключеніемъ только Изра­ильского змія, не содержать въ себе новыхъ матеріаловъ въ собственномь смысле этого слова, но служатъ полезнымъ пособіемъ для про­верки точности Петербургскаго изданія сочиненій Сковороды.

Наконецъ, зная, что известія біографовъ расходятся даже и относительно места рожденія и зваиія Сковороды (некоторые называли его, какъ мы видели, священническимъ сыномъ), я решился поискать документовъ о немъ и въ нашемъ Харьковскомъ историческомъ архивѣ, заключающемъ въ себе между прочимъ и дела бывшей Малороссий­ской коллегіи. Поиски увѣнчались успехомъ: мне удалось найти хотя краткія, но документальный сведенія о месте рожденія и родителяхъ Сковороды. Отецъ его „Савка Сковорода" числится среди малогрунтовыхъ (т. е. малоземельныхъ) козаковъ с. Чернухъ Чернусской сотни Лубенскаго полка. ) По ревизской книге 1745 года, въ сотенномъ мѣстечке Лубенскаго полка Чернухахъ значится „дворъ Пелагіи Ско

)) Харьк. истор. архивъ. Дѣла Мал. кол., № 2494,

„Въ старомъ веку нвсть покою: Только болвзнь со бедою;

Тогда счастья хочъ бы й было, Но въ старости не такъ мило".

CX

вородыхи, которой сынъ обрѣтается въ пѣвчихъ". г) Наконецъ, изъ одного дѣла оказывается, что въ 1738 году козакъ Чернусской сотни Лубенскаго полка, житель с. Чернухъ, Степанъ Сковорода просилъ начальство о выдачѣ ему паспорта для поѣздки въ Москву и Петер­бургу чтобы свидѣться со своими родственниками (дядьями) Полгавцевыми, отецъ которыхъ былъ придворнымъ камеръфурьеромъ). 8) По всей вѣроятности, здѣсь идетъ рѣчь о родномъ братѣ Григорія Савича, который исчезъ неизвѣстно куда.

Мѣры, принятыя къ отысканію рукописей Сковороды, собранныхъ нѣкогда незабвеннымъ изслѣдователемъ Харьковской старины Преосв. Филаретомъ, увѣнчались успѣхомъ: рукописи эти оказались въ церковноархеологичеекомъ музеѣ Кіевской Духовной Академіи, куда были переданы извѣстнымъ дѣятелемъ по духовному вѣдомству С. И. Миропольскимъ. Объ этомъ прямо свидѣтельствуетъ собственноручная надпись С. И. Миропольскаго на рукописи Харьковскихъ басенъ: „настоящіе списки сочиненій Сковороды принадлежали преосв. Филарету, который пріобрѣлъ ихъ въ бытность епископомъ въ Харьковѣ, гдѣ большею частью этотъ последній проживалъ". Рукописи написаны четкимъ почеркомъ и прекрасно сохранились въ 12 переплетенныхъ тетрадяхъ, заключающихъ 13 сочиненій Сковороды: 1) Наркисъ или познай себя, 2) Бесѣда двое, 3) Брань Архистратига Михаила съ сатаною. 4) Жена Лотова, 5) Израильскій змгй, 6) Потопъ зміинъ, 7) О древнемъ мгрѣ, 8) О душевномъ мирѣ, 9) Симфонія: аще не увпш, 10) Алфавитъ или букварь мира, 11) Харьковскія басни, 12) ІІереводъ соч. Цицерона »0 старости, 13) Правила нравоучитслъныя. Изъ этихъ 13 сочиненій только 4 было изданныхъ (№№ 1, 2, 3, И), остальныя 9—неизданныхъ (№№ 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 12, 13); изъ этихъ же последнихъ 8 для насъ оказались совершенно новыми и только одно (Израильскій змій) известнымъ по рукописямъ Харьк. Ист. Фил. общ. и универ­ситетской библіотеки. 8 новыхъ рукописей—это целое богатство, кото­рое не потеряло своего значенія и после новыхъ находокъ подлинныхъ собственноручныхъ рукописей Гр. Сав. Сковороды, потому что оригилаловъ 4хъ изъ нихъ (№№ 8, 10, 12 и 13) не было найдено и вследствіе этого списки Церковно археологическаго музея должны были но необходимости играть роль оригиналовъ. Если же мы къ этому прибавимъ, что списки рукописей Церковно археологическаго музея, какъ я имелъ случай убѣдиться впоследствіи, сличая ихъ съ ориги­налами, были очень исправны, и если мы обратимъ вниманіе на то обстоятельство, что два изъ нихъ (Алфавитъ мира и о душевномъ мирѣ)

) lbidem, № 2639. 2) lbidem, 15284.

105

являются едва ли не найболѣе замѣчательными философскими трудами Сковороды, то для читателя сдѣлается совершенно яснымъ важное значеніе коллекціи, любезно присланной къ намъ на время изъ Академіи въ Харьковскій университетъ для снятія точныхъ копій.

Всѣ эти сочиненія несомнѣнно принадлежать Г. С. Сковородѣ, за исключеніемъ „Правиль нравоучительныхъи, которыя написаны не Сковородинскимъ языкомъ хотя, можно сказать, въ его духѣ.

Но еще болѣе цѣнными оказались находки въ московскомъ Румянцевскомъ музеѣ. Посѣтивъ Музей въ январѣ 1894 г., я нашелъ въ немъ для себя цѣлую сокровищницу: тамъ хранилось между прочимъ 4 тома автографовъ Гр. Сав. Сковороды, которые имѣютъ огромное значеніе для установленія подлиннаго текста его трудовъ и для опредѣленія научной цѣнности разныхъ списковъ его сочиненій. Документы, относящіеся къ Гр. Сав. Сковородѣ, были пріобрѣтены Румянцевскимъ музеемъ отъ внучки его біографа М. И. Ковалинскаго и состоять изъ 7 книгъ, переплетенныхъ въ прочный красный переплетъ формата 16. 4 книги подъ однимъ номеромъ (1488мъ) заключаютъ въ себѣ 12 его сочиненій автографовъ. 1я содержитъ только одно сочиненіе, носящее слѣдующее заглавіе: Асхань или симфонгя, нареченная книга Асхань о познани самого себя, иначе „агце не увѣси самую тебе, о доб­рая въ женахъ., На 59 четвертушкахъ. На ней хронологическая дата: рождена 1767 года начинается она письмомъ—посвященіемъ М. И. Ковалинскому, изъ котораго видно, что она написана въ лѣсахъ Земборскихъ въ 10 в. отъ Харькова. 2я книга содержитъ 3 сочиненія—1) Брань Архистратига Михаила сі сатаною о семь: легко быть благимъ, написанная въ 1783 г. съ письмомъ къ Мих. Ковалинскому; 2) Жену Лотову, также съ любопытнымъ посвятительнымъ письмомъ къ Мих. Ковалинскому, 3) Діалоіъ или разглаголъ о древнемъ мірѣ, написанный въ 1772 г., а препод­несенный въ даръ Мих. Коналинскому въ 1788 г. Въ 3й книгѣ помѣщено также 3 сочиненія: 1) Діалогъ имя ему Потопг зміинъ (бесѣдуютъ душа и нетлѣнный духъ) 1791 г. 16 авг. съ обращеніемъ къ Мих. Ковалинскому, 2) Бесгьда двое. 3) Наркысъ, разглаголъ о томъ: узнай себе. Въ 4й книгѣ заключается 5 сочиненій: 1) Дссятиілавная беаъда о христіанскомъ добронравги, или начальная дверь ко христианскому добро­нравию, написанная для молодаго шляхетства Харьковской губ. въ 1766 г., а обновленная въ 1780 г., 2) Книжечка называемый Silenus Alcibiadis, сиріьчь Икона Аікгівіадская, написанная 28 марта 1776 г. (въ день пасхи) и поднесенная въ даръ Степану Ивановичу Тевяшову (это тоже самое, что Израильскій змій, какъ видно изъ сравненія ихъ), 3) Ода Сидронісва „Обь уединеніи, 4) притча, нареченна Еродгй (въ ней

) Мы упустили ее изъ виду, говоря о хронологіи Сковородинскихъ трудовъ; если Асхань была составлена въ 1767 году, то Нарвисъ, вѣроятно, въ 1766.

схп

разглагольствуютъ обезьяна со птенцомъ Еродіевымъ о воспитаніи) съ посвященіемъ другу Сем. Никиф. Дятлеву, 5) Садъ божественныхъ пѣеней. Изъ остальныхъ 3хъ книгъ 2 заключаюсь въ себѣ черновую и бѣловую біографію Гр. Сав. Сковороды, составленную его другомъ М. И. Ковалинскимъ (автографъ, №№ 1489 и 1490) подъ такимъ заглавіемъ: „Жизнь Григоргя Сковороды. Писана 1796 г. въ древнемъ вкусѣ", а 3я (№ 1491)—большое собрате собственноручныхъ писемъ Гр. Саввича къ Мих. Ковалинскому на латинскомъ языкѣ, съ пріобшенгемъ нѣкоторыхъ отрывочныхъ его сочиненій (въ прозѣ и стихахъ) на рус, лат. и греч. языкахъ и писемъ къ другимъ лицамъ.

Но кромѣ этого въ томъ же Румянцевскомъ музеѣ оказался еще сборничекъ его писемъ и списки нѣкоторыхъ его сочиненій. Сборничекъ заключается въ небольшой тетрадкѣ, писанной почеркомъ конца XVIII в., вѣроятно въ Острогожскѣ (Воронежской губ.), какъ видно изъ описанія слѣдующей рукописи, содержитъ въ себѣ 10 писемъ Гр. Савича и носитъ слѣдующее заглавіе: „Съ MDCCLXXXV. 1785. Письма Григоргя Савича Гна Оковрады къ пріятелямъ". Это списокъ, сделан­ный для себя почитателемъ Сковороды, переписавшимъ сверхъ того для себя же и его Харьковскія басни; это видно изъ сличенія этихъ двухъ рукописей. Въ концѣ рукописи „Харьковскихъ басенъ" сдѣлана приписка, опредѣляющая мѣсто и время ея написанія: „конецъ. 795 февраля 25. Острогожскъ". Затѣмъ на слѣдующей последней стра­ничке помѣщено письмо Сковороды къ неизвѣстному изъ Гусинки 1792 г. Всѣхъ списковъ сочиненій Сковороды въ Музеѣ кромѣ указаннаго (Харьковскихъ басень) 5. Вотъ они. 1) Діалогъ, имя еиу—Потопъ Зміинъ 1791 г. августа 16 дня. На обложкѣ читается слѣдующая надпись: „это автографъ сочиненія Гр. Сав. Сковороды, по свидетельству В. Н. Каразина, видѣвшаго ее у меня въ 1820 г. въ МЛ Полагаемъ, что это — приписка М. П. Погодина, который былъ въ хорошихъ отношеніяхъ съ В. Н. Каразинымъ и сносился съ нимъ вообще по поводу разныхъ рукописей. Судя по почерку, мы также полагаемъ, что это автографъ Гр. Сав. Сковороды. Въ концѣ рукописи на чистой страницѣ нахо­дится чрезвычайно любопытная приписка другимъ почеркомъ, выражаю­щая впечатлѣніе читателя отъ этого сочиненія (мы приведемъ ее впослѣдствіи). 2) Списокъ съ сочиненія Гр. Сав. Сковороды „ О природѣ", пере­писанный въ 1802мъ году 1го іюля М—ъ Л—мъ и принадлежавшій первоначально Ивану Любицкому, какъ видно изъ его подписи отъ 30 ноября 1826 г., а потомъ проф. Ѳ. И. Буслаеву (№ 1657). Это ничто иное, какъ Алфавитъ мира; заглавіе же „о природѣ" нужно пони­мать въ томъ смыслѣ, что онъ содержитъ въ себѣ разсужденіе о природныхъ склонностяхъ человѣка. Въ началѣ его помѣщена духовная пѣсня, сложенная въ 1761 г. о томъ, что концомъ жизни нашей есть

схш

миръ, а вождь къ нему Богъ и о людскихъ разнопутіяхъ: О жизнь безпечна и драгій покою"... Сочиненія „Дружескій разговоръ о душев­номъ мирѣ есть нѣсколъко списковъ: № 847—неполный, № 764— полный, носящій еще другое заглавіе „Кольцо и представляющій болѣе распространенную редакцію сравнительно съ той, кото­рая находится въ Церковно археологическомъ Музеѣ Кіевск. Дух. Академіи; эта пространная редакція соотвѣтствуетъ печатному изданію 1837 г. Въ началѣ ея посвященіе—письмо Тевяшову, начинающееся такъ: „идутъ къ вамъ два разговора, жаждущіе вашего лицезрѣнія. Удостойте ихъ своего пріятія... Самый трактатъ начинается такъ: „перестаньте, по­жалуйста, дорогіе гости мои! Пожалуйста, перестаньте шумѣть... Тутъ же третій списокъ (на 28 четв.), начало котораго таково: „правду говоришь; однако я слыхалъ, что нигдѣ нѣтъ больше забавъ и веселостей, какъ въ Парижѣ да въ Венеціи"... Это—болѣе краткая редакція, соотвѣтствующая печатаемой нами. Такимъ образомъ, всѣ матеріалы, относящіеся къ Гр. Сав. Сковородѣ и хранящіеся въ Моск. Рум. музеѣ, могутъ быть раздѣлены на 3 группы: оригиналы его сочиненій, списки ихъ, письма его. Большее значеніе имѣютъ 1я и 3я группа. 12 подлинныхъ сочиненій Григорія Саввича, заключающихся въ 4 книгахъ, принадлежавшихъ Ковалинскому могутъ вполнѣ обезпечить науч­ный характеръ предпринятаго нами изданія. Сверхъ того два сочиненія—притча Еродій и ода Сидронія объ уединеніи—извѣстныя раньше только по заглавію, впервые найдены были въ этой коллекціи. Под­линная переписка Гр. Сав. Сковороды, имѣетъ пожалуй, не меньшее значеніе. Для того чтобы оценить ея важность, нужно вспомнить, какъ мало до сихъ поръ было напечатано писемъ Сковороды. Мы произвели подсчетъ и ихъ оказалось всего 19, считая въ томъ числѣ и отрывки (и это уже съ тѣми, которыя изданы въ самое последнее время Вс. Изм. Срезневскимъ въ журналѣ „Библіографъ"). Между тѣмъ въ на­шей книгѣ ихъ 98, т. е. въ 5 разъ болѣе, чѣмъ напечатано было во всѣхъ предъидущихъ изданіяхъ и изслѣдованіяхъ о Сковородѣ. Пись­ма Сковороды отличаются серьезностью своего содержанія и въ этомъ отношеніи напоминаютъ его сочиненія; всѣ они проникнуты желаніемъ дать нравственное наставленіе и въ нихъ болѣе чѣмъ гдѣ либо на­глядно проявляется образъ мыслей украинскаго мудреца.

Особенно важное значеніе имѣетъ переписка Г. С. Сковороды съ Ковалинскимъ. Чтобы понять значеніе ея, нужно знать, при какихъ условіяхъ она происходила. Сковороду просили принять участіе въ молодомъ человѣкѣ, обучавшемся въ Харьковскомъ коллегіумѣ. Онъ

!) Обь этомъ онъ самъ говоритъ въ своей біографіи Г. С. Сковороды. (См. 39 стр. настоящего нздаиія).

108

познакомился съ нимъ и полюбилъ его. Юноша платилъ ему такою же привязанностью и уваженіемъ. Искренняя дружба между ними все болѣе и болѣе возрастала. Сковорода принялъ должность учителя греческаго языка въ Коллегіумѣ и оставался тутъ два года, отказы­ваясь отъ своего otiuma, только ради дружбы къ своему молодому другу и ученику, къ которому онъ привязался за его характеръ и за любовь къ наукамъ, въ особенности къ предмету его собственнаго преподаванія греческому языку. И онъ сдѣлался настоящимъ наставникомъ воспитателемъ и руководителемъ Ковалинскаго не только въ наукахъ, но и въ житейсконравственномъ отношеніи. Не довольст­вуясь устными бесѣдами, онъ велъ съ нимъ постоянную, подъ часъ ежедневную переписку, стараясь сдѣлать его послѣдователемъ своего религіознофилософскаго ученія. Понятно, что, при такомъ интимномъ характерѣ переписки, въ ней мы найдемъ драгоцѣнный матеріалъ для характеристики міросозерцанія самого Сковороды. И действительно, онъ высказываетъ здѣсь совершенно откровенно свои взгляды на очень многіе существенные вопросы — на дружбу и любовь, на истинное монашество, на добродѣтель, на душевное спокойствіе, какъ основу счастія, на аффекты и страсти, какъ источникъ бѣдствій, на бѣдность, какъ источникъ радости, на истинную мудрость, на уединеніе, созерцаніе и отрѣшеніе отъ всего плотскаго суетнаго и т. п. Такимъ образомъ, въ письмахъ этихъ, какъ мы видимъ, затрогивались почти все тѣ же темы, что и въ сочиненіяхъ. Мало того: рядомъ съ этимъ мы находимъ въ нихъ цѣлый рядъ наставленій учебнопедагогическаго и нравственно практическая характера. Тутъ мы открываемъ цѣлую статью о томъ, какъ нужно изучать древнеклассическія сочиненія; здѣсь мы встрѣтимъ рядъ выдержекъ съ комментаріями изъ тѣхъ же греческихъ и римскихъ писателей и собственные стихотворные опыты самаго Сковороды, подъ руководствомъ котораго пробовать свои силы и Ковалинскій; тутъ мы найдемъ совѣты, касающіеся учебныхъ занятій, отношеній къ наставникамъ, товарищамъ, постороннимъ, предупрежденія на счетъ веселой компаніи и т. д. Здѣсь же, наконецъ, правда изрѣдка, попадаются и кое какія фактическія указанія, дополняющія наши біографическія свѣдѣнія о Сковородѣ (напримѣръ, о пребываніи его въ Харьковскомъ и Переяславскомъ Коллегіумѣ). Изъ писемъ къ другимъ лицамъ наиболыній интересъ представляетъ письмо Сковороды къ Василію Максимовичу (№ 83), гдѣ онъ оправдывается отъ возводимыхъ на него обвиненій въ ереси. Небезъинтересны и нѣкоторыя изъ писемъ, найденныхъ нами въ копіяхъ, въ особомъ сборнике.

Сомнѣваться въ принадленшости ихъ Сковородѣ мы не имѣемъ основаній. Содержаніе ихъ не противорѣчитъ воззрѣніямъ Сковороды. Нахожденіе ихъ въ копіяхъ въ Острогожскѣ (Ворон, губ.) объясняется

cxv

тѣмъ, что на письма Сковороды смотрѣли тогда совершенно основа­тельно, какъ на собраніе назидательныхъ разсужденій, имѣющихъ общій интересъ, и потому почитатели Сковороды списывали ихъ для себя наравнѣ въ другими его сочиненіями. И та рукопись, которая была въ нашихъ рукахъ, переписана тѣмъ самимъ лицомъ, которое списало для себя и его басни. Не забудемъ, что въ Острогожскѣ проживалъ близкій пріятель Сковороды Тевяшевъ, которому онъ посвятилъ одно изъ лучшихъ своихъ сочиненій—Израильскій змій. Отецъ этого Тевяшова, съ которымъ также Сковорода былъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ, былъ Острогожскимъ полковникомъ т. е. первымъ лицомъ во всемъ Острогожскомъ округѣ. Да и вообще фамилія Тевяшовыхъ играла первую роль въ Острогожскомъ полку, который входилъ въ XVIII в. въ составъ Слободской Украины, т. е. нынѣшней Харьковской губерніи. Самъ Сковорода бывалъ въ Острогожскѣ. Быть можетъ, и настоящій списокъ принадлежалъ Тевяшовымъ. Такъ какъ Сковорода не печаталъ своихъ трудовъ, то списки ихъ замѣняли печатныя изданія, и если кто уважалъ Сковороду, зналъ его лично, слышалъ его бесѣды, то старался заполучить и эти списки. И въ □ерепискѣ Сковороды мы часто встрѣчаемъ обращенный къ нему просьбы ! разныхъ лицъ о высылкѣ имъ автографовъ для снятія копій. Нѣкоторыя списки при этомъ иногда заходили очень далеко, а одинъ даже былъ завезенъ въ Крымъ и тамъ пропалъ. Ближайшіе же друзья Сковороды, получавшіе отъ него лично съ посвященіями его сочиненія, естественно, старались подобрать для себя какъ бы полное собраніе ихъ въ рукописяхъ. Къ такимъ близкимъ друзьямъ Сковороды при­надлежала и семья Тевяшовыхъ; неудивительно по этому, если она также собирала списки Сковородинскихъ трудовъ.

Что касается рукописей, заключающихъ въ себѣ біографію Ско­вороды, сочиненную М. И. Ковалинскимъ, то онѣ также заслуживаютъ полнаго вниманія. Біографія Сковороды, составленная Ковалинскимъ, является основнымъ источникомъ нашихъ свѣдѣній о жизни этого писателя и даже отчасти объ его міровозрѣніи. Ею, какъ мы уже знаемъ, интересовались и пользовались многіе—Снегиревъ, Аскоченскій, Данилевскій. Но напечатана въ качествѣ самостоятельнаго памятника она была, какъ мы видѣли, только въ 1886 году на страницахъ „Кіев. Старины" проф. Н. Ѳ. Сумцовымъ по 2мъ спискамъ, изъ коихъ одинъ принадлежалъ г. Добротворскому (въ г. Курскѣ) Г. П. Данилевскій пользовался также не оригиналомъ „Житія", а спискомъ его. Такимъ образомъ, мы имѣемъ возможность впервые теперь напечатать біографію Сковороды по подлинной рукописи Ковалинскаго, которая во многихъ случаяхъ отступаетъ отъ текста, изданнаго проф. Н. Ѳ. Сумцовымъ. Въ Императорской Публичной библіотекѣ въ Петербургѣ оказались

110

слѣдующія рукописи Г. С. Сковороды: 1) „ Правда вѣры и божественная симфонгя, птерпнутыя изъ созерцанья природы въ минуты уединенья для пользы православнаго люда рускаю посвѣгиаетъ странникъ Григоргй Ско­ворода. Въ шести частяхъ"1), 2) „Израильский змгйи и „Потопъ зміинъи 2); 3) Переводъ съ толкованіями сочиненгя Плутарха яОтокойствіидушии. 1е сочиненіе чрезвычайно интересно по своему содержанію, но къ сожалѣнію, является сомнѣніе въ принадлежности его Сковороде. яИзр. змій и Потопъ зміинъ представляютъ изъ себя списки и мало инте­ресны, а 3я рукопись заключаетъ въ себѣ не простой переводъ изъ Плутарха, а вольное его изложеніе съ критическими замѣчаніями Ско­вороды и сопровождается сверхъ того письмомъ, посвященнымъ Я. М. ДонцуЗахаржевскому.

Остановимся подробнѣе на 1й рукописи. Мы видѣли, что составлете ея прямо приписывается Сковородѣ: имя его стоитъ на заглавіи ея, написанномъ тѣмъ же почеркомъ, что и самый текстъ. Мало того: каждая часть переплетена въ особый бархатный старинный переплетъ и на корешкѣ его во всѣхъ 6 экземплярахъ золотыми буквами вы­теснено: афтографъ Гриюрія Сковороды, а внизу иниціалы Б. К., указывающіе, вѣроятно, на имя и фамилію ея бывшаго владѣльца (намъ неизвѣстнаго). Но что же оказывается при ближайшемъ разсмотрѣніи и изученіи этой рукописи? То, что она не только не автографъ Ско­вороды, но не можетъ быть признана даже ею сочиненіемъ... Прежде всего мы обратили вниманіе на палеографическія особенности этой рукописи и пришли къ слѣдующимъ заключеніямъ. Вся рукопись пи­сана однимъ и тѣмъ же, чрезвычайно неразборчивымъ почеркомъ на грубой синей и сѣрой бумаге; въ 1й части 46 листиковъ, во 2й— 40, въ 3й—47, въ 4й—44, въ 5й—42, въ 6й—43. Писана она весьма разгонисто и съ огромными полями почеркомъ начала XIX вѣка, не имѣющимъ ни малѣйшаго хотя бы отдаленнѣйшаю сходства съ Сковородинскимъ. Наконецъ, принадлежность рукописи XIX в. неопровер­жимо доказывается нахожденіемъ на ней водяныхъ знаковъ начала XIX ст.; въ одномъ мѣстѣ отчетливо видѣнъ 1809й годъ, въ друтихъ замѣтны только первыя двѣ или три цифры, но и онѣ указываютъ не на 18, а на 19й вѣкъ (18.., 180). Конечно, эти данный еще не отвергаютъ принадлежности этого сочиненія Сковородѣ: это могъ быть не автографъ, а списокъ его трактата, исполненный въ началѣ XIX ст. и ошибочно принятый его владѣльцемъ за автографъ; въ подоб­ную ошибку впадали многіе лица, имѣвшіе въ своихъ рукахъ руко­писи Сковороды; могъ, наконецъ, кто нибудь допустить и сознатель

1) Ѳ. III, № 170. ) О. III, № 55.

СХУІІ

вый обманъ, чтобы этимъ поднять значеніе списка. Но въ самой ру­кописи можно подмѣтить данныя, указывающія на то, что она была не переписана, а написана въ началѣ XIX в. и, следовательно, не могла принадлежать Сковородѣ, умершему въ концѣ XVIII ст.,—это именно находящіяся въ ней поправки; нѣкоторыя изъ нихъ такого свойства, что должны принадлежать не переписчику, а самому автору; онѣ делались во время процесса писанія рукописи, на которую по этому можно смотрѣть, какъ на черновикъ, а не какъ на списокъ. Авторъ здѣсь прямо перечекнулъ нѣкоторыя слова и вслѣдъ за ними написалъ то, что ему больше нравилось. Вотъ примѣры. Было написано: мы столь сотворены къ уединенію; послѣднее слово (уединенію) зачеркнуто и вмѣсто него, въ строчку, сейчасъ же вслѣдъ за нимъ написано—размышленію; вышло—мы столь сотворены къ размышлению; было написано слово пріобрптенія, зачеркнуто и сейчасъ же вслѣдъ за нимъ рядомъ поставлено другое болѣе правильное—пріобрѣтенныя; одинъ разъ точно такая же поправка сдѣлана не во всемъ словѣ, а только въ части его; было написано—состоящими; послѣднія 4 буквы (щими) зачерк­нуты, а вмѣсто нихъ тутъ же рядомъ поставлено другое окончаніе— ляющими; также иногда исправляются и пропуски; авторъ написалъ: десяти дней, зачеркнулъ слово дней и вслѣдъ за тѣмъ вставилъ—или двенадцати тысячъ дней. Но есть поправки и вставки и на поляхъ; онѣ сдѣланы были тогда же и рукою того же автора, какъ это видно изъ слѣдующаго примѣра: въ текстѣ было написано нетъ здѣсь ни одною счастливаго ста; послѣднія четыре слова зачеркнуты, а на поляхъ вмѣсто ихъ поставлено—читателя, который не захотѣлъ въ сію самую минуту быть на мѣстѣ счастливою старца ).

Но всего этого, конечно, было бы недостаточно, если бы языкъ и содержаніе рукописи говорили за принадлежность ея Сковородѣ. Но языкъ этого сочиненія несомнѣнно не Сковородинскій. Стиль Сковороды чрезвычайно своеобразенъ и изобилуетъ только ему одному свойствен­ными реченіями и оборотами; между тѣмъ „Правда вѣры", написана болѣе новымъ языкомъ XIX в, гладкимъ, легкимъ, но, если можно

J) Для полноты отмѣчаемъ здѣсь всѣ остальння поправки, инѣющіяся на этой ру­кописи: послѣ слова „ши стояло въ строчкѣ недостатокъ, но было зачеркнуто (наше изд. стр. 314); ошибочно написано—окружали осязающгя вн. осязали окруокающіе (316); так вм. как (317); слово испытать приписано на поляхъ, а слово бывают сверху (326); фраза—въ ту самую минуту, когда мы думаем приписана на поляхъ (332); было написано—о смерти, поправлено на поляхъ—о тверди (333); было написано удоволь­ствие, поправлено на поляхъ способности (333); было написано внутренних сраокенш, сраженій исправлено (поставлено войны), а внутреннихъ такъ и осталось безъ согласованія (мы его исправили) (836); слово собственною захѣнено словомъ—особенною (336); было написано въ текстѣ—міра, который чрез порядок от него соблюдаемой, заслу­живает чрез порядок от нею соблюдаемый, но потомъ зачеркнуто (340).

СХУІІІ

такъ выразиться, какимъ то безличнымъ въ сравненіи съ энерг ичным ъ образнымъ нерѣдко приправленньгаъ солью складомъ рѣчи Сковороды. По темѣ своей этотъ трактатъ подходитъ къ трудамъ Сковороды: онъ посвященъ тому же вопросу, какой рѣшаютъ и два сочиненія Сковороды,—именно самопознан ю; но способъ рѣшенія вопроса, матеріалъ, положенный въ основу его, совершенно не тотъ, что въ Асханѣ и Наркисѣ Сковороды. Сковорода постоянно связывалъ внутреннее самопознаніе человѣка съ Богопознаніемъ, съ вѣчностью, пользуясь для этого матеріаломъ, доставляемымъ другимъ, символическимъ міромъ— Библіей; авторъ же „Правды вѣры" просто теоретизируешь на тему о внутренней душевной жизни или, какъ онъ говоритъ, доказываетъ пользу и необходимость „обращения съ собою, т. е. внутренняго созерцанія, совершенно не пользуясь Библіей, какъ источникомъ доказательствъ; эти послѣднія онъ черпаетъ главнымъ образомъ изъ умозрѣнія, пользуясь впрочемъ сужденіями философовъ и писателей (ссы­лается на Декарта, Боссюэта, Николая (Мальбранша), 1) Фенелона, Августина, Виргилія) и приводя историческіе примѣры (Христины шведской). а) Методъ у него чисто дедуктивный и онъ почти вовсе не пользуется аналогіей, сравненіями, къ которымъ такъ любитъ прибѣгатъ Сковорода и которыя составляютъ обычную непременную при­надлежность его доказательстве

Но почему же этотъ трактатъ приписанъ Сковородѣ? Вѣроятно, потому, что посвященъ тому вопросу, которымъ такъ настойчиво занимался Сковорода и который былъ, можно сказать, фокусомъ всего ученія его; а, быть можетъ, авторъ его вышелъ изъ той школы или, точнѣе говоря, изъ той среды, которую философски воспитывалъ Сковорода; здѣсь невольно приходитъ на мысль одно имя любимѣй

]) Фамилія его не названа, но можно догадываться, что рѣчь идетъ именно о немъ.

3) Указаніе на Христину имѣетъ историческое основаніе. Христина была дочерью знаменитаго Густава Адольфа и царствовала въ Швеціи послѣ него съ 1632 до 1654 г. Іегеръ (Всеоб. исторія. С.П. 1894, в. 8й, т. III, стр. 444) характеризуем ее такъ:

„ей нравилось все выдающееся; она шутила съ католическими стремленіями и серьезно подпала подъ власть іезуитовъ, которые тайно поучали ее своей вѣрѣ. Это пагубно отразилось на ея управлении королевствомъ, т. к. шло въ разрѣзъ съ ея долгомъ, какъ обладательницы престола, перешедшаго къ ней отъ отца ея, ревностнаго протестанта. Наконецъ въ 1654 г. Христина рѣшилась на единственный благоразум­ный шагь съ ея стороны: она отказалась отъ престола въ пользу своего племянника ПфальцъЦвейбрюкина, Еарла X Густава (1654—1660), а сама отправилась путешетствовать по чужимъ землямъ. Тамъ ее окончательно и открыто присоединило къ ка­толичеству. Въ честь папы того времени (1655—1.667), Александра, а затѣмъ стала скитаться по всей Европѣ а вездѣ какъ какое нибудь неслыханное чудо, возбуждала крайнее удивленіе; чаще всего она пребывала въ Римъ она приняла имя Александры прибавимъ, что она извѣстна былу своею дружбою съ художниками, философами и учеными, что она покровительствовала Декарту.

113

шаго ученика Сковороды—Михаила Ивановича Ковалинскаго; по сво­ему философскому, образованію онъ могъ написать такой трактатъ, и именно такой—такого содержанія и такой (рормы изложенія. Уже изъ составленнаго имъ пЖитіяи Сковороды видно его стремленіе къ фило­софскому мышленію (см., напримѣръ, самое начало „Житія"); затѣмъ тамъ же замѣтно и его особенное расположеніе къ созерцаніямъ и къ вѣрѣ во сны (ср., напримѣръ, стр. 7, 9, И, 14 и др. настоящаго изданія). Къ сожалѣнію для подтвержденія этой гипотезы у насъ нѣтъ другихъ данныхъ, и ей даже противорѣчитъ то обстоятельство, что рукопись эта писана не рукою Ковалинскаго (почеркъ его намъ извѣстенъ); но могло случиться итакъ, что онъ диктовалъ свое сочиненіе какому нибудь переписчику и тотъ при перепискѣ, по его указаніямъ, дѣлалъ соотвѣтственныя поправки; въ пользу этого говоритъ грубый, плохой почеркъ рукописи; а что тогдашніе пбмѣщики имѣли такихъ переписчиковъ изъ своихъ крѣпостныхъ, доказательствомъ того можетъ служить примѣръ В. Н. Каразина, постоянно пользовавшаяся для своей огромной корреспонденціи услугами своего крестьянина. Быть можетъ, съ этой точки зрѣнія должны быть объяснены иниціалы, вы­битые на переплетѣ рукописи: вторая буква ихъ К. напоминаетъ фамилію Ковалинскихъ. Желательно было бы знать, не хранилась ли эта рукопись раньше въ ихъ семьи. Къ сожалѣнію, наши свѣдѣнія о Ковалинскомъ очень скудны и мы даже не знаемъ, когда онъ умеръ.

Изъ частныхъ лицъ прислали рукописи Сковороды для изданія Ист. Филологическому обществу сынъ покойнаго академика Изм. Ив. Срезневскаго Всев. Изм. Срзневскій и г. Кіевскій губернаторъ Левъ Павловичъ Томара.

Покойный Изм. Ив. Срезневскій очень сильно интересовался Ско­вородой и не мало потрудился для уясненія его личности. Обозрѣніе его работъ мы сдѣлали въ 1й главѣ своего изслѣдованія. Теперь отъ Всев. Изм. Срезневскаго мы получили подробное извѣстіе о хранящихся въ фамильномъ архивѣ пок. Измаила Ивановича бумагахъ Гр. Сав. Сковороды и вмѣстѣ съ тѣмъ разрѣшеніе пользоваться ими для предстоящаго изданія сочиненій нашего мудреца. Помѣщаю цѣликомъ письмо ко мнѣ Всеволода Измаиловича, дающее ясное и точное понятіе объ этихъ рукописяхъ. „Посылаю вамъ, пишетъ мнѣ Вс. Изм. Срезневскій, давно обѣщанный списокъ проповѣди Г. С. Сковороды „Убуждшеся видѣша славу Его". Эта проповѣдь, написанная въ одной тетради съ другой проповѣдью (списокъ съ которой пришлю къ вамъ черезъ нѣсколько дней) представляетъ собою автографъ Сковороды (съ котораго прилагаю снимокъ). Первая проповѣдь занимаетъ четыре страницы въ четверку писчей бумаги, вторая—вторая вдвое больше

114

первой. Кромѣ этихъ двухъ проповѣдей и писемъ къ ІІравипкому, напечатанныхъ въ »Библіографѣа (№ 1, 1894) въ нашемъ домапшемъ архивѣ нѣтъ подлинныхъ рукописей Сковороды. Нѣкоторое сомнѣніе можетъ возбудить „Начальная дверь ко христианскому добронравію", но на мой взглядъ она не автографъ Сковороды; рукопись эта пи­сана, вѣроятно, въ концѣ XVIII в. Остальныя сочиненія Сковороды, находящіяся въ нашемъ архивѣ, слѣдующія: „Садъ божественных ъ пѣсней" (списокъ начала нынѣшняго столѣтія); „Дружескій разговоръ о душевномъ мирѣв (очень старая рукопись, мѣстами попорченная); Толкованіе ;изъ Плутарха о тишинѣ сердца; Притча нареченная Еродій (оба сочиненія переписаны Е. И. Срезневской со списка, при­надлежавшая Филомафицкому); письмо къ неизвѣстному лицу (21 марта), списокъ; выписки изъ басенъ Сковороды (списокъ сдѣланъ И. И. Срезневскимъ); отрывки изъ сочиненій Сковороды (списокъ сдѣланъ И. И. Срезневскимъ); письмо къ С. Н. Курдюмову (1784 г. янв. 5го) (спи­сокъ); письмо къ Осипу Юрьевичу (Сошальскому?) 1781 г. (списокъ). Кромѣ перечисленныхъ сочиненій Сковороды въ нашемъ архивѣ есть нѣсколько воспоминаній о немъ, именно: „разсказъ То Сковородѣ Т. И. Калашниковой", письмо М. Залѣсскаго, Воспоминанія стариковъ и старушекъ о Г. С. Сковородѣ (рукопись И. И. Срезневскаго). Извѣстите меня, пожалуйста, не понадобятся ли для изданія сочиненій Сковороды какія нибудь статьи изъ перечисленныхъ мною выше; я съ удовольствіемъ вышлю вамъ списки".

Среди этихъ матеріаловъ оказались и совершенно неизвѣстные, а именно двѣ вступительный проповѣди Сковороды въ курсъ „О христіанскомъ добронравіи", читанный въ Харьковскомъ коллегіумѣ, пись­ма и воспоминанія о Сковородѣ стариковъ и старушекъ, записанный самимъ И. И. Срезневскимъ. Всѣми этими документами И. И. Срезневскій, можно сказать, совершенно не воспользовался въ своихъ печатныхъ статьяхъ, но они являются краснорѣчивымъ свидѣтельствомъ его серьезнаго и добросовѣстнаго отношенія къ матеріалу. Отсюда дѣлается понятнымъ и въ высшей степени отрицательный взглядъ его на Хиждеу; между прочимъ въ одной тетради Измаила Ивановича остались его замѣтки, въ которыхъ доказывается, какъ Хиждеу измѣнялъ подлинный текстъ сочиненій Сковороды. Само собою разумѣется, чтокъ записямъ са­мого Из. Ив. Срезневскаго мы можемъ относиться съ полнымъ довѣріемъ.

Отъ Л. П. Тамары мы получили 5 большихъ фоліантовъ, переплетенныхъ въ прочный кожаный переплетъ, на корешкѣ котораго выбито слѣдующее: „Сочиненгя Григорія Сковороды". О нахожденіи рукописей Сковороды въ фамильномъ архивѣ Тамаръ сообщалъ еще Аскоченскій и, очевидно, это тѣ самые 5 томовъ іп fol., которые въ настоящее время находятся въ нашихъ рукахъ. Но они не заклю

115

чаютъ въ себѣ ни Асхани, ни Наркиса, ни какого бы то ни было дру­гого сочиненія Сковороды и приписаны ему ошибочно.

1я книга начинается такъ: „въ списокъ съ подлиннаго истиннаго языка, съ открытыми таинствами Слова Божія ветхаго и новаго завѣта на тысящу восемь сотъ первый годъ... Сей свитокъ или спи­сокъ изложенъ съ 1791 до 1796 г. пятью днями или годами". Спра­шивается, какое же отношеніе рукопись эта можетъ имѣть къ Сковородѣ, умершему въ 1794 г.! На странице 19й (да и другихъ) авторъ говоритъ объ Имп. Павлѣ, какъ о царствующемъ Государѣ; значитъ, опять таки въ это время Сковорода былъ въ могилѣ. Но что это за сочиненіе? Это не переводъ, потому что авторъ вездѣ говоритъ о себѣ—мы словеноруссы, языкъ славянскій называетъ нашимъ словенскимъ языкомъ; рѣчь его обращена къ истиннымъ православнымъ христіанамъ. Авторъ опирается на іероглифическое, кабалистическое толковаваніе словъ ветхаго и новаго завѣта, приводя постоянно еврейскій подлинникъ. Оно проникнуто ультра таинственнымъ смысломъ, полно предсказаній и пророчествъ и вообще отличается страннымъ, какимъ то мрачнымъ, нелѣпымъ характеромъ, написано на славянскомъ кабалистическомъ языкѣ при посредствѣ евр. и греч. кабалистическаго языка. Авторъ вооружается и противъ масоновъ, и противъ православныхъ, отдавая впрочемъ преимущество послѣднимъ „за ихъ невѣдѣніев. Интересны 186—187 стр. 3й части, гдѣ говорится о Греціи и Полынѣ. Тутъ ставится въ укоръ Екатеринѣ и Потемкину, что они не возстановили Греческой Имперіи, и говорится, что Россія Екатерининскаго времени страшно будетъ отвѣчать, „если не возстановитъ паки Польшу". Далѣе авторъ дѣлаетъ предсказаніе, что въ началѣ XIX в. будутъ возстановлены Польша и Греція, но какъ это произой­дете, это знаетъ Государь Павелъ Петровичъ, а ему, автору, Богъ не велѣлъ этого излагать въ подробностяхъ. Вообще можно думать, что книга написана крещеннымъ евреемъ или полякомъ. Она очень объ­емиста: всѣ 5 частей ея заключаютъ 977 листовъ болыпаго формата (207, 204, 199, 216 и 151), написанныхъ четкимъ почеркомъ XIX столѣтія. Въ ней масса фигуръ и цифръ съ обширными толкованіями. Къ Г. С. Сковородѣ она не имѣетъ ни малѣйшаго отношенія.

Сверхъ того нѣкоторыя лица сообщили мнѣ письменно свѣдѣнія, касающіяся Г. С. Сковороды—его жизни и сочиненій—князь П. Ша­ховской, занимающейся собираніемъ матеріаловъ для біографіи Гилярова, г.г. П. Мартыновичъ и Ст. Д. Носъ.

Изъ письма кн. Шаховскаго видно, что покойный Гиляровъ въ 50хъ годахъ текущаго столѣтія, въ бытность свою Московскимъ цензоромъ, интересовался съ научной точки зрѣнія сочиненіями Гр. Сав. Сковороды и, какъ видно изъ письма его къ архим. Веніамину (впо

сххп

слѣдствіи епископу Рижскому) отъ 11 авг. 1859 г., „обдѣлывалъ чу­жое сочиненіе о Сковородѣ, лежавшее у него уже полтора года". Является вопросъ, что это за сочиненіе? Но на этотъ вопросъ можно отвѣтить только предположительно. Возможно, конечно, что рѣчь идетъ о такой работѣ, которая и не увидѣла свѣта; но если имѣть въ виду печатный работы, приготовлявшіяся около этого времени, то это могло быть или Петербургское изданіе сочиненій Сковороды (1861 г.), или статья Ор. Халявскаго (т. е. Гр. П. Данилевскаго), появившаяся въ 1862 г. въ журналѣ „Основа", или, наконецъ, статья въ Ворон. Литературномъ сборникѣ за 1861й годъ; вѣроятнѣе всего 1я или 3я догадка. Редакторъ Петербургскаго изданія не назвалъ себя и, м. б., именно потому, что ему оказалъ существенную помощь Гиляровъ; но этому предположенію противорѣчитъ то, что Гиляровъ говоритъ не объ изданіи трудовъ, а о чужомъ сочиненіи о Сковородѣ, а таковымъ является статья Ворон. Лит. Сбор. Что же касается статьи Г. П. Данилевскаго, то едвали возможно допустить, что бы этотъ авторъ, пользовавшійся уже тогда литературного извѣстностыо и отнесшійся чрезвычайно добросовѣстно къ с?оей задачѣ, могъ дать на I1 года свою монографію Гилярову, не занимавшемуся раньше вопросомъ о Сковородѣ и его сочиненіяхъ. Но возможно, конечно, что Гиляровъ обрабатывалъ такую статью, которая потомъ и не была напечатана—и въ такомъ случаѣ невольно является мысль о монографіи Преосв. Фила­рета Харьковскаго, которую онъ намѣренъ былъ включить въ свое „Ист. Стат. опис. Харьк. еп.", съ каковою цѣлью и собиралъ сочиненія Сково­роды (потомъ они, какъ мы знаемъ, поступили въ Церковно—Археологическій музей Кіевской Духовной Академіи). Гиляровъ серьезно инте­ресовался сочиненіями Г. С. Сковороды и обратился за содѣйствіемъ къ извѣстному Горскому—просилъ его заказать копіи съ рукописныхъ сочиненій украинскаго философа, хранившихся въ библіотекѣ Москов­ской Духовной Академіи. Горскій написалъ поэтому поводу Гилярову письмо (отъ 19 янв. 1857 г.), выписка изъ котораго сообщена мнѣ кн. Шаховскимъ. Оказывается, что рукописи Сковороды (Бесѣда двое, О древнемъ мірѣ, Жена Лотова, Наркисъ, Душа и нетлѣнный духъ, О душевномъ мирѣ, Алфавитъ мира, Басни Харьковскія, Брань архистр. Михаила съ сатаною, О познаніи самого себя, Пѣсня 1761 г.) въ 1836 г. были доставлены въ Духовную цензуру (при Московской Духовной Академіи) и затѣмъ четыре изъ нихъ (2я, 4я, 5я, 10я) поступили въ академическую библіотеку, гдѣ должны находиться и теперь. Отсю­да видно, что лицъ, которые собирали (съ цѣлью изданія) рукописи Сковороды было не мало. Теперь только случайно, благодаря письму Горскаго, мы узнали, что однимъ изъ такихъ собирателей былъ и Гиляровъ. Изъ свидетельства Хиждеу видно, что еще раньше, въ его

117

время, въ 30хъ годахъ) его пріятель К. Я. Сергѣевъ (совсѣмъ неизвѣстный намъ), принималъ живое участіе въ предполагавшемся изданіи сочиненій Сковороды. Еще объ одномъ такомъ же безвѣстномъ собирателѣ говоритъ въ письмѣ ко мнѣ г. П. Д. Мартиновичъ (въ отвѣтъ на просьбу о сообщеніи свѣдѣній, касающихся рукописей Г. С. Сково­роды) г). „Мой покойный отецъ, пишетъ П. Д. Мартиновичъ, который родился въ 1822 г., а умеръ въ 1875 г., былъ ученикомъ Переяслав­ской семинаріи, которую онъ оставилъ около 1848 г. Онъ съ почтешемъ относился къ памяти о Сковородѣ и говорилъ мнѣ въ 1874 г., что одинъ преподаватель Переяславской семинаріи (не могу припом­нить его фамиліи и сказать, что онъ преподавалъ) долгое время собиралъ неизданный сочиненія Сковороды у знакомыхъ ему священниковъ и семинаристовъ; многихъ изъ этихъ послѣднихъ онъ просилъ о томъ, чтобы они, поѣхавъ въ отпускъ домой, разыскивали у знакомыхъ и выпрашивали у своихъ отцовъ рукописи сочиненій Сковороды и при­возили ему. И многіе семинаристы действительно привозили ему послѣ каникулъ такія рукописи. Въ то время (говорилъ отецъ мой) у мно­гихъ священниковъ были въ рукописяхъ сочиненія Сковороды... По моему мнѣнію, не безъ интересно, такъ заканчиваетъ свое письмо г. М., мое указаніе, что семинаристы вручали преподавателю сочиненія Ско­вороды въ рукописяхъ (а можеть быть, тотъ преподаватель вручилъ ихъ потомъ преосвященному Филарету)". И я съ своей стороны при­бавлю, что это указаніе действительно, интересно, но что преосв. Филарету могли доставляться рукописи священниками его Харьковской епархіи, у которыхъ также были цѣлыя коллекціи ихъ (припомнимъ Я. Правицкаго, Залѣсскаго). Мы не сомнѣваемся, что и въ настоящее время многія рукописи Сковороды скрываются еще въ общественныхъ и частныхъ книго храни лищахъ—и мы бы очень желали получить свѣдѣнія о ихъ мѣстонахожденіи. Къ сожалѣнію, мы не имѣли времени пересмотрѣть всѣхъ описаній нашихъ книгохранилище и отмѣчаемъ здѣсь только сочиненія Сковороды, хранящіяся въ знаменитомъ собраніи ру­кописей гр. А. С. Уварова. Въ 4мъ томѣ описанія ихъ арх. Леонида отмѣченъ Сборникъ XVIII в. на 173 л. (№ 2074), въ которомъ помѣщены; 1) сочиненіе неизвѣстнаго (безъ заглавія). § 1. О Вот. Нач. Весь міръ состоитъ изъ двухъ натуръ одна видимая, другая невиди­мая (девять §§); арх. Леонидъ не знаетъ, что это за сочиненіе, но это несомненно, какъ видно изъ приведенныхъ строкъ его, „Начальная дверь ко христіанскому добронравію" Сковороды; 2) далѣе идетъ его же сочиненіе „Книжечка о чтеніи Священнаго Писанія, нареченна

) Си. мою замѣтку „Къ юбилею украинскаго философа Григорія Саввича Ско­вороды" (Кіев. Стар., 1894, августъ, стр. 268—276).

CXXIY

яЖена Лотова"; 3) Наркисъ, 4) О древнемъ мірѣ; эти три сочиненія совершенно правильно приписаны Г, С. Сковородѣ !).

Изъ письма къ намъ Петербургскаго книгопродавца г. Сажина видно, что ему принадлежитъ списокъ сочиненія „Икона Алкивіадская" (иначе Израильскій змій). Просимъ покорно всѣхъ лицъ. имѣющихъ у себя рукописи Сковороды и знающихъ о ихъ мѣстонахожденіи, подѣлиться съ нами своими свѣдѣніями.

Таковы результаты нашихъ поисковъ. Спрашивается, въ какой мѣрѣ мы воспользовались ими для настоящаго изданія?

Въ составъ ньшѣшняго юбилейнаго тома не могли войти всѣ сочиненія Сковороды, какъ вслѣдствіе обилія матеріала, такъ и сравни­тельной краткости времени, бывшаго въ нашемъ распоряженіи (только годъ). Тѣмъ не менѣе и теперь мы выпускаемъ книгу почти въ 40 пе­чатныхъ листовъ. Она состоитъ изъ 3хъ частей: а) 1го отдѣленія, заключающаго въ себѣ біографическіе матеріалы о Сковородѣ, б) 2го отдѣленія, содержащего его сочиненія и в) приложенія. 1еотдѣленіе состоитъ изъ моей вступительной статьи (критикобибліографическаго характера), біографіи Сковороды, написанной М. И. Ковалинскимъ и сборника его неизданныхъ 2) писемъ. Рукопись Ковалинскаго представляетъ изъ себя автографъ,. также точно какъ и большинство пи­семъ (между прочимъ всѣ письма на латинск. яз. къ Ковалинскому). Всѣхъ сочиненій Сковороды напечатано (во 2мъ отдѣленіи) 13: 1) Нар­кисъ, 2) О древнемъ мірѣ, 3) Бесѣда двое, 4) О душевномъ мирѣ, 5) Алфа­витъ мира, 6) Басни Харъковскія, 7 и 8) 2 вступительный проповѣди въ курсъ лекцій о христіанскомъ добронравіи, 9) Начальная дверь ко христіанскому добронравію, 10) Брань архистратига Михаила съ сата­ною, 11) Благодарный еродій, 12) Убогій жайворонокъ, 13) Отрывокъ изъ соч. „Израильскій Змйи, 14) и 15) Садъ божественныхъ пѣсней и раз­ный стихотворенья 3) 16) Переводъ оды Сидронія объ уединеніи. Изъ этихъ 16 трудовъ впервые появляется въ печати 9 (№№ 2, 4, 4) 5, 7, 8, 11, 13, 15, 16). Всѣ сочиненія (за исключеніемъ № 12го) 6) напе­чатаны съ найденныхъ нами рукописей, при чемъ 12 изъ нихъ представляютъ автографы и только 3 (№№ 4, 5 и 6) списки (Церковно-археологическаго музея Кіевской Духовной Академіи и Румянцевскаго Музея).

Въ приложеніи мы помѣстили 2 сочиненія, не принадлежащія. по нашему мнѣнію Сковородѣ, но ему приписываемый, и указатель къ

1) Оаисаніе рукописей гр. А. С. Уварова, Арх. Леонида, ч. 4я М. 1894, стр. 455,456.

Было напечатано раньше только одно (№ 98). 3) Разный стихотворенія извлечены нами изъ автографа Сковороды, заключаю­щаго его письма къ Ковалинскому (въ Румянцевскомъ музеѣ въ Москвѣ). ) Раньше была напечатана со всѣмъ иная редакціл этого трактата, ь) Рукописи „Убогаго Жайворонка" мы не нашли.

cxxv

латинскииъ письмамъ Сковороды, составленный профессороиъ И. В. Нетугаиломъ. Печатая „Правду вѣру" и „Правила нравоучительный", мы желали дать самимъ читателямъ матеріалъ для сужденія объ этихъ трудахъ, тѣмъ болѣе что и сами по себѣ они довольно интересны; наконецъ, мы имѣли въ виду и то, что они могли принад­лежать кому нибудь изъ учениковъ или послѣдователей Сковороды. Не вошли въ настоящее изданіе слѣдующіе труды Сковороды: 1) Ас­хань или симфонія: агце не увіъси, 2) Большая часть рукописи „Изра­ильского змія 3) Книжечка о чтеніи Священного Писанія или жена Лотова, 4) Потопъ змгинъ, 5) переводъ соч. Цицерона о старости, 6) переводъ сочиненія Плутарха о тишинѣ сердца (всѣ неизданный). Но со всѣхъ этихъ рукописей сняты провѣренныя нами копіи, которыя составляютъ нынѣ собственность ИсторикоФилологическаго Общества и могутъ быть изданы, когда позволятъ его средства и обстоятельства (первый четыре рукописи— оригинальные труды Сковороды—представляютъ изъ себя автографы).

Наша книга сопровождается портретомъ Г. С. Сковороды, видомъ его могилы и снимками съ его почерка и печати. Вопросъ о портретѣ требуетъ спеціальнаго объясненія. Существовало нѣсколько портретовъ Сковороды, приложенныхъ къ разнымъ его сочиненіямъ и статьямъ о немъ: 1) при статьѣ И. И. Срезневскаго въ Утренней Звѣздѣ 1834 г. (скопированный въ альманахѣ Картины Свѣта (1836 г.), а теперь перелитографированный при письмахъ Сковороды, изданныхъ Вс. Из. Срезневскимъ въ Библіографѣ 1894 года, № 1); 2) въ Иллюстраціи 1847 г.—несколько иной редакціи (съ книгой въ рукахъ); 3) въ Петербургскомъ изданіи сочиненій Сковороды 1861 года. Мы не видѣли портрета, находящагося въ Иллюстраціи (по отзыву Данилевскаго онъ—дурная копія съ помѣщеннаго въ Утренней Звѣздѣ, хотя съ коекакими отступленіями); но изъ 1го и 3го мы отдаемъ предпо­чтете тому, который находится при Петербургскомъ изданіи: онъ во 1хъ, представляетъ воспроизведете старой гравюры Мещерекова, а во 2хъ, въ техническомъ отношеніи исполненъ гораздо удовлетворительнѣе 1го. Къ сожалѣнію прежніе издатели не любили дѣлать указаній на свои источники; благодаря этому мы не знаемъ въ точности, откуда пересняты всѣ эти портреты. Можно только предполагать, какъ это думаетъ и Данилевскій, что въ основаніи ихъ лежалъ гравированный портретъ Сковороды П. Мещерекова. На него дѣлалъ указаніе еще Снегиревъ. „Почитатели Сковороды, говоритъ онъ, хранятъ портретъ, гра­вированный П. Мещеряковымъ съ надписью (эпитафіей Ковалинскаго).

Статья Снегирева напечатана въ 1823 г.. Следовательно, портретъ П. Мещерекова относится еще къ болѣе раннему времени (вѣроятно, къ 1814—1822 г.). Къ сожалѣнію г. Ровинскій, дающій намъ свѣдѣнія

CXXXVI

о гравированныхъ портретахъ Сковороды ), не сообщаетъ, къ какому времени относятся двѣ болѣе древнія гравюры П. Мещерекова. Одинъ экземляръ гравюры Мещерекова (въ отдѣльномъ листѣ, какъ она перво­начально и была повидимому издана) приложенъ къ рукописямъ Сково­роды, хранящимся нынѣ въ библіотекѣ Харьковскаго университета и про­изводить своею работой хорошее впечатлѣніе.

Задумавъ собрать рукописи Сковороды, я вмѣстѣ съ тѣмъ сталъ разъискивать и его портреты—и вотъ результаты этихъ поисковъ. Въ музеѣ изящныхъ искусствъ Харьковскаго университета оказался пор­третъ Сковороды, нарисованный маслинными красками съ эпитафіей и книгой, плохо сдѣланный и дурно сохранившиеся; о времени его написанія никакихъ свѣдѣній не имѣется. Въ Императорской публичной библіотекѣ въ ІІетербургѣ также хранится портретъ Сковороды, писанный маслинными красками; лицо Сковороды здѣсь очень выра­зительное, вдумчивое, въ рукахъ книга; внизу эпитафія. Съ него, при любезномъ содѣйствіи г. С. Жебелева, былъ сдѣланъ придворнымъ фотографомъ г. Классеномъ прекрасный снимокъ и мы хотѣли было уже воспроизвести его для своего изданія, но, къ сожалѣнію, собран­ный о немъ справки оказались очень неудовлетворительными. Вотъ что писалъ мнѣ г. С. Жебелевъ. „Спѣшу сообщить вамъ тѣ свѣдѣнія, кото­рыя мнѣ удалось получить въ Публичной библіотекѣ относительно портрета Г. С. Сковороды. Къ сожалѣнію, эти свѣдѣнія далеко не отличаются полнотою. Отвѣчаю по пунктамъ. 1) Откуда поступить порт­ретъ, неизвѣстно, вѣрнѣе сказать, забыли, а письменныхъ документовъ не сохранилось. Достовѣрно одно, что портретъ не подаренъ, а куп­лены въ книгѣ, гдѣ отмѣчаются всѣ пожертвованія, поступившія въ Библіотеку, о немъ нѣтъ упоминаній. Съ другой стороны, и въ той книгѣ, гдѣ отмѣчаются купленный вещи, о покупкѣ его нѣтъ никакихъ свѣдѣній. Изъ этого заключаютъ, что портретъ купленъ за дешевую цѣну. 2) Портретъ поступилъ въ библіотеку въ 1879 г. Въ отчетѣ библіотеки за 1879 г. (стр. 14) сказано слѣдующее: „пріобрѣтенъ порт­ретъ Г. С. Сковороды въ самомъ жалкомъ видѣ и потребовалъ реставрировать его и перевести на новый холстъ. Подъ портретомъ читаются написанныя масляными красками стихи (извѣстная эпятафія). Мнѣ удалось узнать, что реставрировал!, портретъ г. Бартковъ въ маѣ 1879 г. 3) В. В. Стасовъ сообщилъ мнѣ, что портретъ не представляетъ собою оригинала". 3й экземпляръ портрета Сково­роды, написаннаго масляными красками хранится въ семьѣ недавно

) См. Подробный словарь рус. гравир. портретовъ, т. Ш, СИВ. 1888, стр. 1921 — 1922; тутъ его портретъ и описаніе трехъ снимковъ; 1й съ книгой; 2й копія съ предыдущаго въ меныпемъ масштабѣ; 3й въ изображеніи великихъ людей Малороссіи. М. 1844.

сххѵп

скончавшагося въ Харьковѣ любителя южнорус,ской старины и малорусскаго поэта доктора медицины Владиміра Степановича Александ­рова. На оборотной сторонѣ портрета имѣется надпись пок. В. С. Александрова, которая гласитъ, что портретъ этотъ былъ подаренъ ему извѣстнымъ Харьковскимъ старожиломъ докторомъ Рейпольскимъ и былъ сдѣланъ еще для этого послѣдняго при жизни Сковороды. Въ пользу древности портрета говоритъ между прочимъ старинная оправа его. Такимъ образомъ, нѣтъ ничего невозможнаго въ томъ, что онъ современенъ Сковородѣ, потому что въ 1794 г. со Сковороды дѣйствительно былъ снятъ портретъ живописцомъ Лукьяновымъ, по мысли пріятеля Григорія Саввича владѣльца Панъ Ивановки Андрея Ковалевскагоно если это и такъ, то къ Рейпольскому онъ могъ попасть уже только со вторыхъ рукъ; а можетъ быть, онъ представляетъ копію съ портрета Лукьянова. Конечно, Мещерековъ для своей гравюры воспользовался подлиннымъ портретомъ Лукьянова; а сравни­вая гравюру Мещерекова и портретъ д. Александрова, мы замѣчаемъ между ними поразительное сходство; очевидно, слѣдовательно, что источникъ у нихъ, одинъ и тотъ же. Это и побудило насъ остановить свой выборъ на портретѣ, принадлежащемъ д. В. С. Александрову, и на гравюрѣ Мещерекова. И тотъ, и другая были отправлены въ Петербургъ профессору гравированія въ Имп. Академіи художествъ В. В. Матэ—и онъ съ нихъ вырѣзалъ на деревѣ гравюру, которая отпечатана подъ его наблюденіемъ въ Петербурге и приложена къ настоящему изданію. Сверхъ того въ распоряженіи ИсторикоФилологическаго Общества имѣется нѣкоторое количество.отдѣльныхъ оттисковъ гравюры, которые можно выписывать оттуда желающимъ 2).

Другимъ приложеніемъ является видъ могилы Г. С. Сковороды, находящейся въ с. ПанъИвановкѣ, Харьковской губ. и уѣзда. Ско­ворода, какъ извѣстно, умеръ здѣсь —въ имѣніи своего пріятеля Андрея Ивановича Ковалевскаго. „Похороненъ Г. С. былъ въ Ивановкѣ на возвышенномъ берегу пруда, близь рощи, на любимомъ своемъ мѣстѣ, гдѣ по зарямъ игрывалъ онъ на своемъ завѣтномъ флайттраверсѣ псалмы. Чрезъ 20 лѣтъ тѣло его было перенесено оттуда и похоро­нено въ саду священника, близь памятника владѣльцевъ, по старанію одного изъ его учениковъ, который прибылъ, послѣ смерти его изъ Петербурга и издалъ впослѣдствіи его портретъ". Такъ писалъ Г. П. Данилевскому въ 1856 г. Н. С. Мягкій, жившій въ сосѣдствѣ съ Панъ

J) Настоящее изд., 1е отд., стр. 132. А. Ковалевскій собирался его отправить М. И. Ковалинскому, но осуществилъ ли свое предпріятіе, неизвѣстно.

а) Замѣтимъ кстати, что еще одинъ портретъ С. имѣется въ Рум. музеѣ, а другой (съ книгой) хранится у любителя малорусской старины врача Ст. Дан. Носа (въ г. Городнѣ Черниговской губ.).

121

Ивановкой ). Что это за ученикъ Г. С. Сковороды? Не Ковалинскій ли? Въ такомъ случаѣ и изданіе портрета осуществлено имъ въ 1814— 1822 г. Въ 1842 г. В. Н. Каразинъ писалъ: „могила Сковороды украсится достойнымъ памятникомъ, какъ обѣщалъ мнѣ Козьма Никитичъ (Кузинъ")... Къ сожалѣнію это обѣщаніе не было выполнено. Скромный памятникъ надъ могилой Сковороды былъ поставленъ только въ 1874 г. г. Жилинскимъ. Но скоро деревянная ограда его пришла въ ветхость, о чемъ письменно извѣщалъ Губернскій Статистическій Комитетъ мѣщанинъ г. Валокъ, б. воспитанникъ сельской школы, Фока Власовичъ Кремина. Вотъ его сердечное письмо, проникнутое любовью и уваженіемъ къ Г. С. Сковородѣ, ясно свидетельствующее, что память о немъ до сихъ поръ не умерла въ народѣ. „Господину Секретарю Статистическаго Комитета въ Харьковѣ. Настоящее мое сообщеніе посылаю вамъ на благоусмотрѣніе, какъ собирателю, цѣнителю и хранителю всего мѣстнаго дорогаго въ нашей губерніи; пріймите его и выслушайте, какъ голосу изъ низшаго сословія, къ которому я принадлежу; вру­чая его вамЬуадѣюсь, что вьі, какъ правдивый судья науки, въ случаѣ мое сообщеніе окажется неумѣстнымъ, великодушно простите мнѣ за безпокойство васъ. Я будучи конторщикомъ въ имѣніи г. Гебенштрейтъ въ с. Клиновомъ, Богодуховскаго уѣзда, по знакомству ѣздилъ къ сельскому священнику села ПанъИвановки, Харьковскаго уѣзда, отстоящаго отъ с. Клиноваго въ 4 в. и отъ ст. „Максимовка жел. дороги въ 10 в. Поѣздка моя была въ 1887 г. Священникъ проживаетъ въ домѣ, подаренномъ съ усадьбою помѣщикомъ г. Жилинскимъ, смежно съ имѣніѳмр» послѣдняго. Въ саду священника я, однажды гуляя, наткнулся на могилу, 0 которой никто никогда мнѣ въ ПанъИвановкѣ не упоминалъ. Кругомъ мсгилы нѣтъ ничего замѣчательнаго, могущаго броситься въ глаза посѣтителя; одинъ только надгробный камень еще издали сталъ замѣтнымъ, освѣщенный солнцемъ, чѣмъ обратилъ на себя мое вниманіе. Подойдя изъ любопытства, я на немъ прочиталъ слѣдующія слова: Гриюрій Саввичъ Сковорода (годъ рожденіи и смерти, но я упомнилъ это). „Міръ меня ловилъ, но не поймалъа. Присужденное наукою этому человѣку званіе философъ доро­гой нашей Украины, по всей вѣроятности, со дня его смерти до сего времени не осталось въ забвеніи, равно какъ и его имя, но для нагляднаго воспоминанія потомству о Г. С, по мѣсту вѣчнаго упокоенія его бренныхъ останковъ, едва ли подобаетъ видѣнная мною жалкая обста­новка могилы Г. С. Развѣ онъ, философъ, заслужилъ себѣ на могилу одинъ камень? Возлѣ могилы нѣтъ ни креста, ни рѣшетки, не говоря даже о памятникѣ; не будь камня, могила считалась бы стертою съ

) Украинская Старина, стр. 71.

122

лица земли—участь судьбою заброшенныхъ вглушь для вѣчнагоуспокоенія. Неудивительно то, что за 90 лѣтъ со дня смерти Г. С. его могли забыть современные люди—обстоятельства мѣстныя могли изми­наться—не до памятниковъ или воспоминаній; но на комъ забота за своихъ работниковъ, какъ не на наукѣ, которой онъ въ свое время былъ преданъ.. Свое мнѣніе беру назадъ тогда только, если, быть можетъ, Сковорода самъ завѣщалъ себя похоронить безъ памятниковъ, оставивъ народу о себѣ одинъ нерукотворенный памятникъ,—чего я не знаю, не читавши исторіи о жизни Г. С." 1).

Тогда же въ Комитетѣ было высказано единодушное намѣреніе открыть подписку для приведенія въ лучшій видъ могилы Сковороды; къ сожалѣнію, оно не получило практическаго осуществленія. Между тѣмъ, желаніе увидѣть то мѣсто, гдѣ покоится прахъ одного изъ наиболѣе замѣчательныхъ ілсторическііхь дѣятелей б. Слободской Украины, побудило меня совершить поѣздку въ с. ПанъИвановку, тѣмъ болѣе что я тогда (въ сентябрь 1888 г.) гостилъ у извѣстнагс ХгѴрьковскаго обшественнаго дѣятеля Е. С. Гордѣенка, имѣніе котор o(b. Каднипа) находится въ ближайшемъ сосѣдствѣ съ ПанъИвановкоЙ. Я пріѣхалъ прямо къ священнику, отрекомендовался ему, и онъ повелъ меня въ садъ, къ могидѣ Г. С. Сковороды. Въ саду находится и ма­ленько домикъ священника; тутъ же пчельникъ или пасѣка. Вотъ въ этомъ то „вишневомъ садку", подлѣ пасѣки и пріютилась могила со скромнымъ памятникомъ украинскаго философа, который всю свою жизнь провелъ въ селахъ, въ садахъ, у пасѣкъ, въ добрыхъ бесѣдахъ съ сельскими священниками, помѣщиками и народомъ. Нельзя было и придумать лучшаго мѣста для вѣчнаго упокоенія „старчика Григорія Сковороды. На небольшой насыпи—могилѣ положена бѣлая мраморная плита съ надписью и эпитафіей, окруженная деревянной оградой, которая действительно пришла теперь въ ветхость. По со­седству возвышается надгробный памятникъ друзей Сковороды Ковалевскихъ. Вотъ эту то мраморную доску, съ полуразрушенной деревян­ной оградой, съ частью памятника Ковалевскихъ и воспроизводить наша фототипія, исполненная въ Москвѣ заведеніемъ ШереръиНабгольцъ по фотографіи, снятой съ натуры г. Веберомъ. Въ настоящеевремя эта деревянная ограда замѣнена хорошей и прочной желѣзной на средства, асигнованныя ИсторикоФилологическимъ Обществомъ. 3я фототипія представляетъ снимки: а) съ почерка Сковороды б) съ почерка сочиненія „Правда вѣры", неправильно именуемаго его автографомъ в) съ его печати; этотъ послѣдній снимокъ былъ снятъ еще въ давнія времена И. И. Срезневскимъ (съ письма Сковороды), а теперь

J) Мои „Археол., этногр. и топогр. зам. о Харьв. губ., стр. 14—15.

сххх

срисованъ для насъ извѣстнымъ художникомъ С. И. Васильковскимъ.

Въ заключеніе мы считаемъ своимъ нравственнымъ долгомъ наз­вать тѣ учрежденія и тѣхъ лицъ, которыя оказывали содѣйствіе на­стоящему изданію. Историкофилологическое Общество приносить глу­бокую признательность Кіевской Духовной Академіи, въ лицѣ ея рек­тора епископа Сильвестра и проф. Н. И. Петрова, которые первые до­ставили въ Харьковъ цѣнную коллекцію рукописныхъ сочиненій Сково­роды изъ Церковно археологическаго музея Академіи, Императорской Публичной библіотекѣвъ Петербургѣ и Румянцевскому музею въМосквѣвъ лицѣ директоровъ ихъ—Акад. А. Ѳ. Бычкова и тайн. сов. В. А.Дашкова, испросившихъ Высочайшее Его Императорскаго Величества соизволеніе на присылку рукописей въ Харьковъ, г. Кіевскому губернатору Л. П. Тамарѣ и Вс. Изм. Срезневскому за присылку цѣнныхъ рукописей, П. Д. Мартиновичу, кн. П. Шаховскому и Ст. Дан. Носу за сообщеніе разныхъ данныхъ о Сковородѣ, проф. И. В. Нетушилу, подготовившему къ изданію латинскія письма Сковороды къ Ковалинскому, составившему къ нимъ указатель и державшему ихъ корректуру, проф. Я. А. Денисову, сдѣлавшему нѣсколько примѣчаній къ греческимъ текстамъ, проф. А. И. Кирпичникову, списавшему въ Румянцевскомъ музеѣ одно письмо Сковороды, г. С. Жебелеву, собравшему свѣдѣнія о портретѣ Сковороды и руководившему исполненіемъ съ него фотографіи, художнику С. И. Васильковскому, срисовавшему печать Сковороды, Харьковскому фото­графу г. Иваницкому, проф. Е. К. Рѣдину и проф. А. Н. Краснову, доставившимъ обществу фотографическіе снимки съ портретовъ Ско­вороды и его почерковъ, г. Веберу, предпринявшему поѣздку въ с. ПанъИвановку и снявшему тамъ видъ его могилы, В. В. Александрову, сообщившему цѣнный портретъ Сковороды г). Общество также не можетъ умолчать и о томъ, что появленіе въ свѣтъ настоящаго изданія сдѣлалось возможнымъ только благодаря матеріальной поддержкѣ, ока­занной ему Правленіемъ университета и ИсторикоФилологическимъ факультетомъ, зачто оно и выражаетъ свою признательность имъ въ лицѣ уважаемыхъ г. ректора М. М. Алексѣенка и декана А. С. Лебедева.Наконецъ, слѣдуетъ замѣтить, что для ближайшаго завѣдыванія дѣломъ изданія Ист.Фил. обществомъ была избрана коммиссія, въ составъ ко­торой кромѣ меня вошли: предсѣдатель Общества проф. М. С. Дриновъ, проф. А. С. Лебедевъ, проф. Ѳ. А. Зеленогорскій и секретарь проф.

!) Не могу не принести лично благодарности Вс. Изм. Срезневскому, присылав­шему мнѣ нѣкоторыя рѣцкія сочиненія и выписки, касавшіяся Сковороды, г. храни­телю рукописей Моск. Рум. Муз. г. Долгову, указавшему мнѣ на нѣкоторыя сочиненія Сковороды, хранившіяся въ Музеѣ, М. В. Багалѣй, Б. И. Паволоцкой, Е. Г. Іагермаркъ и В. И. Саввѣ, помогавшимъ мнѣ при перепискѣ и корревтурѣ.

124

H. Ѳ. Сумцовъ. Коммиссія имѣла нѣсколько засѣданій, гдѣ помимо другихь вопросовъ разсматривались рукописи съ цензурной точки зрѣнія (Общество выпускаетъ свои изданія подъ собственной цензурой и настоящая книга является 7мъ томомъ Сборника Общества). Едва ли нужно прибавлять (послѣ всего сказаннаго), что Общество, издавая настоящія сочиненія Сковороды, руководствовалось исключительно желаніемъ познакомить ученый міръ съ новыми матеріалами, имеющими серьезное историколитературное значеніе; такою цѣлью объясняется какъ составъ, такъ и характеръ труда.

Мю Ковалинский

ЖИТІЕ ГРЙГОРІЯ СКОВОРОДЫ".

Пиcано въ 1796 г. въ древнемъ ввуоѣ),

Non omnis moriar. Horat.

Во всемъ сушествующемъ есть нѣчто главное и всеобщее; въ нечленовныхъ ископаемыхъ земля, въ растительныхъ вода; въ животныхъ огонь; въ человѣкѣ разумъ и такъ далѣе.

Каждое бытіе составляешь особый кругь или міръ свой, съ различіями, дѣлимостями, раздробленіями до непостижимости.

Каждая главность, или всеобщность сихъ круговъ имѣетъ надъ собой и въ себв главнвйшее, всемірное, верховное, единое нача­ло: вся тѣмъ дыша. Сіе распространяясь, разделяясь въ способ­ности, силы, свойства, постепенности, осуществляетъ невидимыя бытія разнообразно и въ снисхожденіи своемъ сгущаясь составляетъ въ человѣкѣ мысленность, въ животныхъ чувство, въ рас­тительныхъ движеніе, въ нечленовныхъ ископаемыхъ существованіе. Человѣкъ, т. е. воплощенная способность мыслящая, въ семъ началѣживетъ, движется и есть.

Сія всеглавнѣйшая, всемірная, невидимая сила, единая, умъ, жизнь, движеніе, существованіе, изливаясь изъ непостижимости въ явленіе, изъ вечности во всю обширность времени, изъ един­ства изключительнаго до безпредѣльной множественности, об­разуя кругь человѣчества, удѣляетъ одному отъ главности своей благороднейшее преимущество—свободную волю.

На сей главизнѣ, на семъ корени, на семъ началѣ основывается власть правительствъ, держава владыкт», сила царей, любовь роди­телей, честь мудрыхъ, слава добродътельныхъ, память праведныхъ.

) Біографія Гр. Сав. Сковороды, составленная его другомъ М. И. Кова­линскимъ. Ред.

125

125

Множественность вноситъ различіе, а сіе предполагаетъ нера­венство и несовершенство; свободная воля предполагаетъ выборъ, сей же нравственную способность, могущую познать добро, ис­тину, совершенство,—любить оное, искать предпочтительно. От­сюда происходитъ подвигъ исканія; подвижникъ истины назы­вается мудрый, а дъѵю его—добродѣтель. Парѳянинъ и мидянинъ, іудей и эллинъ, рабъ и свободь равно участвуютъ въ семъ преи­муществе всемірнаго, верховнаго, единаго начала. Подвигъ, т. е. правильное употребленіе свободной воли, дъѵіаетъ раздѣленіе.

Поставленный между вѣчностію и временемъ, свѣтомъ и тьмою, истиною и лжею, добромъ и зломъ, имѣющій преимущественное право избирать истинное, доброе, совершенное и приводящій то въ исполненіе на самомъ дъѵіѣ, во всякомъ мѣстѣ бытія, состо­яние, званіи, степени есть мудрый, есть праведный.

Таковъ есть мужъ, о которомъ здѣсь предлежитъ слово. Григорій (сынъ Саввы) Сковорода родился въ Малой Россіи, кіевскаго намѣстничества, лубенской округи, въ селѣ Чернухахъ, въ IJ22 году. Родители его были изъ простолюдства: отецъ козакъ, мать такого же рода. Они имѣли состояніе мѣщанское по­средственнодостаточное, но честностію, иравдивостію, страннопріимствомъ, набожествомъ, миролюбивымъ сосѣдствомъ отлича­лись въ своемъ кругѣ.

Сей сынъ ихъ Григорій, по седьмому году отъ рожденія, примътенъ былъ склонностію къ богочтенію, дарованіемъ къ музы­ке, охотою къ наукамъ и твердостію духа. Въ церквѣ ходилъ онъ самоохотно на крилосъ и пввалъ отмѣнно пріятно. Любимое и всегда почти твердимое имъ пвніе было сей стихъ Іоанна Дамаскина: «Образу златому на полѣ Деирѣ служиму, тріе твои отропы не брегоша безбожнаго велвнія».

По охогѣ его, отецъ отдалъ его въ кіевское училище, славив­шееся тогда науками. Григорій скоро превзошелъ сверстниковъ своихъ успѣхами и похвалами. Митрополитъ кіевскій Самуилъ Миславскій, человѣкъ отличной остроты разума и рѣдкихъ спо­собностей къ наукамъ, будучи тогда соученикомъ его, оставался во всемъ ниже его при величайшемъ соревнованіи своемъ.

Тогда царствовала императрица Елисавета, любительница музы­ки и Малороссіи. Дарованія Сковороды къ музыке и отмѣнно пріятный голосъ его подали случай быть ему выбранну ко дво­ру въ нѣвческую музыку, куда и отправленъ былъ онъ при вступленіи на престолъ государыни.

126

Онъ не долго находился тамъ. Императрица скоро предпріяла путешествіе въ Кіевъ, и съ нею весь кругъ двора. Сковорода прибылъ туда при возвратномъ отбытіи двора въ С.Петербурга, получа увольненіе съ чиномъ придворнаго уставщика, остался въ Кіевѣ и паки началъ учиться.

Кругъ наукъ, преподаваемыхъ въ Кіевѣ, показался ему недостаточнымъ. Онъ возжелалъ видеть чужіе край. Скоро предста­вился поводъ къ сему, и онъ воспользовался имъ всеохотно. Отъ двора отправленъ былъ въ Венгрію къ Токайскимъ садамъ генералъмайоръ Вишневскій, который, для находившейся тамъ грекороссійской церкви, хотѣлъ имѣтъ церковниковъ, способныхъ къ службѣ и пѣнію.

Сковорода извѣстенъ знаніемъ музыки голосомъ, желаніемъ быть въ чужихъ краяхъ, разумѣніемъ нвкоторыхъ языковъ, представленъ былъ Вишневскому одобрительно и взятъ имъ въ покрови­тельство.

Путешествуя съ генераломъ симъ, имѣлъ онъ случай, съ позволеніемъ и съ помощію его, поѣхать изъ Венгріи въ Въну, Офенъ, Пресбургь и прочія окольныя мѣста, гдѣ, любопытствуя по охотѣ своей, старался знакомиться наипаче съ людьми ученостію и знаніями отлично славимыми тогда. Онъ говорилъ весьма исправно и съ особливою чистотою латинскимъ и нѣмецкимъ языкомъ и довольно разумѣлъ еллинской, по чему и способствовался сими доставить себѣ знакомство и пріязнь ученыхъ, а съ ними новыя познанія, каковыхъ не имѣлъ и не могъ имѣть въ своемъ отечестве.

Возвратясь изъ чужихъ краевъ, наполненъ ученостію, свѢдбніями, знаніями, но съ пустымъ карманомъ, въ крайнемъ недостатке всего нужнвйшаго, проживалъ онъ у своихъ прежнихъ пріятелей и знакомыхъ. Какъ и сихъ состояніе не весьма зажиточно было, то искали они случая, какъ бы употребить его труды съ пользою его и общественной. Скоро открылось мѣсто учи­теля поэзіи въ Переяславлѣ, куда онъ и отправился по приглашенію тамошняго епископа. Сковорода, имѣя тогда уже болѣе основательныя и болѣе обширныя познанія въ наукахъ, нежели каковы тогда были въ училищахъ провинціальныхъ, написалъ расужденіе о поэзіи и руководство къ исскуству оной—такъ новымъ образомъ, что епископу показалось страннымъ и несообразнымъ прежнему старинному обычаю. Епископъ приказалъ переме­нить и преподавать по тогдашнему обыкновенному образу ученія.

127

Сковорода, увѣренъ будучи въ знаніи своемъ и точности дѣла сего, не согласился перемѣнить и отставить написанныя имъ пра­вила для поэзіи, которыя были простѣе и вразумительнее для уча­щихся, да и совсѣмъ новое и точное давали понятіе объ оной. Епископъ требовалъ отъ него письменнаго отвѣта образомъ судебнымъ чрезъ консисторію, для чего онъ не выполнилъ повелѣнія. Сковорода отвѣтствовалъ, что онъ полагается на судъ всѣхъ знатоковъ въ томъ, что разсужденіе его о поэзіи и руководство, написанное имъ, есть правильное и основанное на природѣ сего искусства. При томъ въ объясненіи прибавилъ латинскую посло­вицу: Alia res sceptrum, alia plectrum, т. е. иное дѣло пастырскій. жезлъ, а иное пастушья свирѣль.

Епископъ на докладѣ консисторіи сдѣлалъ собственноручное распоряженіе: не живяше по средъ дому моего творяй гордыню. Вслѣдъ за тѣмъ Сковорода изгнанъ былъ изъ переяславскаго учи­лища. Сей былъ первый опытъ твердости его духа.

Недостатки стѣсняли его крайне, но нелюбостяжательный нравъ его поддерживалъ въ немъ веселость его.

Онъ перешелъ изъ училища жить къ пріятелю своему, кото­рый зналъ цвну достоинствъ его, но не зналъ стѣсненія нуждъ его. Сковорода не смѣлъ просить помощи, а пріятель не вздумалъ спросить его о надобности. И такъ переносилъ онъ нужды скромно, молчаливо, терпѣливо, безропотно, не имѣя тогда, какъ только двѣ худыя рубашки, одинъ камлотной кафтанъ, одни башмаки, одни черные гарусные чулки. Нужда обработывала въ немъ сердце полезнѣйшее и насѣяла въ немъ сѣмяна терпвнія такія, которыхъ плодами угобзясь жизнь его, содѣлала его мудрымъ и счастливыми

Не въ далекомъ разстояніи имѣлъ жительство малороссійскій знаменитый дворянинъ Стефанъ Тамара, которому потребенъ былъ учитель для сына его. Сковорода одобренъ былъ ему отъ знако­мыхъ и приглашенъ имъ въ деревню Каврай, гдб и порученъ былъ ему сынъ въ смотрѣніе и науку.

Старикъ Тамара отъ природы имѣлъ великій разумъ, по службѣ обращаясь съ иноземцами, пріобрѣлъ нарочитыя знанія; однако придерживался много застарѣлыхъ предубежденій, свойственныхъ грубаго воспитанія людямъ, которые смотрятъ съ презрѣніемъ на все то, что не одѣто въ гербы и не расписано родословіями. Сково­рода началъ раньше воздъѵіывать сердце воспитанника своего и, разсматривая природный склонности его, помогать только природѣ въ ращеніи направленіемъ легкимъ, нѣжнымъ, нечувствительным

5

а не безвремянно обременять разумъ его науками, и воспитанникъ привязался къ нему внутреннею любовію.

Цѣпой годъ продолжалось обращение его съ сыномъ, но отецъ никогда не удостоивалъ учителя ни однимъ словомъ разговора, хотя всякой день за столомъ онъ съ воспитанникомъ бывалъ у него. Чувствительно было такое униженіе человѣку, имѣвшему въ низкой простотѣ благородное сердце: но Сковорода сносилъ все то и, не смотря на презрѣніе и уничиженіе его, исправлялъ дол­жность свою по совъхтной обязанности.

Договоръ былъ сдѣланъ на годъ, и онъ хотѣлъ сдержать сло­во свое.

Въ одно, время, разговаривая съ воспитанникомъ своимъ и ви­дя любовь его къ себѣ, а по сему обращаясь съ нимъ откровен­но и просто, спросилъ его, какъ онъ мыслить о томъ, что гово­рили. Воспитанникъ на тотъ случай отвѣчалъ неприлично. Ско­ворода возразилъ ему, что онъ мыслитъ о семъ, какъ свиная го­лова. Служители тотчасъ отнесли госпожѣ, а барыня мужу. Ста­рикъ Тамара, цѣня все таки учителя, но уступая женѣ, отказалъ ему отъ дому и должности; и при отпускѣ его, въ первый разъ заговоря съ нимъ, сказалъ ему; прости государь мой! мнѣ жаль тебя!

Тогда уже судьба начинала пріуготовлять сердце его къ не­справе дливостямъ людскимъ, которыя имѣлъ онъ испытать въ продолженш жизни. Сковорода остался безъ мѣста, безъ пропитанія, безъ одежды, но не безъ надежды.

Убогъ, скуденъ, нуженъ, пріѣхалъ онъ къ пріятелю своему, одному сотнику переяславскому, человвку добродушному и стран­нолюбивому. Тутъ нечаянно представился ему случай ѣхать въ Москву съ Калиграфомъ, отправлявшимся въ московскую академію проповѣдникомъ, съ которымъ онъ, какъ пріятель его, и поѣхалъ; а оттуда въ Троицкую Сергіеву лавру, гдѣ былъ тогда намѣстникомъ многоученый Кириллъ, бывшій послѣ епископомъ черниговскимъ. Сей, увидя Сковороду, котораго зналъ уже по слуху, и нашедъ въ немъ человѣка отличныхъ дарованій и уче­ности, старался уговорить его остаться въ лаврѣ для пользы учи­лища: но любовь его къ отечественному краю отвлекала его въ Малороссію. Онъ возвратился паки въ Переяславль, оставя по себѣ въ лаврѣ имя ученаго и дружбу Кирилла.

Духъ его отдалялъ его отъ всякихъ привязанностей и дѣлая его пришельцомъ, присельникомъ, странникомъ, выдѣлывалъ въ немъ сердце гражданина всемірнаго, который, не имѣя родства,

стяжаній, угла, гдѣ главу преклонити, сторицею больше вкушаетъ удовольствій природы простыхъ, невинныхъ, беззаботныхъ, истинныхъ, почерпаемыхъ умомъ чистымъ и духомъ несмущеннымъ въ сокровищахъ ВЬчнаго.

Не успѣлъ пргѣхать онъ въ Переяславль, какъ разумный Та­мара поручилъ знакомымъ своимъ уговаривать его, чтобъ паки къ сыну определился онъ учителемъ. Сковорода не соглашался, зная иредразсудки его, а паче домашнихъ его, но пріятель его, будучи упрошенъ отъ Тамары, обманомъ привезъ его въ дерев­ню къ нему ночью спящаго.

Старикъ Тамара не былъ уже тотъ гербовой вельможа, но ла­сковый дворянинъ, который хогѣлъ ігѢнить людей ifo внутрен­нему достоинству ихъ. Онъ обласкалъ его дружески, просилъ быть сыну его другомъ и руководствовать его въ наукахъ. Лю­бовь и откровенное его обхожденіе сильнѣе всего действовали веегда надъ Сковородою. Онъ остался у Тамары, съ сердечнымъ желаніемъ быть полезнымъ, безъ договора, безъ условій.

Уединеніе руководствуетъ къ размышленіямъ. Сковорода, по­селясь въ деревнѣ, подчиня докуку нуждъ необходимыхъ попеченію любимаго и возлюбившаго его господина, обезпеча себя искренностію его, предался любомудрію, т. е. исканію истины. Часто въ свободные часы отъ должности своей удалялся въ по­ля, рощи, сады, для размышленія. Рано поутру заря спутница ему бывала въ прогулкахъ его и дубравы собеседники глумленій его. Лѣта, дарованія душевныя, склонности природныя, житейскія звали его поперемѣнно къ принятію какого либо состоянія жизни. Суетность и многозаботливость свътская представлялась ему моремъ, обуреваемымъ безпрестанно волнами житейскими и никогда пловущаго къ пристани душевнаго спокойствія не до­ставляющими Въ монашествв, удалявшемся отъ начала своего, видѣлъ онъ мрачное гнездо спершихся страстей, за неимвніемъ исхода себѣ, задушающихъ бытіе смертоносно и жалостно. Брач­ное состояніе, сколько ни одобрительно природою, но не пріятствовало безпечному его нраву.

Не pfcuia себя ни на какое состояніе, положилъ онъ твердо на сердцѣ своемъ снабдить свою жизнь воздержаніемъ, малодовольствомъ, цъѵюмудріемъ, смиреніемъ, трудолюбіемъ, терпѣніемъ, благодушествомъ, простотою нравовъ, чистосердечіемъ, оставить все искательства суетныя, всѣ попеченія любостяжанія, все труд­

129

ности излишества. Такое самоотвержен сближало его благоуспѣшно къ любомудрію.

Душа человеческая, повергаясь въ состояніе низшихъ себя сте­пеней, погружаясь въ звѣрскіе страсти, предаваясь чувственнос­ти своей, свойственной скотамъ, принимаетъ на себя свойства и качества ихъ: злобу, ярость, несытость, зависть, хитрость, гор­дость и проч., возвышаясь же подвигомъ добрыя воли выше скотскихъ увлеченій, звѣрскихъ побужденій и безсловесныхъ стремленій, восходить на высоту чистоты умовъ, которыхъ стихія есть свѣтъ, разумъ, миръ, гармонія, любовь, блаженство, и отъ оныхъ заимствуетъ нѣкоторую силу величественности, свѣтлости и разумѣнія высшаго, пространнѣйшаго, далечайшаго, яснѣйшаго, и превосходнѣйшей святости въ чувствіяхъ, которыми преисполняясь внутренно являетъ ) въ воображеніи бытія человѣческаго иногда одобрительно, иногда наказательно, увѣщательно, предварительно и указательно.

Сковорода видѣчъ опытъ сего порядка и силы природы въ себѣ самомъ и описываетъ сіе въ оставшихся по немъ запискахъ своихъ так о:

«Въ полночь ноября 24 числа 1758 года, въ селѣ Каврай, ка­залось во снѣ, будто я разсматриваю различныя охоты житья человѣческаго, по разнымъ мѣстамъ. Въ одномъ мѣстѣ я былъ, гдѣ царскіе чертоги, наряды, музыки, плясанія, гдѣ любящіися то пѣли, то въ зеркала смотрѣлись, то бътали изъ покоя въ покой, сни­мали маски, садились на богатыя постели и пр. Оттуда повела меня сила къ простому народу, гдѣ такія же дѣйствія, но особеннымъ образомъ и порядкомъ производились. Люди шли по улицѣ съ склянницами въ рукахъ, шумя, веселясь, шатаясь, какъ обык­новенно въ черномъ народѣ бываетъ; также и любовныя дѣла сроднымъ себѣ образомъ происходили у нихъ. Тутъ поставя въ одинъ

) Прем. Сол., гл. 18, ст. 17 и 19.

) Сократу часто снился одинъ сонъ: оный казался ему въ различиыхъ видахъ, но всегда приказывалъ одно: «Сократъ, прилагался къ музыкѣ и упраж­няйся въ оной».

Сократъ такъ толковать сонъ свой: какъ совершеннѣйшая музыка есть философія, то найболѣе прилежи къ оной.

Критонъ, другъ Сократовъ, пришелъ объявить ему, что завтра, по пригово­ру суда, долженъ онъ умереть. Сократъ сказалъ ему: такъ и быть сему, но не завтра, мнѣ снился сонъ въ сіе же утро, что женщина необыкновенной красо­ты явилась мнѣ въ длинныхъ бѣлыхъ ризахъ и, назвавъ меня по имени, гово­рила: «чрезъ три дни прибудешь ты въ плодоносную твою Пиѳію».

130

рядъ мужескъ, а въ другой женскъ полъ, разсматривали, кто хорошъ, кто на кого похожъ и кому достоинъ быть парою. Отсюда вшелъ я въ постоялые домы, гдѣ лошади, упряжь сѣно расплаты, споры и прочее слышалъ. Наконецъ сила ввела меня въ храмъ нѣкій обширный и прекрасный: тутъ якобы въ день сошествія Святаго Духа служилъ я литургію съ діакономъ, и помню, что возглашалъ сіе громко: „яко святъ еси Боже нашъ" и прочее до конца. При семъ по обоимъ хорамъ пѣто было протяжно: „Святый Боже"... Самъ же, я съ діакономъ предъ престоломъ до земли кланяясь, чувствовалъ внутренно сладчайшее удовольствіе, котораго изобра­зить не могу. Однако и тутъ человеческими пороками осквер­нено. Сребролюбіе съ кошелькомъ таскается и самаго священника не миная, почти вырываетъ въ складку. Отъ мясныхъ обѣдовъ, ко­торые въ союзныхъ почти храму комнатахъ отправляемы были и въ которыя изъ олтаря многія двери находились, во время литургіи духъ проникалъ до самой святой трапезы. Тутъ я видѣлъ слѣдующее ужасное позорище. Какъ нѣкоторымъ не доставало къ явствію птичьихъ и звѣриныхъ мясъ; то они одътого въ черную ризу человѣка, имъъшаго голыя колѣна и убогія сандалія, убитаго въ рукахъ держа, при огнfe, колѣна и икры жарили и мясо съ истекающимъ жиромъ отрѣзывая и отгризывая жрали, и сіе дѣлали акйбы нѣкіе служители. Я не стерпя смрада и свирѣпства сего, отвратилъ очи и вышелъ. Сей сонъ не меньше усладилъ меня, какъ и у страшил ъ" ).

Я пишу жизнь человека сего въ христіанскомъ вѣкѣ, странѣ, народѣ и исповѣданіи. Да прочтутъ книгу христіанства, святое писаніе и увидятъ, что человѣкъ способенъ быть прозорливцемъ, не разумливай да не разумъъаетъ!

Сковорода началъ чувствовать вкусъ къ свободѣ отъ суетностей и пристрастій житейскихъ, въ убогомъ, но безпечномъ состояніи, въ уединеніи, но безъ растройки съ самимъ собою. Лжемудрствуюшее самолюбіе, сія преукрашенная дщерь внѣшняго ра­зума, не могла объять сердце его,—величественное свойство мыслящаго бытія; волю онъ углубилъ со всѣмъ умствованіемъ ея и желаніями въ ничтожность свою; повергъ себя въ волю Творца, предавшись всецѣло жизни и любви Божьей, дабы промыслъ его

) Тацитъ, политикъ, философъ глубокомысленный, писатель, описывая об­стоятельство Цинны съ Арменіусомъ, не пропустилъ упомянуть видѣннаго Цинною сна. Читай Тацита лѣтопись, глава і, 45 артик., гл. II, 14, артик. о Германикусѣ.

131

располагалъ имъ, яко орудіемъ своимъ, аможе хощетъ и якоже хощетъ.

Когда человѣкъ исходить изъ круга самомнѣнія, самопроизволенія, самолюбія своего, почитая все то землею пустою, непрохо­дною и безводною, тогда чистый Духъ святый занимаетъ всѣ чувствія его и возстановляетъ царствіе истины, т. е. возжигаетъ въ немъ способности внутренняго чувства огнемъ любви своея. Тогда вы­сокое познаніе и разумѣніе, по мѣрѣ распбложенія внутренняго и внътнняго, возникаетъ изъ средоточія всѣхъ вещей, аки тончайшій, проницателыгѣйшій огнь, съ неизъяснимымъ удовольствіемъ, поглощаясь бездною свъта. Въ такомъ состояніи чувствіе человѣка взираетъ на духъ Вседержителя съ радостно и поклоненіемъ и симъто образомъ смиренное самоотвержение человѣческое можетъ созерцать то, что есть въ вечности и во времени, ибо все, близь его, все, окрестъ его, все въ немъ есть.

Григорій, исполняясь чувствами истинъ, изображалъ то перомъ въ сочиненіяхъ простыхъ, но сильныхъ. Между прочими написалъ онъ стихи: ) „Оставь, о духъ мой вскоръ!".... Старикъ Тамара, прочтя оныя и узнавъ отъ него, что то была забава его, сказалъ ему: .другъ мой!—Богъ благословилъ тебя дарованіемъ духа и слова".

Все время бытности его у Тамары проходило въ обученіи сына его словеснымъ наукамъ и языку, а себя благочестію и самодо­вольству.

Наконецъ молодому воспитаннику его надлежало поступить въ другой курсъ упражненій, пристойныхъ по свъту и по роду, а Сковородъ судьба предъуготовила званіе изъдалѣче.

Въ Бъѵігородъ прибыль на епископскій престолъ Іоасафъ Миктевичъ, мужъ исполненный благосердія, добродѣтелей, ученія; сему архіерею былъ извѣстенъ по законоискусству и по старой пріязни игуменъ Гервасій Якубовичъ, находившійся тогда въ Переяславлfe. Іоасафъ пригласилъ Гервасія раздѣлитъ съ нимъ епархіальные труды и дружественную жизнь. Гервасій пргѣхалъ въ Бѣлгородъ и, видя ревность Тоасафа къ наукамъ, представилъ ему о Сковородъ одобрительнѣйше. Епископъ вызвалъ его къ себѣ чрезъ Гервасія. Ско­ворода немедленно прибыль и по волѣ Іоасафа принялъ должность учителя поэзіи въ харьковскомъ училищѣ 1759 года.

Отличный образъ его мыслей, ученія, жизни, скоро обратилъ къ нему вниманіе всего общества тамошняго. Онъ одѣвался при

1) Сіи стихи и многіе другіе находятся у друга его.

10

стойно, но просто; пищу имѣлъ состоящую изъ зелій, плодовъ и молочныхъ приправъ, употреблялъ оную въ вечеру по захожденіи солнца; мяса и рыбы не вкушалъ не по суевѣрію, но по внутреннему своему расположенію; для сна отдѣлялъ отъ вре­мени своего не болѣе четырехъ часовъ въ сутки; вставалъ до зари и, когда позволяла погода, всегда ходилъ пбшкомъ за городъ про­гуливаться на чистый воздухъ и въ сады; всегда веселъ, бодръ, легокъ, подвиженъ, воздержанъ, цѣломудръ, всѣмъ доволенъ, бла­го душествующъ, униженъ предъ всѣми, словоохотѣнъ, гдѣ не пренужденъ говорить, изъ всего выводящій нравоученіе, почтителенъ ко всякому состоянію людей, посѣщалъ больныхъ, угвшалъ печальныхъ, раздѣлялъ послѣднее съ неимущими, выбиралъ и любилъ друзей по сердцу ихъ, имѣлъ набожество безъ суевѣрія, ученость безъ киченія, обхожденіе безъ лести.

Годъ протекъ и онъ, оконча срочное время, пріѣхалъ къ Іоасафу для препровожденія обыкновеннаго въ училищахъ времени и отдохновенія. Епископъ, желая удержать его болѣе при училищѣ, поручилъ Гервасію, какъ пріятелю его, уговаривать его, чтобы принялъ онъ монашеское состояніе, обѣщевая довести его скоро до сана высокаго духовенства. Гервасій началъ совѣтывать Сковородѣ, предлагая желаніе архіерея, благовидность пользъ его, предстоя­щую ему въ семъ поприщв честь, славу, изобиліе всего, почтеніе и, по его мнѣнію, счастливую жизнь.

Не тацовы долженствовали быть предложены побужденія для сердца Сковороды. Онъ, выслушалъ сіе, возревновалъ по истинѣ и сказалъ Гервасію: „развfe вы хотите, чтобы и я умножилъ число фарисеевъ? ѣште жирно, пейте сладко, одѣвайтесь мягко и мона­шествуйте! а Сковорода полагаетъ монашество въ жизни нестя­жательной, малодовольствѣ, воздержности, въ лишеніи всего ненужнаго, дабы пріобрѣсть всенужнѣйшее, въ отверженіи всѣхъ прихотей, дабы сохранить себя самаго въ цѣлости, въ обузданіи самолюбія, дабы удобнѣе выполнить заповѣдь любви къ ближнему, въ исканіи славы Божіей, а не славы человѣческой". Геврасій, убѣждалъ его милостію архіерея, дружбою своею, пользою церкви, но Сковорода твердъ духомъ и правилами, возразилъ ему въ отвѣтъ: „благодарствую за милость, за дружбу, за похвалу; я не заслуживаю ничего сего за непослушаніе мое къ вамъ при семъ случаъЛ Гервасій, зная недостатки его и думая, что онъ, нужда­ясь содержаніемъ и знакомствомъ въ чужой сторонѣ, долженъ будетъ согласиться на предложеніе его, оказалъ ему остуду. Гри

133

горій примѣтя сіе, рѣшился скоро. На третій же день, дождав­шись въ передней выхода его, подошелъ сказать ему всемиреннѣйше: я прошу вашего высокопреподобія на путь мнѣ благословенія". Гервасій, не глядя на него, благословилъ его съ досадою; а Сковорода съ миромъ отошелъ и тотчасъ отправился къ новому пріятелю своему въ деревню Старицу, въ окрестности Белгорода.

Старица было мѣсто изобильное лѣсами, водотечами, удоліями благопріятствующими глубокому уединенію. Сковорода, поселясь тамо, паче всего прилежалъ къ познанію себя и упражнялся въ сочиненіяхъ относительныхъ къ сему. Въ лишеніяхъ своихъ при­зывая въ помощь вѣру, не полагалъ оной въ наружныхъ обрядахъ однихъ; но во умершвленіи самопроизволенія духа, т. е. побуж­дение отъ себя, происходящихъ, въ заключеніи всѣхъ желаній своихъ въ волю всеблагаго и всемогущаго Творца по всѣмъ предпріятіямъ, намѣреніямъ и дѣламъ.

Онъ единственно занимался повелѣвать чувству своему и по­учать сердце свое не дерзать господствовать надъ порядкомъ про­мысла Божія, но повиноваться оному во всей смиренности.

Отецъ Гервасій донесъ епископу объ отзывѣ Сковороды на предложенія его и объ отбытіи его. Добродушный Іоасафъ не подосадовалъ, но только пожалѣлъ объ немъ. Между гѣмъ Гри­гории продолжалъ пустынножительство въ Старицѣ

Нигдѣ столько не обозрѣваетъ себя человѣкъ, какъ въ уединеніи; и не напрасно сказано древнимъ мудрецомъ ): уединен­ный долженъ быть или царь, или звѣрь. Преобороть скуку, про­клятое изчадіе недовольства, занять умъ и сердце упражненіями достаточными, ублажить ихъ, есть дъѵю не инако, какъ мудраго, обладающаго собою, царя уединеннаго, священника Божія, понимаюшаго вездѣ сущее и все исполненіе Духа Господня и поклоняющагося ему духомъ.

Сковорода, провождая тамо дни свои въ бодрости духа, ве­селости, безпечаліи, благонадежности, часто говаривалъ при посѣщающихъ его: «о свобода, о наука»!

Слухъ о необыкновенной жизни его и назидательномъ собесѣдованіи привлекъ многихъ искателей знакомства его. Онъ, по

) Надобно имѣть великое основаніе разума, или совсѣмъ онаго лишену быть, чтобъ содержать себя долгое время въ уединенной жизни, снести себя, ужить­ся самому съ собою, смотрѣть на себя спокойными глазами, быть довольну сердцемъ своимъ; не искать себя внѣ себя—есть ключь истиннаго блаженства.

12

сѣшдя нѣкоторыхъ по деревнямъ, вздумалъ навѣстить Харьковъ. Нѣкто изъ познакомившихся съ нимъ и сдѣлавшись пріятелемъ его, просилъ, чтобъ, будучи въ Харькове, познакомился онъ съ племянникомъ его, молодымъ человѣкомъ, находившимся тамъ для наукъ, и не оставилъ бы его добрымъ словомъ.

Сковорода пріѣхалъ въ Харьковъ, жилъ у знакомыхъ своихъ несколько уже недѣль. Въ одно время, пришедши посетить учи­лище и видя тутъ нѣкоторыхъ незнаемыхъ имъ, спросилъ: не на­ходится ли тутъ такой то племянникъ, NN? Молодой тотъ человѣкъ случился на сіе время быть тамъ, и знакомые Сковородѣ сказали, что онъ самый тотъ есть. Сковорода, посмотря на него, возлюбилъ его и возлюбилъ до самой смерти. Послѣ увидѣлъ сей молодой человѣкъ, что случай таковый былъ устроенъ для него перстомъ Божіимъ издалече.

Добрый пастырь Іоасафъ, не теряя изъ виду Сковороды, же­лал ъ всячески привлечь его паки въ Харьковское училище, из­влечь изъ дарованій его пользу, которую онъ чувствовалъ во всей цѣнв ея. Зная, что онъ не любитъ принужденности, пригласилъ его дружески и предложилъ ему должность учителя, какую хочетъ. Довольно было убѣдить Сковороду, чтобъ дать только ему на выборъ дѣло, то или другое. Онъ, имѣя въ виду пользу, намѣреваемую для молодаго новаго друга своего, котораго въ серд­це почиталъ уже таковымъ, какъ послѣ самъ о семъ изъяснял­ся, радъ былъ призыву епископа и взялъ предложеніе его всеохотно съ тѣмъ, чтобъ преподавать ему классъ, ниже прежняго, синтактическій. Сверхъ того взялся обучать еллинскому языку.

Прибывъ изъ Белгорода въ Харьковъ и вступя въ должность, нашелъ онъ любимаго своего молодаго человвка, который одна­ко не зналъ и не смъѵіъ мыслить, чтобъ могъ быть достойнымъ дружбы его, хотя любилъ и удивлялся философской жизни его и внутренно почиталъ его.

Григорій часто началъ посѣщать его и, но склонности моло­даго человека, занимать его музыкою и чтеніемъ книгъ, служившихъ поводомъ къ разговорамъ и нравоученію, открывъ въ молодомъ человѣкѣ сердце, каковаго желалъ, и способности природныя, каковыя любилъ, обратилъ вниманіе свое на удобреніе разума его и духа.

Молодой сей человѣкъ, будучи воспитываемъ до сего полу­учеными школьными учителями, частію монахами, въ рукахъ которыхъ тогда святилища наукъ находились, которые и положи

13

ли ему въ голову мнѣнія о вещахъ странныя, часто слыша отъ Сковороды противное тому и не могши согласить въ понятіи сво­емъ новыхъ правилъ съ старыми, видя же на самомъ дѣлѣ жизнь его добродетельную, цъѵюмудрую, примѣрную, сомневался самъ въ себе, сожалълъ душевно, что такой добродетельный мужъ имелъ несогласный съ учеными мнвнія и правила, особливо же до нравоученія и духовныхъ знаній относительный, а по сему и въ заблужденіяхъ находился.

Все книгочіе наставники его, да и весь свѣтъ словомъ и деломъ внушали ему, что счастіе человеческое состоитъ въ томъ, чтобъ иметь всего много, много чего есть, много чего пить, мно­го, во что одѣваться и въ утехахъ праздно веселиться. Сково­рода одинъ началъ говорить ему: чтобъ быть истинно счастливымъ, то все оное не нужно; что ограниченіе желаній, отверженіе излишествъ, обузданіе прихотствующей воли, трудолюбіе, исправленіе должности, въ которую промыслъ Божій поставилъ кого, не за страхъ, но за совесть суть пути къ счастію. Сковорода roJ ворилъ сіе и жилъ тако.

Велемудрые учили его, что добродетель гражданская одна есть ничто предъ верховнымъ существомъ, что Маркъ Аврелій, Титъ, Сократъ, Платонъ и прочіе, славные въ древности великими де­лами и сердцемъ люди, должны быть несчастливы, потому что не имъѵіи историческаго знанія о вещахъ, случившихся послѣ ихъ. Сковорода утверждалъ, что во всехъ оныхъ мужахъ действовалъ духъ вышній; а по сему и недостойны они осужденія, но почтенія и подражанія въ любви къ истине. И есть ли Богъ есть ис­тинно, то они были верные служители его.

Философы, учившіе молодого человѣка, толковали ему, что къ такому, напримеръ, жизни состоянію больше и особенно привя­зано благословеніе Божіе, а къ иному меньше, или же и проклятіе, что веденіе таинствъ и выполненіе обрядовъ тайноводства есть совершенство и высокость человека. Сковорода училъ, что все состоянія суть добры и Богъ, разделяя члены общества, ни кого не обидъпъ; проклятіе же Онъ налагаетъ точію на сыновъ противленія, которые, не внявъ себе и не последуя званію природы, вступаютъ въ состояніе по страстямъ, по обманчивымъ видамъ, по прихотямъ. И нонеже не испытали они въ себе склонности врож­денной, то и предалъ ихъ верховный Раздаятель дарованій въ неискусенъ умъ, да творятъ неподобная и будутъ прокляты, т. е. несчастливы. Сковорода училъ, что совершенство человека со

135

стоить въ двланіи истинной пользы ближнему и что таинства и обряды тайноводства относительны къ слову, а царствіе Божіе есть въ силНЬ, или въ дѣлѣ.

Молодой человѣкъ, напоенъ будучи изъ млада предувѣреніями, слушая Сковороду, возчувствовалъ въ себѣ возбужденную борьбу мыслей и не зналъ, чѣмъ разрѣшить оную. Прочіе учители его внушали ему отвращеніе къ Сковородѣ, запрещали имѣть знаком­ство съ нимъ, слушать разговора его и даже видѣться съ нимъ. Онъ любилъ сердце его, но дичился разума его; почиталъ жизнь, но не вмѣщалъ въ умъ разсужденій его; уважалъ добродѣтели, но устранялся мнѣній его; видѣлъ чистоту нравовъ, но не узнавалъ истины разума его; желалъ бы быть другомъ, но не ученикомъ его. Трудно изгладить первыя впечатлѣнія.

Сковорода продолжалъ преподавать синтаксисъ и еллинскій языкъ общественно; а любимаго своего молодаго человѣка обучалъ особенно греческому языку и чтенію древнихъ книгъ, изъ которыхъ любимѣйшіе имъ были слѣдующіе писатели: Плутархъ, ФилЬнъ іудеянинъ, Цицеронъ, Горацій, Лукіянъ, Климентъ Александрійскій, Оригенъ, Нилъ, Діонисій Ареопагитскій, Максимъ исповѣдникъ, а изъ новыхъ относительные къ симъ; глава же всѣмъ Библія. Сила, содержаніе и конецъ учебнаго ихъ упражненія было сердце, т. е. основаніе блаженной жизни.

Предпринявъ перевоспитывать его и желая больше и больше дать ему впечатлѣній истины, писывалъ онъ къ нему письма почти ежедневно, дабы, побудя его къ отвѣтствованію хотя кратко на оныя, пріучить его мыслить, разсуждать, изъясняться справедливо, точно, прилично.

Предразсудки, возбуждаемые различіемъ мнѣній, не позволяли сумнвніямъ въ юношѣ изкорениться. Странное произшествіе ис­требило оныя до основанія, и сіе такъ описано въ поденныхъ запискахъ сего молодаго человѣка.

1763 года, будучи я занять размышленіями о правилахъ, внушаемыхъ мнfc Сковородою и находя въ умѣ моемъ оныя несог­ласными съ образомъ мыслей прочихъ, желалъ сердечно, чтобъ кто либо просвѣтилъ меня въ истинѣ. Въ такомъ расположения находясь и поставя себя въ возможную чистоту сердца, видъѵіъ я слѣдующій сонъ

Зри книгу Филона іудеянина о снахъ отъ духа бываемыхъ въ сочиненіяхъ его о Св. писаніи вѣтхаго завѣта и къ Корине. 2 посланіе Св. Ап. Павла гл. 12я ст. і и Іова, гл. 33, ст. 15, 18 и пр.

15

Казалось, что на небfe, отъ одного края до другаго, по всему пространству онаго, были написаны золотыми великими буквами слова. Все небо голубаго цвъта, и золотыя слова оныя казались не столько снаружи блестящими, но больше внутрь сіяли проз­рачно свѣтомъ, и не совокупно написаны по лицу небеснаго пространства, но складами, по слогамъ и содержали следующее и точно такимъ образомъ: па—мять свя—тыхъ му—че—ни—къ А—на—ні—я, А—за—рі—я, Ми—Са—и—ла. Изъ сихъ золотыхъ словъ сыпались огненныя искры, подобно, какъ въ кузницѣ изъ раздува емыхъ сильно мѣхами угольевъ, и падали стремительно на Григорія Сковороду. Онъ стоялъ на землѣ, поднявъ вверхъ прямо правую руку и лѣвую ногу, въ видѣ проповѣдывающаго Іоанна Крестителя, котораго живописцы нвкоторые въ изображеніяхъ представляютъ въ такомъ разположеніи тѣла и каковымъ Сково­рода тутъ же мнѣ вообразился. Я стоялъ близь его, нѣкоторыя искры изъ падающихъ на него, отскакивая, упадали на меня и произ­водили во мнѣ нѣкую легкость, развязность, свободу, бодрость, охоту, веселость, ясность, согрѣяніе и неизъясняемое удовольствіе духа. Я въ исполненіи сладчайшаго чувствованія проснулся.

Поутру, вставъ рано, пересказалъ я сіе видѣніе странное поч­тенному и добродетельному старику, троицкому священнику Бор., у котораго я имѣлъ квартиру. Старикъ, подумавши, сказалъ мнѣ съ умиленіемъ: «Ахъ молодой человѣкъ! слушайтесь вы сего мужа: онъ посланъ вамъ отъ Бога быть ангеломъ руководителемъ и наставникомъ». 1) Съ того часа молодой сей человѣкъ предался вседушно дружбѣ Григорія, и съ сего времени я въ продолженіи писанія сего буду называть его другомъ по превосходству.

Представившіяся въ велелѣпномъ видѣ, написанныя на небеси имена трехъ отроковъ были тѣхъ самыхъ, которыхъ исторія изобра­жена въ томъ любимомъ Сковородою Дамаскиновомъ сТихѣ, кото­рый пѣвалъ онъ при всякомъ случаѣ въ молодости своей, по нико­ему махинальному побужденію, какъ о семъ упомянуто въ нача­ле сего. Ни Сковорода о любимомъ семъ стихѣ, ни другъ его о видѣнномъ имъ никогда другъ другу не разсказывали и не зна­ли. По прошествіи тридцати одного года, за два мвсяца до кон­чины своей, Сковорода, будучи у друга своего въ деревнѣ и пе­ресказывая ему всю жизнь свою, упомянулъ и о томъ стихѣ Да

5) Гдѣ душа наша не обрѣтаетъ ни какого основанія подлинности, тамъ должна она ввѣряться мнѣніемъ успокоевающимъ и возвышающимъ бытіе его, ибо сіи мысли ведутъ насъ чрезъ волны жизни сія.

16

маскиновомъ, что онъ всегда почти имѣлъ въ устахъ его и, самъ не зная по чему, любилъ его паче прочихъ иѣній. Другъ, сіе услыша тогда и приведя на память видѣнное имъ во снѣ за тридесять одинъ годъ назадъ, въ молчаніи удивлялся гармоніи чу­десной, которая въ различныя лета, въ разныхъ мѣстахъ, то од­ному въ уста, что другому после въ воображеніе полагала, въ возбужденіе сердецъ ихъ къ выполненію и явленію разума и силы исторіи оной на самомъ дѣлѣ, въ жизни ихъ. Впрочемъ другъ его никогда ему о семъ видѣнномъ не говорилъ и послѣ.

Ежели, по духовному разуму исторіи, образъ златый на поле Деирѣ служимый, есть міръ сей, поле Деирово—время, пещь огненная—плоть наша, разжигаемая желаніями, похотѣніями, суестрастіями, пламенами жгучими духъ нашъ; если тріе отроцы, не послужившіе твари и небрегшіе поклонитися идолу златому, суть тріе главнѣйшія способности человѣческія: умъ, воля и дѣяніе, не покоряющіяся духу міра сего, во злѣ лежащаго, и не вреждены огнемъ любострастныя плоти, но прохлаждаясь свыше Ду­хомъ святымъ, пѣснословно изображаютъ Двву Богоматерь, дев­ственное сердце, непорочность души человѣческой; то огнь падающій изобильными струями на Григорія Сковороду изъ златовидныхъ именъ, написанныхъ на небеси, трехъ отроковъ израильскихъ, есть тайнообразовательное свидетельство почивающаго на немъ Духа Божія.

Другъ его началъ давать мѣсто въ мысляхъ и въ сердцѣ сво­емъ мнѣніямъ и правиламъ его и нечувствительно увидѣлъ себя на пути свѣтломъ чистаго ума и несмущеннаго духа.

Сковорода, хотя возбудить мыслящую силу друга своего поучатися не въ книгахъ однѣхъ, но паче въ самомъ себе, откуда всѣ книги родятся, часто въ собесѣдованіяхъ съ нимъ раздѣлялъ че­ловека на !двое: на внутренняго и внешняго, называя одного вечнымъ, а другаго временнымъ, того небеснымъ, сего земнымъ, то­го духовнымъ, сего душевнымъ, онаго творческимъ, сего тварнымъ. По сему разделение, въ одномъ и томъ же человеке усматривалъ онъ два ума, две воли, два закона, две жизни. Перваго, по божественному роду его, именовалъ онъ царемъ, господиномъ, началомъ; другаго же, по земному бытію его, рабомъ, орудіемъ, подножіемъ, тварью; и, какъ первому, по преимуществу его, надлежало управлять, начальствовать, господствовать, другой же долженствовалъ повиноваться, служить, последовать воле она­го: то въ надлежащее соблюденіе порядка сего святейшія при

138

роды пріучалъ онъ себя во всѣхъ дѣяніяхъ жизни придерживать­ся тайнаго гласа внутренняго, невидимаго и неизъясняемаго мановенія духа, которое есть гласъ волиБожіей и которое люди, чувствуя въ тайнъ и послѣдуя движенію его, ублажаются, не повинуясь же побудителю сему и не памятуя онаго, окаеваются. Онъ, испытавъ на самомъ дѣлв святость тайнаго руководитель­ства сего, возбуждалъ вниманіе въ другѣ своемъ и въ прочихъ къ сему святилишу внутреннія силы Божія и часто приглашалъ прислушиваться изреченіямъ сего прорицалища нетлѣннаго ду­ха, котораго гласъ раздается въ сердцахъ непорочныхъ, яко дру­га, въ развращенныхъ, яко. судіи, въ непокоривыхъ, яко мсти­теля. Онъ называлъ его тѣмъ первобытнымъ закономъ человѣковъ, о которомъ говоритъ св. писаніе: Нетлѣнный духъ твой есть во всѣхъ: тѣмъ же заблуждающихъ по жалу обличаеши, и въ нихъ же трѣшаютъ, воспоминая, учигии, да, примпнившеся отъ злобы, вѣруютъ въ тя, Господа! Онъ утверждалъ, что сей былъ тотъ самый х) геній, которому послѣдуя во всемъ добродушный Сократъ, яко наставнику своему, достигъ степени мудраго, т. е. счастливаго.

Онъ говаривалъ съ сильнымъ убъжденіемъ истины: „посмотри на человѣка и узнай его! Кому подобенъ истинный человвкъ, Господь сый во плоти? Подобенъ доброму и полному колосу пшеничному. Разсуди же: не стебель съ вѣтвями есть колосъ, не солома его, не плева, не наружная кожица, одЪвающая зерно, и не тѣло зерна: но колосъ есть самая сила, образующая сте­бель, солому, гѣло зерна и проч., въ которой силъ все оное за­ключается невидимо. Она производитъ все то въ явленіе весною, когда вся внѣшность на зернѣ согнила, дабы не причтено было плододѣйство мертвой землв, т. е. гніющей внѣшности, но вся бы слава отдана была невидимому Богу, тайною своею десницею вся действующему, дабы онъ единъ былъ во всемъ глава, вся же внешность прочая—пята. Отъ колоса поступи къ человеку. Въ колосѣ видѣлъ ты солому, полову, кожицу: но не тамо Богъ. Гдѣ же?—Въ невидимой силfe растительной: Господь Богъ про

) Древніе подъ назваыіемъ генія разумѣли то, что мы называемъ ангеломъ хранителемъ. Сократъ называлъ сего генія демономъ. Слово демонъ есть еллинское и значитъ разумѣваюшій. Геній и демонъ есть разумная внутренняя сила человѣка. Нѣкоторые чрезъгенія разумѣютъ изощренное чувствованіе добра и зла, другіе сильное нравственное чувство. Зри о геніи Сократовомъ Плутарха особое сочиненіе.

18

изростилъ намъ колосъ невидимою силою. Посмотри же на тѣлесность человека: не тамо сила Божія! она въ невидимости его закрылась. Подними же отъ земныя плоти мысли твои и уразумѣй человвка въ себѣ, отъ Бога рожденна, не сотворенна, въ последнее житія время! Сила растительная зерна, глава тѣла все­го есть тайная действительность невидимаго Бога: познай въ себfe силу разумную, глаголъ Божій, слово вѣчное, десницу Божію, законъ, власть, царство, невидимость, образъ Отца небеснаго. Раскрой сердце твое для принятія вѣры и для обнятія то­го человѣка, который Отцу своему небесному вмѣсто силы его и вмѣсто десницы его есть во вѣки вѣковъ. Сіе сѣмя твое, зерно твое, есть пространнѣе небесъ и земныхъ круговъ, видимое сіе небо и земля сія въ немъ сокрываются, и тебяли сіе свмя со­хранить не возможетъ? Ахъ, буди увѣренъ, что и самый нечув­ственный власъ головы твоея, потерявши наличность свою, въ немъ безъ всякаго вреда закроется, сохранится, ублажится! О сѣмя благословенное, человѣкъ истинный, Божій! Вся видимость есть подножіе его. Самъ онъ въ себѣ носитъ царство, онебеся всякаго просвѣщаемаго имъ и восполня своимъ всеисполненіемъ, возсѣдъ на мѣстѣ десницы (одесную) Отца небеснаго во вѣки.

Симъ немногимъ извѣстнымъ правиломъ водясь, онъ принималъ на себя должности, располагалъ упражненія свои и забавы, перемѣнялъ нечаянно мѣстопребыванія, дѣлалъ знакомства, вступалъ въ пріязни, принималъ въ дружбу свою и не прежде рѣшался дѣлать что либо зависящее отъ единственнаго выбора воли его, какъ посовѣтуя со внутреннимъ духомъ, котораго онъ называлъ иногда Минервою. Ибо, какъ Минерва, по баснословію, рождена изъ мозга Юпитерова, такъ духъ нашъ происходить отъ Бога.

Какъ Богъ даетъ дарованія духа не въ одну мfcpy, но различ­но, по различію отраслей всецѣлаго, то людей, вступающихъ въ состояніе жизни не по врожденной способности, называлъ Ско­ворода людьми безъ Минервы. Такъ часто, видя робкаго воена­чальника, грабителя судью, хвастуна богослова, роскошнаго мо­наха и проч., съ досадою говорилъ: вотъ люди безъ Минервы! Взглянувъ на изображеніе царствующей въ вѣкѣ его Екатерины, находившееся у друга его въ гостинномъ покоѣ, сказалъ онъ съ движеніемъ: вотъ голова съ Минервою!

Онъ мыслилъ, что счастіе человека состоитъ въ томъ, чтобъ узнавъ собственную въ себѣ способность, по оной употребить

19

себя въ жизни. Такъ многіе богословы были бы, можетъ быть, лучшими стряпчими по дѣламъ, многіе ученые—разнощиками, мно­гие судьи—пахарями, военачальники—пастухами, монахи—цѣловальниками и проч.

Отсюда, заключалъ онъ, происходитъ, что одно и тоже са­мое состояніе жизни одного ублажаетъ, а другого окаянствуетъ; одного воинскій санъ прославляетъ, а другаго посрамляетъ; од­ного царскій вѣнецъ преукрашаетъ благословеніемъ, славою, безсмертіемъ, а другаго низвергаетъ во тьму кромѣшную съ проклятіемъ имени его; одного богословіе дѣлаетъ свътильникомъ міра, обладателемъ надъ сердцами, славнымъ безъ славы, почетнымъ безъ почестей, а другаго обманщикомъ, лицемвромъ, лжецомъ, хвастуномъ, высокомудрствующимъ; одного ученіе возвыси­ло до небесъ, а другаго низвело до ада; одному судейство до­ставило имя благодетеля, а другому разбойника; одному началь­ство въ похвалу и честь, а другому въ хулу и поношеніе; одного монашество освятило, а другаго очернило и погубило во вѣки.

Такое правдивое, но для многихъ колкое изъясненіе скоро на­влекло ему брань. Ложь и порокъ вооружили на него орудія свои въ лицахъ многихъ. Но рука Господня была съ нимъ, и онъ превозмогалъ ею всѣ навѣты глупыхъ и злыхъ человѣковъ.

Занимаясь много другомъ своимъ, возводя умъ выше обыкновенныхъ познаній, навѣдывался онъ искоренить въ немъ преду­беждения, напечатлБнныя отъ невѣждъ и бабіихъ басней. Примѣтя, что страхъ смерти и боязнь мертвыхъ обладали мучитель­но воображеніемъ его, предлагалъ онъ ему важныя чтенія, разрушаюшія сіе ужасное мнѣніе; бесъдовалъ часто о началѣ и разснащеніи существъ каждаго въ свое основаніе, говоря, что вѣнду подобенъ вѣкъ: начало и конецъ въ единой точкѣ заклю­чаются. Отъ зерна колосъ въ зерно возвращается, отъ сѣмени въ сѣмя яблонь закрывается 1), земля въ путь земли идетъ и духъ къ духу. Какое, такъ разсуждалъ онъ, есть основаніе пер­воначальное тварей? — Ничто. Воля вѣчная, возжелавъ облещи совершенства свои въ явленіе видимости, изъ ничего произвела все то, что существуетъ мысленно и тѣлесно. Сіи желанія воли

Стихъ, наполненный превысокаго понятія «Святый Боже, Святый крѣпкій, Святый безсмертный», утверждаетъ сію истину.—Первая точка: Святый Боже,— знаиенуетъ начало предваряющее всю тварь; вторая: Святый крѣіщій, знаменуегь начало создавшее плоть и вселшееся въ ней; 3я: Святый безсмертный, знаиенуетъ начало, пребывающее исчезнувшей плоти; зри о семъ сочиненіе его «Потопъ Зміинъ», гл. 4.

140

вѣчной одѣлись въ мы елейности, мысленности въ виды, виды въ вещественные образы ). Назначено поприще или кругъ каждому существу, по образу вѣчнаго, явить силы свои, т. е. изліяніе невидимаго во времянной видимости и паки вступить въ свое на­чало, т. е. въ свое ничто. Край первый и край послѣдній есть едино, и сіе едино есть Богъ. Всѣ твари, вся природа суть пріятелище, риза, орудіе: все сіе обветшаетъ, свіется, измѣнится; единъ духъ Божій, исполняющій вселенную, пребываетъ во вѣки. Богочеловѣкъ нашъ, говорилъ онъ, есть вѣнецъ нашъ: не умираемъ, но измвняемся отъ смерти въ животъ, отъ тлѣнія въ нетлѣніе. Умираютъ и умерли уже, имъ же Богъ чрево ихъ и сла­ва ихъ въ студъ ихъ. Грядетъ часъ и ныне есть, егда мертвіи услышатъ гласъ Сына Божія, и слышавше оживутъ. Аще убо и нынѣ часъ есть; то почто на утріе, на тысящу лътъ, на несколько вѣковъ и кругообращеній планетъ откладываемъ жизнь, смерть, воскресеніе судъ, гласъ сына Божія? Нося уже въ себѣ огнь не­угасаемый мучительныхъ желаній и чувствій и червь неусыпаемый угрызеній совъхти, можемъ ли сказать, что мы еще не осужде­ны, что гласъ Сына Божія не слышится въ насъ еще, что труба Божія не низвела еще къ намъ судію страшнаго, праведнаго, судящаго, якоже слышитъ онъ сердце наше?

Не довольствуясь бесѣдою о семъ, приглашалъ онъ друга сво­его въ лѣтнее время прогуливаться поздно вечеромъ за городъ и нечувствительно доводилъ его до кладбища городскаго. Тутъ, ходя въ полночь между могилъ и видимыхъ на песчаномъ мѣстѣ отъ вѣтра разрытыхъ гробовъ, разговаривалъ о безразеудной страшливости людской, возбуждаемой въ воображеніи ихъ отъ усопшихъ тѣлъ. Иногда пѣлъ тамъ что либо приличное благодушеству, иногда же, удалясь въ близъ лежащую рощу, игралъ на флейтраверѣ, оставя друга молодаго между гробовъ одного, яко бы для того, чтобъ издали ему пріятнве было слушать му­зыку. Сей, непримвтно освобонедаясь отъ пустыхъ впечатлѣній, мечтательныхъ страховъ, въ спокойствіи сердечномъ внутренно возсылалъ благодареніе Промыслу Божію за ниспосланіе ему мудраго друга и наставника.

Въ 1764 году другъ его вознамѣрился поѣхать въ Кіевъ для любопытства. Сковорода решился сопутствовать ему, куда и от­правились они въ августѣ мбсяцѢ.

]) Читай о семъ книгу, «De Porigine, usages et abus de la raison et de la foi», 328 page.

141

По пргвздъ туда, при обозрѣваніи древностей тамошнихъ, Сковорода былъ ему истолкователемъ исторіи мѣста, нравовъ и древнихъ обычаевъ и побудителемъ къ подражанію духовнаго благочестія почивающихъ тамо усопшихъ святыхъ, но не жизни живаго монашества.

Многіе изъ соучениковъ его бывшихъ, изъ знакомыхъ, изъ родственниковъ, будучи тогда монахами въ печерской лаврѣ, на­пали на него неотступно, говоря: полно бродить по свъту! пора пристать къ гавани: намъ извѣстны твои таланты, святая лавра приметъ тя, аки свое чадо, ты будешъ столбъ церкви и украшеніе обители.—Ахъ, преподобные! возразилъ онъ въ горячно­сти: я столботворенія умножать собою не хочу, довольно и васъ столбовъ неотесанныхъ во храмъ Божіемъ.

За симъ привѣтствіемъ старцы замолчали, а Сковорода, смо­тря на нихъ, продолжалъ: риза! риза! коль не многихъ ты опреподобила! коль многихъ окаянствовала! Міръ ловитъ людей раз­ными сетями, накрывая оныхъ богатствами, честьми, славою, друзья­ми, знакомствами, покровительствомъ, выгодами, угвхами и свя­тынею: но всѣхъ несчастнее сеть послѣдняя. Блаженъ, кто свя­тость сердца, т. е. счастіе свое не сокрылъ въ ризfe, но въ волѣ Господней!

Монахи перемѣнялись въ лицѣ, слушая сіе; но звонъ позвалъ ихъ, и они поспешили на молитву. Одинъ изъ нихъ просилъ Сковороду съ другомъ его на завтра прогуляться за монастырь. Согласись, пошли всѣ трое и сѣли на горѣ надъ Днвпромъ. Отецъ Калистратъ (такъ назывался онъ), обнявъ тутъ Сковороду, сказалъ: о мудрый мужъ! я и самъ такъ мыслю, какъ ты вчера говорилъ предъ нашею братіею; но не смѣлъ никогда слѣдовать мыслямъ моимъ. Я чувствую, что я не рожденъ къ сему черному наряду и введенъ въ оной однимъ видомъ благочестія, и мучу жизнь мою: могу ли я?.. Сковорода отвѣтствовалъ: отъ человѣкъ не возможно, отъ Бога же вся возможна суть.

По прошествіи нътколькихъ дней надлежало другу его воз­вращаться во свояси. Сковорода, будучи упрошенъ родственникомъ своимъ, соборнымъ печерскимъ типографомъ Іустиномъ, остался въ Кіевъч

Не прошло двухъ мѣсяцевъ, какъ онъ пріѣхалъ изъ Кіева па­ки въ Харьковъ. Украину предпочиталъ онъ Малороссіи за воз­духъ и воды. Рѣки почти всѣ цвѣтутъ въ Малороссіи, отъ чего и воздухъ имѣетъ гнилость. Онъ обыкновенно называлъ Мало­

142

россію матерью потому, что родился тамъ, а Украину теткою по жительству его въ оной и по любви его къ ней.

Въ ХарьковЬ былъ губернаторомъ Евдокимъ Алексѣевичъ Щербининъ, человѣкъ не имѣвшій учебнаго воспитанія, но одаренъ природнымъ здравымъ разумомъ, любитель наукъ, талантовъ, му­зыки, въ которой и самъ онъ былъ весьма нскусенъ и знающъ. Наслышась о Сковороде, призвалъ его къ себѣ и, поговори съ нимъ, сказалъ ему:

— Честной человНЬкъ! для чего не возмешь ты себѣ никакого извѣстнаго состоянія?

— Милостивый государь! отвътствовалъ Сковорода: свѣтъ по­добенъ театру: чтобъ представить на театрѣ игру съ усивхомъ и похвалою, то берутъ роли по способностямъ. Действующее лицо на театрѣ не по знатности роли, но за удачность игры во­обще похваляется. Я долго разсуждалъ о семъ и по многомъ испытаніи себя увидѣлъ, что не могу представить на театрѣ све­та никакого лица удачно, кромѣ низкаго, простаго, безпечнаго, уедийеннаго: я сію ролю выбралъ, взялъ и доволенъ.

Губернаторъ, посмотря на него съ удовольствіемъ, полюбилъ его и сказалъ предстоящимъ:

— Вотъ умный человѣкъ! онъ прямо счастливъ; было меньше бы на свЬтѣ дурачествъ и неудовольствій, ежели бы люди такъ мыслили.

— Но, другъ мой! продолжалъ Щербининъ, отведя его осо­бенно изъ круга, можетъ быть, ты имѣешь способности къ дру­гимъ состояніямъ въ общежитіи полезнымъ, да привычка, мнѣнія, предуввреніе...

— Если бы я почувствовалъ сего дня, прервалъ Сковорода, что могу безъ робости рубить турковъ, то съ сего же дня привязалъ бы я гусарскую саблю и, надввъ киверъ, пошелъ бы служить въ войско. Трудъ при врожденной склонности есть удовольствіе. Песъ бережетъ стадо день и ночь по врожденной любви и терзаетъ волка по врожденной склонности, не смотря на то, что и самъ подвергается опасности быть растерзанъ отъ хищниковъ. Ни конь, ни свинья не сдѣлаютъ сего, понеже не имѣютъ природы къ тому. Склонность, охота, удовольствіе, природа, сила Божія, Богъ есть тоже. Есть склонности, есть природы злыя и сіи суть явленіе гнѣва Божія. Человѣкъ есть орудіе, свободно и вольно подчиняющее себя дѣйствію или любви Божіей, т. е. живота, или пгѣва Божія, т. е. суда, добра или зла, свѣта или тьмы. Сіе на

143

печатлѣно ощутительно на кругообращеніи дня и ночи, лѣта и зимы, жизни и смерти, «ѣчности и времени. Богъ есть Богъ жи­вота или любви и Богъ суда или гнѣва1). Всѣ твари суть грубые служебные органы свойствъ сихъ верховнаго существа: одинъ человѣкъ есть благороднЬйшее орудіе Его, имвющее преимущество свободы и полную волю избранія, а потому и цѣну и отчетъ за употребленіе права сего въ себѣ держащее. Отсюда естественно происходить понятіе о правосудіи, милосердіи и благости въ Творцѣ, а когда въ Творцѣ, то и въ тваряхъ, наипаче же приближенныхъ къ нему даромъ разума. Отсюда власти, правитель­ства, державы, семейства, общества, Состоянія, отсюда родители, цари, начальники, воины, судіи, господіе, рабы; но единъ Богъ во всѣхъ и вся въ немъ.

Щербининъ въ сладость послушалъ его и убѣждалъ его хо­дить къ нему чаще. Сковорода, держась приличія того лица, которое избралъ онъ представлять на театрѣ жизни, всегда уда­лялся знатныхъ особъ, великихъ обществъ и чиновныхъ зна­комству любилъ быть въ маломъ кругѣ непринужденнаго обращенія съ людьми откровенными, предпочиталъ чистосердечное обхожденіе паче всякихъ ласкательныхъ пріемовъ, въ собраніяхъ заиималъ всегда последнее мѣсто, ниже всѣхъ и неохотно входилъ въ бесѣду съ незнакомыми, кромѣ простолюдиновъ.

Любимое, но не главное упражненіе его была музыка, которою онъ занимался для забавы и препровождалъ праздное время. Онъ сочинилъ духовные концерты, положа нѣкоторые псалмы на му­зыку, такъ же и стихи, ивваемые во время литургіи, которыхъ музыка преисполнена гармоніи простой, но важной, проницаю­щей, шгБняющей, умиляющей. Онъ имѣлъ особую склонность и вкусъ къ акроматическому роду музыки. Сверхъ церковной, онъ сочинилъ многія ігѣсни въ стихахъ и самъ игралъ на скрипкѣ, флейтраверѣ, бандорѣ и гусляхъ пріятно и со вкусомъ.

Въ 1766 году, по повелѣнію благополучно царствующей Ека­терины П, къ харьковскимъ училищамъ, по предстательству Щер­бинина, прибавлены нѣкоторыя науки подъ названіемъ прибавочныхъ классовъ. Между прочими назначено было преподавать благородному, юношеству правила благонравія. Начальство при

) Міръ сей и человѣкъ суть изъявленіе чудесъ, которыя Духъ Бога невидимаго производить вещественно. Сей духъ чудесъ свидѣтельствуетъ въ явленіи своемъ о внутреннемъ состояніи бытій въ любви или во гнѣвѣ, въ добрѣ или во злѣ.

143

знало способнвйшимъ къ сему Сковороду и пригласило его. Онъ охотнѣйше принялъ сіе предложеніе и не захотѣлъ брать опредѣленнаго за классъ сей по окладу жалованья, почитая, что удовольствіе, которое находить онъ быть въ семъ случае полезнымъ по склонности своей, замѣняетъ ему всякую мзду. По сему поводу написалъ онъ въ то время сочиненіе, извѣстное подъ симъ именемъ: «Начальная дверь къ христіанскому добронравію для молодаго шляхетства Харьковской губерніи».

Сочиненіе сіе содержало въ себѣ простыл истины, краткія коренныя познанія должностей, относительныхъ до обшежитія. Все просвѣщенные люди признавали въ ономъ чистыя понятія, справедливыя мысли, основательный разсужденія, чувствительныя побужденія, благородный правила, движущія сердце къ подоб­ному себв концу высокому; но какъ все то основывалось на познаніи Бога и достойномъ почтеніи онаго, то епископъ бѣіградскій, бывшій тогда епархіальнымъ, почитая такое расужденіе въ устахъ свѣтскаго человѣка за похищеніе власти и преимуществъ своихъ, вознегодовалъ на него съ гоненіемъ; требовалъ книжицу на разсмотрѣніе; нашелъ нѣкоторыя неясности для него и сомнѣнія въ рѣчахъ, и образъ ученія несоотвътствующій обыкно­венному правилу; почему и препоручилъ своимъ спросить Сково­роду, для чего онъ преподавалъ наставленіе христіанскаго благонравія различнымъ образомъ отъ обыкновеннаго. Сковорода отвѣтствовалъ: дворянство различествуетъ знаніемъ и одѣяніемъ отъ черни народной и монаховъ: для чего же не имѣть оному и по­няли различныхъ о томъ, что нужно знать ему въ жизни? Такъ ли, продолжалъ онъ въ отвѣтъ, государя разумѣетъ и почитаетъ пастухъ и земледѣлецъ, какъ министръ его, военноначальникъ, градоначальникъ? Подобно и дворянству такія ли прилично мысли имѣть о верховномъ существѣ, какія въ монастырскихъ уставахъ и школьныхъ урокахъ?—По семъ отвѢгб все замолчало.

Сковорода, побуждаясь духомъ, удалился въ глубокое уединеніе. Близъ Харькова есть мѣсто, называемое Гужвинское, принад­лежащее помѣщикамъ Земборскимъ, которыхъ любилъ онъ за добродушіе ихъ. Оное покрыто угрюмымъ лѣсомъ, въ срединѣ котораго находился пчельникъ съ одною хижиною. Тутъ посе­лился Григорій, укрываясь отъ молвы житейской и злословій духовенства.

Предавшись на свободѣ размышленіямъ и оградя спокойствіе духа безмолвіемъ, безстрастіемъ, безсуетностью, написалъ онъ

144

тутъ первое сочиненіе свое въ образѣ книги, названное имъ Наркизъ, или о томъ: познай себя. Прежнія его, до того писанный, малыя сочиненія были только отрывочный въ стихахъ и прозе.

Продолжая тамъ свое пустынножительство, написалъ онъ дру­гое сочиненіе, подъ именемъ: Книга Асхань, о познаніи себя самою, которое приписалъ другу своему.

Лжемудрое высокоуміе, не въ силахъ будучи вредить ему злословіемъ, употребило другое орудіе, клевету. Оно разглашало по­всюду, что Сковорода осуждаетъ употребленіе мясъ и вина и самъ чуждается оныхъ. А какъ извѣстно, что такое ученіе есть ересь Манихейская, проклята отъ святыхъ соборовъ, то законословы и дали ему прилагательное имя Манихейскаго ученика; сверхъ того доказывали, что онъ называетъ вредными, сами по себѣ, золото, серебро, драгоцѣнныя вещи, одежды и проч. Какъ же Богъ ничего вреднаго не сотворилъ, а всъ тѣ вещи имъ созданы, то и заклю­чили, что онъ богохульникъ.

Притомъ, поелику Сковорода удаляется отъ людей, чуждается обществъ, бътаетъ состоянія въ обшежитіи, скрывается въ лъса, то и выводили естественнымъ послѣдствіемъ, что онъ не имѣетъ любви къ ближнему, а потому и называли его мизантропомъ, т. е. человѣконенавистникомъ.

Сковорода, узнавши о семъ и не желая, чтобъ добрыя и простодушныя сердца соблазнились о немъ сими разглашеніями клеветы, явился въ городъ и, нашедъ въ одномъ собраніи приличный слу­чай къ объясненію правилъ своихъ, говорилъ тако ): было время и теперъ бываетъ, что для внутренней моей экономіи воздержи­ваюсь я отъ мясъ и вина. Но потому ли лѣкарь охуждаетъ, напримѣръ, чеснокъ, когда велитъ поудержаться отъ употребленія онаго тому, у кого вредный жаръ вступилъ въ глаза? Все благосотворено отъ всещедраго Творца, но не все всѣмъ всегда бы­ваетъ полезно. Правда, что я совѣтывалъ нѣкоторымъ, дабы они осторожно поступали съ виномъ и мясомъ, а иногда и совсвмъ отъ того отводилъ ихъ, разсуждая горячую молодость ихъ. Но, когда отецъ младолѣтнему сыну вырываетъ изъ рукъ ножъ и не даетъ ему употребленія оружейнаго пороху, самъ однако же поль­зуясь оными,—то не ясно ли видно, что сынъ еще не можетъ вла­деть правильно тѣми вещами и обращать ихъ въ пользу, ради которой онѣ изобретены. Вотъ почему приняли меня за Мани

) Сіе самое объясненіе описываеть онъ въ письмѣ къ нѣкоторому другу своему.

26

хейскаго ученика. Не ложно то, что всякій родъ пищи и питія есть полезенъ и добръ; но надлежитъ брать въ разсужденіе время, мѣсто, мѣру, особу. Не бѣдственно ли было бы сосущему грудь младенцу дать крѣпкой водки, или не смѣшно ли рабо­тавшему въ потѣ лица весь день на стужѣ дровосъжу подать стаканъ молока въ подкрѣпленіе силъ его? Какъ же неспра­ведливо почли меня за Манихея, такъ и недостойно за чело­веконенавистника и ругателя даровъ Божіихъ.

Когда Богъ опредѣлилъ мнЬ въ низкомъ лицв быть на театрѣ свъта сего, то должно уже мнfe и въ нарядѣ, въ одѣяніи, въ поступкахъ и въ обращеніи со степенными, сановными, знамениты­ми и почтенными людьми наблюдать благопристойность, уваженіе и всегда помнить мою ничтожность предъ ними. Сіе самъ я ста­раясь сохранить, и прочимъ совѣтывалъ дѣлать такожде, отъ чего и попалъ я въ оклеветаніе. Оглагольники мои, если бы припи­сывали мнѣ обыкновенный слабости или пороки, то сносно былобы мнб; но сіи языковредныя, представляя меня развращающимъ нравы, дѣлаютъ меня еще душегубителемъ, т. е. еретикомъ, и подъ симъ видомъ запрещаютъ, отговариваютъ, отсовътываютъ вступать со мною въ знакомство, въ бесѣду, въ обращеніе. Я говаривалъ молодымъ людямъ совътывать съ своею природою, чтобъ они на позорищѣ жизни могли сохранить благопристой­ность, приличную искуснымъ дѣйствующимъ лицамъ; а если кто взялъ ролю, не совсѣмъ сродную ему, то старался бы, какъ мож­но, удачнѣе оную представить и поступать безъ соблазновъ, да­бы хотя несколько жалобы между людьми и роптанія предъ Богомъ на состоянія свои уменьшились.

Слушавшіе тутъ другъ на друга взглядывали и никто ни слова не сказалъ ему на сіе. Сковорода, поклонясь всѣмъ, отправился тогда же въ уединеніе.

Въ изюмскомъ округв Харьковской губерніи имѣли жительство дворяне Сошальскіе, которыхъ братъ меньшій просилъ тутъ же Сковороду пожить у него, предлагая ему спокойное пребываніе въ деревнѣ его, гдѣ все по вкусу и охотѣ своей онъ могъ найти, какъ и самаго хозяина, ищущаго любви его. Сковорода поѣхалъ съ нимъ въ деревню его Гусинку, полюбилъ мѣсто и хозяевъ и поселился не въ далекомъ разстояніи отъ деревни, въ пасѣкѣ ихъ. Тишина, безмятежіе, свобода возбудили въ немъ всѣ чувствія тѣхъ драгоцѣнныхъ удовольствій, которыя опытомъ из­вестны однимъ мудрымъ и цѣломудрымъ. Мнози глаголютъ: (такъ

27

писалъ онъ къ другу своему) что дѣлаетъ Сковорода? чЬмъ за­бавляется? Азъ же во Господь возрадуюся, возвеселюся о Бозв Спасе моемъі Радованіе есть цвътъ человѣческія жизни, продолжалъ онъ, оно есть главная точка всѣхъ подвиговъ; всъ дѣла коеяждо жизни сюда текутъ. Суть нѣкіе, аки безъ главной точ­ки живущіе, безъ ігѣли, безъ пристани пловущіе. Но о развращенныхъ я не говорю; свое всякому радованіе мило, азъ же поглумлюся, позабавлюся въ заповЬдехъ Въчнаго. Все исходить въ ску­ку и омерзѣніе, кроме сея забавы, и пути ея пути вѣчны.

Между симъ кругъ жизни друга его доходилъ до той точки, на которой означается ) двупутіе Геркулесово. Онъ вознаме­рился ехать въ столицу для службы: въ 1769 году отправился туда и прибыль въ ноябрь.

Свътъ представился ему во всей великости своихъ прелестей. Потопъ мыслей покрыль разумъ его и бездна желаній отверзлась предъ сердцемь его. Но пріучась отъ наставника своего Сковороды относиться во всѣхъ своихъ предпріятіяхъ къ мановенію внутренняго духа, силою его пробудился отъ обаятельнаго удивленія, и три года проживя въ столице, всегда хранилъ подъ державою его, соблюлъ душевное спокойствіе. Блаженъ, аще бы неуклонно во всѣ текущіе лѣта послЬдовалъ сему великаго совета ангелу!

Въ 1770 году Сковорода, согласясь съ Сошальскимъ, поѣхали въ Кіевъ. Родственникъ его Іустинъ былъ начальникомъ китаевской пустыни, что подлив Кіева. Сковорода поселился у него въ монастыре и три месяца провелъ тутъ съ удовольствіемъ. Но вдругъ приметилъ въ себе ) внутреннее движеніе духа непо­нятное, побуждающее его ехать изъ Кіева. Следуя сему, по своему обыкновенно, проситъ онъ, Іустина, чтобъ его отпустилъ онъ въ Харьковъ. Сей утовариваетъ его остаться, Григорій не­преклонно настоитъ, чтобъ отправить его. Іустинъ заклинаетъ всей святынею не оставлять его. Сей, видя нерасположеніе Густина къ отпуску его, пошелъ въ Кіевъ къ пріятелямъ попросить, чтобъ отправили его въ Украину: те удерживаютъ его, онъ от­говаривается, что ему духъ настоятельно велитъ удалиться изъ Кіева, Между симъ пошелъ онъ на Подолъ, нижній городъ въ Кіеве. Пришедъ на гору, откуда сходятъ на Подолъ, вдругъ

1) Геркулесу предстали Минерва и роскошъ и звали его каждая въ свой путь; сіе называется двупутіе Геркулесово.

а) Душа мужа возвѣщати нѣкогда болѣе обыче, нежели седьмъ блюстители высоцѣ сѣдяшіе на стражѣ.—Сирахъ гл. 37, ст. 18.

147

остановись, почувствовалъ онъ обоняніемъ такой сильный запахъ мертвыхъ труповъ, что перенесть не могъ и тотчасъ поворотился домой ). Духъ убБдительнѣе погналъ его изъ города, и онъ съ неудовольствіемъ отца Іустина, но съ благоволеніемъ духа отпра­вился въ путь на другой же день.

Пріѣхавъ чрезъ двѣ недѣли въ Ахтырку городъ, остановился онъ въ монастырЬ у пріятеля своего архимандрита Венедикта. Прекрасное мъхтоположеніе и пріязнь добродушнаго монаха сего успокоили его. Тутъ вдругъ получили извѣстіе, что въ Кіевѣ оказалась моровая язва, о которой въ бытность его и не слышно было, и что городъ запертъ уже.

Сердце его дотолѣ почитало Бога, аки рабъ; оттолъ возлюбило его, аки другъ. И о семъ онъ разсказывалъ другу своему тако:

Имѣя разженныя мысли и чувствіе души моей благогояѣніемъ и благодарностію къ Богу, вставъ рано, пошелъ я въ садъ про­гуливаться. Первое ощушеніе, которое осязалъ я сердцемъ моимъ, была нЬкая развязаность, свобода, бодрость, надежда съ исполненіемъ. Введя въ сіе расположеніе духа всю волю и все желанія мои, почувствовалъ я внутрь себя чрезвычайное движеніе, ко­торое преисполняло меня силы непонятной. Мгновенно изліяніе нБкое сладчайшее наполнило душу мою, отъ котораго вся внутренняя моя возгорѣлась огнемъ, и, казалось, что въ жилахъ моихъ пламенное теченіе кругообрашалось. Я началъ не ходить, а бътать, аки бы носимъ нѣкіимъ восхищеніемъ, нечувствуя въ себѣ ни рукъ, ни ногъ, но будтобы весь я состоялъ изъ огненнаго состава, носимаго въ пространстве кругобытія. Весь міръ изчезъ предо мною; одно чувствіе любви, благонадежности, спокойствія, вѣчности оживляло сушествованіе мое. Слезы полились изъ очей моихъ ручьями и разлили нѣкую умиленную гармонію во весь составь мой. Я проникъ въ себя, ощутилъ аки сынов­нее любви увѣреніе, и съ того часа посвятилъ себя на сыновнее повиновеніе духу Божію.

) Ксенофонтъ и Платонъ оішсьгоаготъ различный происшествія, гдѣ Сократовъ духъ, такъ называемый Геній, предсказывалъ такія вещи, которыхъ не можно истолковать изъ обыкновенныхъ извѣстныхъ естественныхъ силъ души; когда его осудили на смерть и друзья его совѣтывали, чтобы онъ написалъ оправдательную рѣчь, «я нѣсколько разъ принимался писать оную, сказалъ Со­кратъ, но Геній всегда мнѣ въ томъ препятствовала Можетъ быть, угодно Богу, чтобы я умерь нынѣ легкою смертью, пока не прійду въ старость многоболѣзненную и немощную уже

147

По прошествіи двадцати четырехъ лѣтъ пересказывалъ онъ сіе другу своему съ особеннымъ чувствованіемъ, давая знать, коль близь насъ есть Богъ, колико промышляетъ о насъ, хранитъ насъ, якоже кокошъ птенцы своя подъ крылѣ своя собравъ, аще мы точіо не удаляемся отъ него во мрачныя желанія воли нашей разтлвнной.

Поживя нѣсколько у отца Венедикта, отправился онъ паки въ Гусинку къ Сошальскимъ, где и занялся упражненіями сочиненій.

Въ 1772 году въ февралѣ мъхяцѣ другъ его поѣхалъ въ чужіе край и, бывъ во Франціи въ разныхъ городахъ, прибылъ въ 1773 г. въ Швейцарію, въ городъ Лозанъ.

Между многими умными и учеными людьми, каковыхъ въ Ло­занъ нашелъ онъ, находился тамъ нѣкто Даніилъ Мейнгардъ, человѣкъ отмѣннаго разума природнаго, имѣвшій даръ слова, ученость рѣдкую, обширныя познанія, благонравіе философское. Онъ столь похожъ былъ чертами лица, обращеніемъ, образомъ мыслей, даромъ слова на Сковороду, что можно было бы почесть его ближайшимъ родственникомъ его. Другъ Сковороды позна­комился съ нимъ, и они другъ друга столько полюбили, что Мейнгардъ, имѣя у себя подлѣ Лозаны прекрасный загородный домъ, садъ и величайшую библіотеку, просилъ его располагать онымъ всѣмъ въ свое удовольствіе, и сей пользовался всегда, какъ и многими свѣдѣніями отъ него.

Возвратясь изъ чужихъ краевъ и увидясь съ Сковородою въ 1775 г., разсказалъ ему другъ его ту удивительную встрѣчу, по которой онъ нашелъ въ Лозанѣ похожаго человѣка на него чер­тами лица, свойствами, образомъ мыслей и дружбою къ нему. Сковорода возлюбилъ его заочно, и съ того времени началъ под­писывать на письмахъ и сочиненіяхъ своихъ имя свое так о: Гри­гории варъ (евр.: сынъ) Сава Сковорода, Даніилъ Мейнгардъ.

И добрая и худая слава распространилася о немъ во всей Украи­не, Малороссіи и далѣе. Многіе хулили его, некоторые хвалили, всѣ хотели видЬть его, можетъ быть, за одну странность и необык­новенный образъ жизни его, немногіе знали его таковымъ, каковъ онъ въ самой точности былъ внутренно.

По разнымъ обстоятельствамъ живалъ онъ у многихъ: иногда мѣстоположеніе по вкусу его, иногда же люди по МинервѢ его привлекали его проживать некоторое время; непремвннаго же жи­лища не имѣлъ онъ нигде, почитая себя пришельцомъ на земли во всемъ разумѣ слова сего.

30

Полюбя Тевяшова, воронежскаго помѣщика, жилъ у него въ деревнв и написалъ тутъ сочиненіе «Икона Алкивіадская», ко­торое и приписалъ ему въ память признательности своей къ до­му сему. Потомъ имѣлъ пребываніе въ Бурлукахъ у Захаржевскаго, ради пріятныхъ положеній природы, жительствовалъ у Щербинина въ Бабаяхъ, въ Ивановкѣ у Ковалевскаго, у друга своего въ Хотетовѣ, въ монастыряхъ старохарьковскомъ, харьковскомъ училищномъ, ахтырскомъ, сумскомъ, святогорскомъ, сеннянскомъ и пр. по нескольку времяни. Иногда жилъ у кого либо изъ сихъ и у другихъ, совершенно не любя ихъ пороковъ, но для того только, дабы чрезъ продолженіе времени, обращаясь съ ними, бесѣдуя, разсуждая, нечувствительно привлечь ихъ въ познаніе себя, въ любовь къ истине, въ отвращеніе отъ зла и примѣромъ жизни заставить любить добродѣтель.

Впрочемъ, во всѣхъ мѣстахъ, гдѣ жилъ онъ, избиралъ всегда уединенный уголъ, жилъ просто, одинъ безъ услуги.

Харьковъ любилъ онъ и часто посѣщалъ его; новый тамошній начальникъ, услыша объ немъ, желалъ видѣть его. Сково­рода пришелъ къ нему по приглашенію его. Губернаторъ, увидя его въ первой разъ и посмотря на него пристально, спросилъ его: г. Сковорода! о чемъ учитъ Библія?—О человѣческомъ серд­це, отвБтствовалъ онъ; поваренный ваши книги учатъ, какъ удо­вольствовать желудокъ, псовыя, какъ звѣрей давить, модныя, какъ наряжаться; Библія учитъ, какъ облагородствовать челове­ческое сердце.

Нѣкто изъ ученыхъ спросилъ его тутъ же: что есть филосо­фия?—Главная цель жизни человеческой, отвѣчахъ Сковорода; глава дѣлъ человѣческихъ есть духъ его, мысли, сердце. Всякъ имѣетъ цѣль въ жизни; но не всякъ главную цѣль, т. е. не всякъ занимается главою жизЪи. Иной занимается чревомъ жизни, т. е. все дѣла свои направляетъ, чтобы дать жизнь чреву; иной очамъ, иной волосамъ, иной ногамъ и другимъ членамъ тѣла, иной же одеждамъ и прочимъ бездушнымъ вешамъ; философія или любомудріе устремляетъ весь кругъ дѣлъ своихъ на тотъ конецъ, чтобъ дать жизнь духу нашему, благородство сердцу, свѣтлость мыслямъ, яко главѣ всего. Когда духъ въ человѣкѣ веселъ, мы­сли спокойны, сердце мирно,—то все свѣтло, счастливо, блажен­но. Сіе есть философія.

Изъ Харькова паки отправился онъ въ Гусинку, любимое свое пустынножительство.

149

Любомудріе, поселясь въ сердпѣ Сковороды, доставляло ему благосостояніе, возможное земнородному. Свободенъ отъ узъ всякаго принужденія, суетности, искательствъ, попеченія, находилъ онъ все свои желанія исполненными 1) въ ничтожествѣ оныхъ. Занимаясь о сокращеніи нуждъ естественныхъ, а не о распространеніи, вкушалъ онъ удовольствія, несравненная ни съ какими счастливцами.

Когда солнце, возжегши безчисленныя свѣщи на смарагдотканной плащаницв, предлагало щедрою рукою чувствамъ его тра­пезу; тогда онъ, принимая чашу забавъ, не растворенныхъ ни­какими печальми житейскими, никакими воздыханіями страстными, никакими разсѣянностями суетными, и вкушая радованія высокймъ умомъ, въ полномъ упокоеніи благодушества говаривалъ: благодареніе всеблаженному Богу, что нужное сдѣлалъ нетруднымъ, а трудное ненужнымъ!

Когда усталость въ размышленіяхъ заставляла его перемѣнить упражненія свои; тогда онъ приходилъ къ престарѣлому пчелинцу, недалеко жительствовавшему въ пчельнике, бралъ съ со­бою въ сотоварищество любимаго пса своего, и трое, составя общество, раздѣляли между собою вечерю.

Ночь была ему мѣстомъ упокоенія отъ напряженій мысленныхъ, нечувствительно изнуряющихъ силы тѣлесныя; а легкій и тихій сонъ для воображенія его былъ зрѣлищемъ позорищъ, гармоніею природы представляемыхъ.

Полунощное время имѣлъ онъ обычай всегда посвящать на молитву, которая въ тишине глубокаго молчанія чувствъ и при­роды сопровождалась богомысліемъ а). Тогда онъ, собравъ всѣ чувства и помышленія въ одинъ кругъ внутрь себя и обозръъъ окомъ суда мрачное жилище своего перстнаго человѣка, такъ воззывалъ оныя къ началу Божію: возстаните лѣнивіи и всегда низу поникшіи ума моего помыслы! возмитеся и возвыситеся на гору вѣчности. Тутъ мгновенно брань открывалась и сердце его дѣлалось полемъ рати: самолюбіе вооружалось съ міродержателемъ вѣка, свътскимъ разумомъ, собственными бренности человыческой слабостями и всеми тварями, нападало сильнѣйше на волю его, дабы плѣнить ее, возсѣсть на престолѣ свободы ея

) Между всѣвш упражненіями есть наихудшее желать; оно есть против­ность премудрости. Юнгь. Нощь, д.

г) Достойнѣйшее молитвоприношеніе Богу есть исканіе истины чистымъ сердцемъ; въ семъ состоитъ богомысліе.

32

и быть подобнымъ Вышнему. Богомысліе вопреки приглашало волю его къ вѣчному, единому, истинному благу Его, вездѣсущему, вся исполняющему, и заставляло его облещись во вся оружія Божія, дабы возмощи ему стати противу кознемъ лжемуд. рія. Какое бореніе! Колико подвиговъ! Возшумвша и смятошася: надлежало бодрствовать, стоять, мужаться. Небо и адъ борются въ сердив мудраго, и можетъ ли онъ быть празденъ, безъ дѣла, безъ подвига, безъ пользы человечеству? Тако за полунощ­ные часы провождалъ онъ въ бранномъ ополченіи противу силъ мрачнаго міра. Возсіявающее утро облекало его въ свътъ побе­ды и въ торжествѣ духа выходилъ онъ въ поле раздѣлять славословіе свое со всею природою.

Сей былъ образъ жизни его! Не орю убо, не сѣю, ни куплю дбю, ни воинствую, такъ писалъ онъ другу своему изъ пустыни; отвергаю же всякую житейскую печаль. Что убо дѣю? Се что, всегда благословяще Господа, поемъ воскресеніе его. Учуся, другъ мой, благодарности: се мое дѣло! учуся быть довольнымъ о всемъ томъ, что отъ промысла Божія въ жизни мнѣ дано. Неблагодар­ная воля есть ключъ адскихъ мученій, благодарное же сердце есть рай сладостей. Ахъ, другъ мой! поучайся въ благодарности, сидяй въ дому, идяй путемъ, засыпая и просыпаясь; пріемли и обращай все во благо доволенъ сущими; о всемъ приключающемся тебѣ не воздавай безумія Богу; всегда радующеся, о всемъ благодаряще, молися.

Можно было жизнь Сковороды назвать жизнію. Не таково было тогда состояніе друга его.

Обращеніе въ великомъ свѢгб, удаля его мало по малу отъ его самого, заведя въ лестныя внвшности, усыпя въ немъ довѣріе ко внутреннему гласу духа, пробудя жаръ истиннаго любомудрія, возжгло въ немъ разумъ свѣтскій и возбудило свойства, собственный сему кругу бытія.

Свѣгъ облагопріятствовалъ его своими дарами: наложа на него усыпленіе, далъ ему жену, друзей, пріятелей, благодѣтелей, преданныхъ, знакомыхъ, свойственниковъ, житейскія связи и выгоды. Но дары сіи напоены были сокомъ корня ихъ и свойствами на­чала ихъ. Онъ увидѣлъ въ счастіи превращеніе, въ друзьяхъ измвну, въ надеждахъ обманъ, въ успъхахъ пустоту, въ союзахъ самовидность, въ ближнихъ остуду, въ своихъ лицепріятіе.

Таковы были посліідствія свѣтскаго круга, въ которой попалъ онъ, оставя самъ себя.

151

Удрученъ, изможденъ, истощенъ волненіями свѣта, обратился онъ въ себя самого, собралъ разсвянныя по свъту мысли въ малый кругъ желаній и, заключа оныя въ природное свое добродушіе, прибылъ изъ столицы въ деревню, надѣясь тамо найти брегъ и пристань житейскому своему обуреванію.

Свѣгъ и тамо исказилъ все. Въ глубокомъ уединеніи остался онъ одинъ, безъ семейства, безъ друзей, безъ знакомыхъ, въ бо­лезни, въ печаляхъ, въ безпокойствахъ, безъ всякаго участія, совѣта, помощи, соболѣзнованія. Тогда онъ, возведя очи свои на позорище свъта, на кругъ обстоятельствъ своихъ, на заблужденія свои, которыхъ онъ сдѣлался жертвою, и видя, что не на камени основанъ былъ храмъ житейскаго счастія его, въ сердечномъ чувствіи сожалѣнія, ободрясь добродушіемъ своимъ, воспѣлъ оную преисполненную истины пвснь:

О Іерихонъ проклятый, какъ ты меня обманулъ! и проч.

Промыслъ Божій воззрѣлъ на него въ развалинахъ бытія его, воздвигнулъ духъ мудраго, сердце друга, и Сковорода семидесятитрехлътній, по девятнадцатилътнемъ несвиданіи, одержимъ болвзнями старости, не смотря на дальность пути, на чрезвычай­но ненастливую погоду и на всегдашнее отвращеніе къ краю сему, пргѣхалъ въ деревню къ другу своему, село Хотетово, въ двадцати пяти верстахъ отъ Орла, одинъ раздѣлить съ нимъ ничтожество его.

Бодрость духа, веселость нрава, мудрая бесъда, сердце свобод­ное отъ всякаго рабства свѣту, суетности, пристрастіямъ, тор­жество благодушія, утвержденное на семидесятилѣтнихъ столбахъ жизни и увѣнчеваемое при исходищахъ вѣка спокойствіемъ ввчности, возбудили въ другѣ его усыпленный силы разума, восперили чувствія его, возвысили желанія, устроили волю къ волѣ Вседержителя.

Сковорода привезъ къ нему сочиненія свои, изъ которыхъ многія приписалъ ему; читывалъ оныя самъ съ нимъ ежедневно и между чтеніемъ занималъ его разсужденіями, правилами, понятіями, каковыхъ ожидать должно отъ человѣка, искавшаго истины во всю жизнь не умствованіемъ, но дѣломъ, и возлюбившаго добродѣтель ради собственной красоты ея.

Рѣчь доходила тутъ до разныхъ толковъ или сектъ. Всякая секта, говорилъ онъ, пахнетъ собственностію, а гдѣ собственномудріе, тутъ нѣтъ главной цвли или главной мудрости.

Я не знаю мартинистовъ, продолжалъ онъ, ни разума, ни учетя ихъ; ежели они особничествуютъ въ правилахъ и обрядахъ,

152

чтобы казаться мудрыми (читай о семъ сочиненіе его «Потопъ Зміинъ», гл. 3я въ концѣ), то я не хочу знать ихъ; если же они мудрствуютъ въ простотѣ сердца, чтобъ быть полезными гражданами обществу, то я почитаю ихъ; но ради сего не для чего бы имъ особничествовать. Любовь къ ближнему не имѣетъ никакой секты: на ней весь законъ и пророки висятъ. Законъ природы, яко самонужнвйшій для блага человѣческаго, есть все­общи и напечатлѣнъ на сердцѣ каждаго, данъ всякому суще­ству, даже послвдней песчинкъч Благодареніе всеблаженному Богу, что трудное сдѣлалъ ненужнымъ, а нужное нетруднымъ!

Исканіе философскаго камня, или превращеніе всѣхъ вещей въ золото и содѣланіе состава изъ онаго, дабы продлить чело­веческую жизнь до нѣсколькихъ тысячъ лътъ, есть остатокъ египетскаго плотолюбія, которое, не могши продлить жизни тѣлесной, при всѣхъ мудрованіяхъ своихъ, нашло способъ продол­жать сушествованіе труповъ человѣческихъ. извъхтныхъ у насъ подъ именемъ мумій. Сія секта, говорилъ онъ, мѣряя жизнь аршиномъ лѣтъ, а не дѣлъ, несообразна тѣмъ правиламъ мудраго, о.которомъ пишется: поживѣ въ малѣ, исполнь лѣта долга. Сверхъ того она ласкательствуетъ соблазнительно суетности человече­ской, похотоугодіямъ, гордости, зависти, любостяжанію; даетъ въ мысляхъ переввсъ тленности, въ сердцѣ поводъ къ саддукейству.

Другъ его доводилъ бесѣду до исторіи св. пнсанія 1). Многіе, сказалъ Сковорода, не разумвя меня или не хотя разуметь, клевещутъ, яко бы я отвергаю исторію ветхаго и новаго завѣта, потому что признаю и исповѣдаю въ оной духовной разумъ, чувствую Богописанный законъ и усматриваю Сущаго сквозь бук­вальный смыслъ. Я пополняю симъ исторію, а не разоряю: ибо, какъ тѣло безъ духа мертво, такъ и св. писаніе безъ вѣры; ве­ра же есть невидимыхъ извъщеніе. Когда я хвалю доблесть вои­на, неустрашимость, мужество, храбрость его, то самъ не унич­тожаю нарядовъ его, ни оружія его. Нарядъ, убранство, оружіе воина есть исторія, а разумъ и слава сей исторіи есть духъ вои­на, дѣла его. Когда я, смотря на прекрасный храмъ, превозношу похвалами симметрію, пропорцію, великолътііе, то, относя сіе къ искусству здателя, къ красотѣ цѣлаго, отвергаю ли, исключаю ли кирпичъ, известь, желвзо, песокъ, воду, каменьщиковъ, ваятелей и проч., какъ будто бы ничего того не бывало? Я удивляюсь ра­зуму храма, но тѣмъ не отмещу наружности онаго.

) Читай о семъ сочиненіе его «Жена Лотова», прим. 4е.

152

Читая св. писаніе въ намБреніи научиться въ немъ богопочитанію, богобоязливости, любви ближняго, повиновенію началь­ству, покорности ко властемъ придержащимъ, усовершенію серд­ца во всѣхъ отношеніяхъ его, когда я найду, напримвръ, исторію, что Ааронъ первосвяшенникъ золотаго тельца жидовскаго, сдБланнаго ими въ небытность его и поклоняемаго отъ нихъ, бросилъ въ огонь и растопилъ, то я не останавливаюсь тутъ на химической работѣ, помня всегда, что Библія не есть наука химіи, но книга священная, поучающая святости нравовъ человека, способнаго внимати ученію ея. Я научаюсь отъ сея исторіи, что сердце человеческое не можетъ быть безъ упражненія и что, когда удаляется отъ онаго мысль священная, понятіе истины, духъ разума, то оное мгновенно повергается въ занятія подлыя, не­приличный высокому роду его, и чтитъ, величаетъ, боготворитъ презрѣнное, ничтожное, суетное. Сей разумъ исторіи назидаетъ меня много больше и спосігѣшествуетъ внутреннему моему, усовершенію, нежели, какъ есть ли бы я, узнавши, какъ золото пе­ределывать мгновенно изъ всего и все претворять въ оное, за­нялся хотвніемъ или упражненіемъ богатитися или химичествовать.

Я вѣрю и знаю, что все то, что существуетъ въ великомъ мірѣ, существуетъ и въ маломъ, и что возможно въ маломъ мірѣ, то возможно и въ великомъ, по соотвѣтствованію оныхъ и по единству всеисполненія исполняющего духа. Но для сего не до­биваюсь я знать, какъ и когда Моисей раздѣлилъ море жезломъ въ великомъ семъ мірѣ, въ исторіи, а поучаюсь, какъ бы мнѣ въ маломъ моемъ мірѣ, въ сердцѣ, разделить смѣсь склонностей, природы непорочныя и растлѣнныя, и провести волю мою непотопленно по пути житейскаго бытія, дабы доставить себъ во свое время свободу мыслей, т. е. веселіе духа или такъ назы­ваемое счастіе въ жизни.

Не туда ли воззываютъ насъ оныя слова, часто провозглашае­мый въ храмахъ нашихъ: премудрость прости? Что бо есть про­стое, аще не духъ? Что сложное, что смѣсь, составъ, сотканіе, аще не плоть, исторія, обрядъ, наружность? Сими словами вы­сокими побуждаемся къ возвышенно мыслей нашихъ выше видимаго обряда служенія, выше буквального смысла, выше историческаго богопочитанія. Распространи разумвніе словъ сихъ по всему кругу вселенной, по всему лицу бытія твоего, и увидишь невидимаго, силу Божію, духъ Господень, воскресеніе. Что бо есть воскресеніе, аще не простота, очищенная отъ тлѣннаго со­става, отъ множественности, отъ раздѣлимостей?

153

Но сіи исторические христіане, обрядные мудрецы, буквальные богословы, человѣки духа не имуще, хулятъ то, чего не разумѣютъ.

Иногда разговоръ его съ другомъ касался смерти. Страхъ смерти, говорилъ онъ, нападаетъ на человека всего сильнее въ старости его. Потребно благовремянно заготовить себя вооруженіемъ противу врага сего, не умствованіями,—онв суть недей­ствительны, но мирнымъ расположеніемъ воли своей къ волъТворца. Такой душевной миръ пріуготовляется издали, тихо въ тайнъ сердца растетъ и усиливается чувствіемъ сдѣланнаго добра, пОСпособностямъ и отношеніямъ бытія нашего, къ кругу занимаемому нами. Сіе чувствіе есть вѣнецъ жизни и дверь безсмертія; впрочемъ, преходитъ образъ міра сего и, яко соніе возстающаго, уничтожается.

Имѣлъ ли ты когда, продолжалъ онъ, пріятныя или страшныя сновидѣнія? Чувствованія сихъ мечтательныхъ удовольствій или страха не продолжались ли только до проснутія твоего? Со сномъ все кончилось. Проснутіе уничтожало всѣ радости и страхи сон­ной грезы. Тако всякъ человѣкъ по смерти. Жизнь временная есть ) сонъ мыслящей силы нашей. Въ продолженіи сна сего радости и печали, надежды и страхи касаются въ мечтаніи чувствія нашего. Прійдетъ часъ, сонъ кончится, мыслящая сила про­будится и всѣ временный радости, удовольствія, печали и страхи времянности сей исчезнуть. Въ иной кругь бытія поступитъ духъ нашъ, и все временное, яко соніе востающаго, уничтожится. Же­на егда родить, младенецъ вступаетъ въ новый порядокъ вещей, новое поприще бытія, новую связь существъ, вмѣсто той, въ ка­ковой находился онъ въ бытность свою во чревѣ матернемъ. И какое тутъ различіе? а) Чрево матери и великій міръ сей: по вступленіи младенца изъ того въ сей, все предшедшее, гвснота, мракъ, нечистоты отръчпаются отъ бытія его и уничтожаются.

Знаю, что многихъ умы ищутъ равновъсія въ награжденіяхъ и наказаніяхъ, полагая на свои вѣсы, мѣру и число дѣла человѣческія и судъ Божій. Другъ мой! величайшее наказаніе за зло есть сдѣлать зло, какъ и величайшее воздаяніе за добро есть

!) Для сего св. Павелъ разбуживаетъ, говоря: возстани спяй и воскресни отъ мертв ыхъ и убуждшеся вид шла Славу Его.

2) Если бы младенецъ могъ мыслить во утробѣ матери своей, то можно ли бы увѣрить его, что онъ, отдѣлившись отъ корня своего, на вольномъ воздухѣ, пріятнѣйшимъ свѣтомъ солнца наслаждаться будетъ? Не могъ ли бы онъ тогда думать напротивъ и изъ настоящигь обстоятельствъ его доказать не­возможность такого состоянія? Столько же кажется невозможной жизнь по смерти заключеннымъ въ жизнь времени сего.

37

дѣлать добро. Любовь добродѣтели подобна свѣту огня; зажги огнь, тотчасъ свѣтъ осіяетъ глаза твои; возлюби, возчувствуй охоту къ добродѣтели, тотчасъ сердце твое освѣтится веселіемъ. Исполни, произведи въ дъѵю добродѣтели любовь, то ко­рень сердца твоего напоишь тукомъ блаженства. И какихъ благословенныхъ плодовъ можешь ожидать отъ сего! Любовь къ порокамъ подобна потушенному огню: погаси огнь, тотчасъ тьма покрыла очи твои; не знаешь, куда идешь, нѣтъ тебѣ различія вещей, міръ не существуетъ для тебя лучшею и величайшею частію: се наказаніе уже постигло тебя съ самимъ дѣйствомъ. Да не соблазняютъ тебя казистыя удовольствія развратныхъ! Заглянь внутрь ихъ; тутъ) огнь мученій не угасаетъ. Если Богъ вездѣ, то можетъ ли беззаконникъ быть безъ него?—Нѣтъ! Ахъ нътъ! Богъ есть въ немъ, судія его, мститель, терніе его, огнь и жупелъ, духъ буренъ, часть чаши ихъ. Духъ и ввчность есть тоже. Посему разумѣй животъ вѣчный и муку ввчную.

Говорили иногда о превратностяхъ свьта. Онѣ суть то, чѣмъ быть должны, сказалъ онъ тутъ: весна, лѣто, осень, зима суть свойства неотдѣляемыя отъ круга свъта, подобно, какъ утро и вечеръ отъ круга дневнаго. Все во времени содержимое должно быть коловратно, конечно, перемѣнно: не разуменъ, несчастливъ, кто ищетъ, кто требуетъ постоянства и вѣчности въ немъ! когда же нѣсть постоянія въ немъ, то и любовь къ нему должна имътъ конецъ; отсюда печали, воздыханія, слезы, отчаянія.

Не говори мнѣ о высокихъ чувствительныхъ душахъ! Слезы ихъ суть изліяніе природы, а не пристрастій а), и есть нѣкое угѣшеніе плакать въ свой часъ.

Ввчность ихъ! Вѣчность едина есть безпечаліе, постоянство, надежда. Положимъ сердца наши въ силу ея и удѣлимъ себѣ отъ сокровищъ ея въ бренной сей временности тѣлеснаго бытія 8). Ввчность и время единъ составъ суть, но не едино: одно свѣтъ, другое тьма; одно добро, другое зло; одно глава, другое хвостъ.

Услыша въ окрестности мѣста о прибытіи Сковороды къ другу своему, многіе желали видѣть его и для того некоторые пріѣхали туда въ с. Хотѣтово.

Изъ начальства правленія орловскаго молодой человѣкъ подо

) Уірыэеніл совѣсти суть духи черные, мученія и уязвляющія змѣи, молніи проницаюшія ясныя истины, суть адъ; сія истина ввѣрена на сохраненіе послѣднему часу человѣка (Юнгь, Нощь, 4).

2) Est quaedam flere voluptas.

3) Двѣ сіи половины составляют!» едино: голодъ и сытостьпищу, зима и лѣто— плоды, тьма и свѣгъдень, смерть и животъвсякую тварь.(Потопъ Зміинъ, гл. 5).

155

шедъ къ нему, приветственно сказалъ: Г. С! прошу полюбить ме­ня.—Могули полюбить васъ, отвѣчалъ Сковорода, я еще не знаю.

Другой изъ числа таковыхъ же, желая свести съ нимъ зна­комство, говорилъ ему: я давно знаю васъ по сочиненіямъ вашимъ; прошу доставить мнъ и личное знакомство ваше. Сковорода спро­силъ его: какъ зовутъ васъ?—Я называюсь такъ, именемъ и прозваніемъ N. N., отвѣчалъ сей. Сковорода, остановясь и подумавъ, сказалъ ему: имя ваше не скоро ложится на мое сердце.

Простота жизни, высокость познаній, величайшій и долголътній подвигъ Сковороды въ любомудріи опытномъ раздиралъ ризу лицемѣрія высокомудрствующихъ и обнажалъ простоту ихъ. Они, покрывая зависть свою и наготу сердца листвіемъ сожалънія, го­ворили другимъ: я жаль, что Сковорода ходить около истины и не находитъ ее", и въ то время, когда сей увѣнчеваемъ уже былъ знаменами истины, а они, обвъшаны знаменьями соблазновъ, гор­до и безстыдно являлись въ личинъ истины.

Старость, осеннее время, безпрерывная мокрая погода умножи­ли разстройку въ здоровьѣ его, усилили кашель и разслабленіе. Онъ, проживя у друга своего около трехъ недѣль, просилъ от­пустить его въ любимую имъ Украину, гдъ онъ жилъ до того и желалъ умереть, что и сбылось.

Другъ его упрашивалъ остаться у него, зиму провести и вѣкъ свой окончать со временемъ у него въ домѣ Онъ сказалъ, что духъ его велитъ ему вхать, и другъ отправилъ его немедленно.

Напутствуя его всвмъ потребнымъ, давъ ему полную волю, по нраву его, выбрать, какъ хочетъ онъ, куда, съ кѣмъ, въ чемъ ѣхать ему, представилъ ему для дороги, въ случаъ надобности, нужный запасъ, говоря:

— Возмите сіе; можетъ быть въ пути болъзнь усилится и за­ставить гдъ остановиться, то нужно будетъ заплатить....

— Ахъ другъ мой! сказалъ онъ: неужели я не пріобрѣчъ еще довѣрія къ Богу, что промыслъ его вѣрно печется о насъ и даетъ все потребное во благовременность?

Другъ его замолчалъ съ приношеніемъ своимъ. 1794 года августа 26 числа отправился онъ въ путь изъ Хотетова села въ Украину. При разставаніи, обнимая друга, сказалъ:

— Можетъ быть, больше я уже не увижу тебя! Прости! Пом­ни всегда во всѣхъ приключеніяхъ твоихъ въ жизни то, что мы часто говорили: свѣтъ и тьма, глава и хвостъ, добро и зло, веч­ность и время. Духъ мой призналъ тебя способнъйшимъ принять истину и любить ее.

156

Пргвхавъ въ Курскъ, присталъ онъ къ тамошнему архиманд­риту Амвросію, мужу благочестивому. Проживи несколько тутъ ради безпрерывныхъ дождей и улуча ведро, отправился онъ далѣе; но не туда, куда намъревалъ.—Въ концъ пути своего по­чувствовалъ онъ побужденіе вхать въ тоже мътто, откуда поѣхалъ къ другу, хотя совершенно не расположенъ былъ. Слобо­да Ивановка помъщика Ковалевскаго было то мъстопребываніе, где несколько времени жилъ онъ прежде и куда прибылъ скон­чать теченіе свое.

Болѣзни старостію, погодою, усталостію отъ пути приближили его къ концу его. Проживя тутъ больше мѣсяца, всегда поч­ти на ногахъ еще, часто говаривалъ съ благодушіемъ: духъ бодръ, но тѣло немощно. Помъщикъ, видя изнеможеніе его крайнее, предложилъ ему некоторые обряды для пріутотовленія къ смерти. Онъ, какъ Павелъ апостолъ (посланіе къ Римл., гл. 3я, ст. 28), почитая обряды обръзанія ненужными для истинно върующихъ, отвътствовалъ, подобно какъ Павелъ же іудеямъ обрядствующимъ. Но, представя себъ совъхть слабыхъ, немощь вврующихъ и лю­бовь христіанскую, исполнилъ все по уставу обрядному и скон­чался октября 29 числа, поутру, наразсвѣтв, 1794 года. Передъ кончиною завѣщалъ предать его погребенію на возвышенномъ мБстѣ близь рощи и гумна и следующую сдѣланную имъ себfe надпись написать:

Міръ ловилъ меня, но не поймалъ. ).

Имѣются многія сочиненія его, изъ которыхъ лучшія доставилъ онъ, писанныя всъ рукою своею, другу своему и о всѣхъ приложить списокъ своеручный, при письмъ къ другу, слъдующаго содержанія:

Число твореній моихъ:

1) Наркизъ, узнай себя. 2) Симфонія: ръхъ, сохраню пути моя. З) Симфонія: аще не увѣси. 4) Неграмотный Марко. 5) Алфа­витъ міра, о природѣ. 6) Разговоръ кольцо. 7) Древній міръ.

J) Высокомудрствующіе не оставили преслЬдовать его элословіемъ даже и во гробъ, проповѣдуя въ сонмищахъ и вездѣ, что Сковорода оставилъ надпись сію по себѣ изъ гордости и киченія. Много потребно имѣть дерзости, чтобы осмѣлиться увѣрять о семъ! Чтобы болѣе оказать къ нему и ввести его въ. презрѣніе и возвышеніе себя, то они стараются важно утверждать и изыскиваютъ способы увѣрять, что Сковорода былъ способенъ къ порокамъ. Дабы предъ очами людей замѣнить добродѣтельную жизнь мнимо высокими своими знаніями таинствъ и правилъ, то они разгласили, якобы Сковорода, при кончинѣ, увидѣдъ заблужденія свои, состоявшія въ непослѣдованіи толку ихъ,

157

8) Жена Лотова 9) Брань архангела Михаила съ сатаною, ю) Ико­на Алкивіадская. и) Беседа I. Сіонъ. 12) Бесѣда II. Сіонъ. 13) Бе­седа ПІ. Двое. 14) Діалогъ: душа и нетленный духъ. 15) Благо­дарный Еродій. іб") О христіанскомъ добронравіи или Катихизисъ. 17) Асхань, о познаніи себя.

Переводы: (Плутарховы сочиненія).

1) О старости Цицероновой. 2) О Божіи правосудіи. 3) О смерти. 4) О храненіи отъ долговъ. 5) О спокойствіи душевномъ. 6) О вожделѣніи богатствъ. 7) О уединеніи . . . Сидронія.

Кроме сочиненій и переводовъ сихъ, многія на россійскомъ, латинскомъ, еллинскомъ языкъ, находятся письма его весьма по­учительный, писанныя къ другу и прочимъ; многія стихословія и другія сочиненія, которыхъ собраніе частію хранится у друга его.

Какъ онъ писалъ для своей стороны, то и употреблялъ ино­гда малороссійскія нарѣчія и правописаніе, употребляемое въ произношеніи малороссійскомъ: онъ любилъ всегда природный языкъ свой и редко принуждалъ себя изъясняться на иностранномъ; еллинской предпочиталъ всвмъ иностраннымъ.

Другъ его написалъ сіе въ память добродетелей его, въ бла­годарность сердцу его, въ честь отечества, въ славу Бога. 1795 г. февраля 9, въ селе Хотетовв.

Надгробная надпись Григорію Савичу Сковороде, въ Бозе скончавшемуся 1794 г., октября 29 дня:

Ревнитель истины, духовный богочтецъ,

И словомъ, и умомъ, и жизнію мудрецъ;

Любитель простоты и отъ суетъ свободы,

Безъ лести другъ прямой, доволенъ всѣмъ всегда,

Достигъ на верхъ наукъ, познавши духъ природы,

Достойный для сердецъ примѣръ, Сковорода.

Сочиненіе друга его М. В.

признавая оныя, просилъ прошенія черезъ одного изъ братства ихъ и раскаевался; но какъ извѣстная святость жизни Сковороды и честныя правила его, имѣющія цѣлью любовь истины и добродѣтели, а концомъ красоту и совершенство духа были, такъ сказать, спицею въ око лицемѣрамъ симъ, то и неудивитель­но, что они пушаютъ всякаго рода ядовитыя стрѣлы въ память его; однако симъ самимъ въ чувствіяхъ простыхъ и правдолюбивыхъ сердецъ душа его пріобрѣтаетъ вящшую красоту страждущей невинности и, сквозь мракъ смерти и клевету злобныхъ душъ сіяя внутреннимъ спокойствіемъ, представляется въ умахъ богорожденныхъ достигающимъ совершенства мудраго мужа.

Письма Г. С. Сковороды.

Письма къ М. И. Ковалинскому.

1-е.

(1762 г.).

Desideratiss. amice Michael.

Discedis iam a nobis. Abi igitur, quo te pietas et utilitas vocat: abi auspice Christo, eodem duce redibis. Faxit Iesus, ut carissimos Parenteg tuos utraque parte valentes feliciterque agentes domi invenias, nihil tur-bae, omnia in tranquillo! custodiat gressus tuos cum optimo tuo fraterculo sublimis Custos Ille Israelis, ne quid inter eundum mali accidat in via. Domi autem sic recreaberis, ut tamen nimium otium fugias. Nam επί πδσι μέτρον άριστον. Ιη omnibus modus optvmus.

Ex nimio nascitur satietas, ex satietate taedium, e taedio aegritudo animi, et quisquis ista parte laborat, sanus dicendus non est. Nullum autem tempus ineptum est ad bonarum literarum studium, et qui mo-dice, sed perpetuo discit praesenti et venturae vitae profutura, huic discendi non est labor, sed voluptas. Qui cogitat de doctrina, amat doc-trinam, et qui amat, nunquam non discit, etiamsi in specie videatur otiosus. Qui vere amat rem aliquam, is praesentia rei amandae modice videtur delectari; at cum absens factus est, tum demum acerrimum mor-sum amoris sentit. Quorsum haec? Quia nisi toto pectore amaveris bo-nas Hteras, frustra fit omnis labon alioquin amor in medio euam otio inquirit meditaturque, et cum maxime abstrahitur, tum propensissime ad discendum fertur. Satis scio te amare studia, neque dico, ut tibi calcar addatur spoute plus quam satis currenti in stadio literario, praesertim hoc feriarum tempore, sed ut cognoscas, quid sentiam, et sic sum homo, ut nulla mihi satietas sit garriendi cum amicis. Existima autem homi-nibus pietatis amantibus iucundissimos esse adolescentulos et pueros can­

158

didos felicique ingenio natos, quales Isocrates παΐδας Θεών, id est liberos Deorura apellare solebat. Unde grates habeo optimo avrmculo tuo πρωτο-tepei Reverendissimo Patri Petro, qui mihi occasio exstiterit sanciendae tecum amicitiae, quam mihi gratulor. Nequid igitur nos in absentia desideres, visum est aliquot pias graeculas sententias ceu μνημόσυνον, id est monu-mentum aliquod, adscrfyere. Quoties libebit mecum loqui, inspicies haec dicta, et sic mecum videberis confabulari, cogitans, qualibus de rebus amicus tuus sermones caedere gaudet. Prima itaque sententia haec esto: 1. Κάλλιστον έφόδιον *) έν τφ γηρατι a) ή σοφία (παιδεία), id est: optimura viaticum in senectute σοφία sive παιδεία, id est doctrina, nam senem homi-nem omnia deserunt praeter doctrinam. 2. Σεμνός ερως αρετής ·)—Magni-ficus amor virtutis. Non possunt enim non veneratione prosequi eum, quem conspiciunt virtutis esse domicilium, ubi enim virtutis amor, ibi majestas sit oportet. 3. Φίλους Ιχων νόμιζε θησαυρούς εχειν—Amicos habens, puta thesauros habere (te). Nihil, inquit Seneca, aeque oblectaverit, quam fidelis amicitia. 4. Χαλεπά τα καλά—difficilia pulchra. 5. Όλίγη προς κα-χότητα οδός 4)—Brevis ad nequitiam via. Sed accipe unam ex Sacris li-teris; Paulus ad suum Timotheum epist. 1 cap. ultimo: Έςτι δε πορισμός μέγας ή ευσέβεια μετά αυτάρκειας.—Est autem quaestus magnus pietas cum contmentia. Pietatis est venerari Deum et amare proximum (πορισμός— vectigal): αυταρχεία dicitur latine aequitas animi, quae sortem suam boni consulit. Haec tibi erunt monumentum nostri; tu boni consule. Vale, mi desideratissime, mi Michael, cum optimo tuo fraterculo Gregorisco, pro-yehat vos Christus in dies ad meliora virtutis incrementa! Novus amicus tuus Greg. Sk. Iuli 9. 1762.

Natura

effert animi motus interprete lingua. Horat. (de art. poet.).

2-е.

Salve thesaure mi!

Michael pretiosissime!

Fortassis tibi quoque, о carrissime, importunus et molestus his ali-quot diebus eram, cum ipsemet mihi displicerero. Nam dum taedeo, dum moereo et irascor, neque adspecto neque compello te solito nostro more amicissimo, ut haud mirum sit, si aliquid de nobis sinistri suspicatus sis. Sed tamen dolendum erat, mi amtce, posteaquam avulsus est is, qui erat inter praecipua curarum mearum oblectamenta et solatia. Nemo

1) εφόσον ab οδός via.

2) τό τήρ°κ τήΡβτο« senectue.

3} 9<μνός gravis, ponderoeus; βρως έρωτος desiderium, amor.

159

magis gaudet amicitia, quam ego: hoc unicum meum oblectamentum et thesaurus; quid igitur mirum, si modura in dolendo non tenui? Veniam damus, si quis pretioso ablato equo lacrumat, aut moestus est, postquam aedes conflagrarunt. Mihi quoque danda est, quod non video et timeo ei, quod raihi amicissimum est. Cum praesertim animus humanus, et is amicus, omnium rerum pretia superat procul dubio. Si in tutiori loco esset, minus dolerem: nunc iu aula est fraudum scelerumque taberna. Parvula simplexque aetatula est, facillime decipitur, moresque imbibit improbos; expertus sum ipse et tanto magis doleo, et doleo et libet dolere. Quid euim agam in vitaV Ubi animus occupetur? Ubi vigeant studia mea? At nihil curare, nihil dolere, non est vivere, sed mortuum esse: cura enim est ammi motus, et vita in motu consistit. Alii alia curant, mihi gene-rosos mihique amicos puerorum et juvenum animos curare libet. Sed ubicunque labor, ibi est et requies. Ubicunque cura est, et oblectatio in-didem petitur. Curat avarus aurum, dolet aurum, aliquando et delecta-tur auro, et ut delectetur, curat, curisque exedi gaudet. Ad hunc modum et ego angi amo commodis amicorum, ut aliquando delectatio pariatun quamquam et nunc quidem jam paritur. Quid enim dulcius, quam amari, quara expeti a bono animo? Quid amabilius ipso amore amici? Nullura ego munusculum amo, si absit amor animique benevolentia. Nihil mihi carius aut dulcius, quam animus mei amans, etiamsi alia absint omnia. Et cura mea, et delectatio, et gloria, dicam et vita, et haec immortalis quidnam? Anirous amicus, animus mei amans, animus memoriam raei retinens. Huuc ego malo, qnam pyramides, quam Mausolea, quam alia regum monumenta. Et quid generoso animo generosius, quid magis aeter-num? Doleo igitur carissimum Jacobiscum meum, et curo, ut aliquando me quoque amet:. quamquam et nunc jam amat. Amor enim amore invi-tatur: et volens amari, amo ipse prius. Et quis non amet ingenium buius pueri? Iam mihi reputa, quanto miserius dolerem, si tibi, licet non puer quidem ac tanto grandior es, mali quid contingeret. Tui enim gratia (dicam ingenue), tui, inquam, solius jucundissimum meum otium reliqui, fluctibus me commisi, per biennium tantas inimicitias exercui, tantas calumnias, tanta odia tuli. AHoquin nnllus Antistes aut Abbas a dulcissimo me abstraxisset otio, ut famae, ut valetudinis dispendium paterer, nisi non multo ante eorum pellectationem te conspexisseni, nisi prima fronte tantopere animo collibuisses meo. Meministi, opinor, quantopere indignarer, cum abstrabereris a graqpis literis, maxime autem, cum pellicereris in aulam, cum praeceptor linguae germ. publicus parum abfuit quin creareris, quanto-pere, inquam, indignabar? Ut si leaenae sui catuli aut humanissimae mulieri suus foetus eriperetur. Et sic affectus eram, quod perspiciebam, quam non procul esses a pernicie, si esses aut in aula paedagogus aut linguae praeceptor publicus. Omnes mirabantur, suspicabantur, inimici

44

autem mei ringebantur, quid esset, quod plus quain germani mei rem curarem. Si igitur Iacobi mei vicem tam doleo, quem amandi tu mihi occasio ansaque extitisti, et siquid alii ex me fructus ceperunt, tibi ao ceptum ferre omnes debent, qui me solus a portu imo amor meus abs-traxit tui, quem sic adamavi, ut licet inimicus factus esses, odisse te nequeam, neque quidquam recusare, quod ad tuam pertineat utilitatem... Ego quidem sic me natum video, ut ipsissimis inimicis, in ipsa ira, ubi quid parum blanditiae adspexi, protinus mitescam; jam ubi quem mei amantem esse animadverti, huic prope dimidium dierum vitae meae con-cederem, si possem et liceret: quamquam quidem, qui pericula lubens amici gratia subit l), videtur aliquo modo vitam suam impendere. АН-quando (irasci am)icissimis etiam0 videor, sed heu, quam ista ira non est ira, sed nimius fervor amoris et perspicientia mea, quod plus video quam vos, quid vitandum, quid sit expetendum. Jtaquc dum memor ipse mei, dum spiritus hos reget artus, hoc unum agam, solum hoc curabo, ut omiiibus modis ingenuorum animorum amorem in me provocem. Hic meus thesaurus et delectatio et vita et gloria. Amor autem amore pro-yocatur, quem prodit gratia et benevolentia cum virtute conjuncta. Sed tu solus omnium carissimus, nec poenitebit repetere solitudinem meam, Hcet infirmior sum factus, si te amicum habeo; vale cariss. mi amice! Tuus Greg. S.

Siccine του Κοριού έπιποθεις. О plus quam nectareas igitur has tuas mihi literas! Imo animum tuum multo generosissimum χαι όντως δΐσν! Nunc demum agnosco non de milviorum neque vulturum te esse genere, sed de sanguine των Γνησίων αετών, qui suprema petunt, despectisque vespertilionibus cum sua umbra, ad solera aifectant. О utinam hanc vo-cem saepius audiam a te, nullam ambrosiam malo. Jam habere videris; ita optas, precaris, aves. О juvenis dignissime Christo! propemodum lacru-mas excussisti; solet enim et rarum gaudium lacrumare. Nescit Dominus fallere. Quisquis toto pectore precatur, jam habet. In tantum desideras dominum? Sed mane, mi anime, paulisper: paulisper mane! Equidem breviculum tempus dices nimium fuisse, cum accipies. Pone te stat Christus. Ac trepidat dare, sed nondum....

Perfer et obdura; labor hic tibi proderit olim, imo intra octennium. Vale mea volupias!

Tui amiciss. Gregor. solius.

*) Это слово дополнено по догадкѣ; въ рукописи пятно.

3-е.

Salve generosissime Michael!

161

4-е.

Salve mea voluptas, Michael cariss.

Legens Evagrii τά μοναχικά, his prae ceteris visus sum esse delec-tatus, quae tibi quoque communico, tibi, inquam, felicissimo Christianae Philosophiae candidato. Scis enim, carissime, saepenumero а me landari την σχολήν και την ήσυχίαν, την τη του Χρίστου σοφία ένδιατρίβουσαν dicique ip-sum Christum fuisse principem τών σχολαστικών. Sed audi nostrum Eva-grium: βούλη τοιγαροδν αγαπητέ τόν μονήρη βίον ώς έστιν άναλαβειν και επί τά της ησυχίας άποτρέχειν τρόπαια, άφες έκεΐ του κόσμου τάς φροντίδας - τουτέ-στι άυλος εσο, απαθής,—ϊνα τής έκ τούτων περιστάσεως αλλότριος γενόμενος δονηθής ήσυχασαι καλώς. Et ПОП paucis post: μή αγαπήσεις οίκήσαι μετά ανθρώπων υλικών—ή μόνος οικεί, ή μετά αδελφών τών άύλων και όμοφρόνων σοο. Sed dices tu mihi: Non est mihi in animo monachatus, et quorsum mibi isthaec? Esto sane: quid tamen vetat angelica audire verba? Cum praesertim Christianorum vulgus male intelligit τόν μοναχόν. Et vetus dictum est: sUmmum cape, et medium habebis. Ego enim monachum sum-mum Christi discipulum existimo, qui plane praeceptori suo in omnibus similis est. Dices: at apostolus est major nomacho. Fateor, sed tamen ipse bic apostolus non fit, nisi ex monacho, qui quamdiu se solum regit, est monacbus, sin alios quoque, incipit tum esse apostolus. Christus dum erat in solitudine, μοναχός ήν, id est plane immaterialis vel ut graeci di-cunt, άυλος невещественъ; et hinc est, quod monachi dicti sunt angeli, non quod extra corpus sint, sed quod corpori in totum valedixerunt, qui renes quoque exusserunt, ut jubet Moses, et quorum portio (ό κλήρος) solus dominus, его же лице вину зрятъ. Quod tamen поп fit, nisi post mortem, id est ubi quis plane omnia terrestria ita relinquens defungi-tur, ut de illo dici queat: Енохъ же не обрѣтеся въ живыхъ et с. Sed vale dulcissime и ревнуй духовомъ висшииъ.

Tuus συμμαθητής Γριγ. Σ.

Прнп. получателя: Consilium optimum, utilissimum esse пето поп censeat.

5-e.

Salve φιλέλλην Michael φιλόμουσε.

Quaesisti me heri, cum e templo egrederemur, cur tibi arrisissem ac tanquam risu salutassem, quamquam quidem leniter subrisi, quod graeci vocant μειδάω, et magis sum visus tibi ridere, quam ipsa re risi; quaesisti, inquam, пес causam dixi, пес nunc dicam, hoc tantum dico, ridere libet, certe tura libuit, imo et nunc libet, ridens et scripsi, et te credo ridentem haec legere, et ubi me videbis, risum ut teneas, vereor. Sed tu, ώ σοφέ, causam quaeris? Sed dic mihi, cur tibi hic aut ille co­

162

lor, hic pisciculus magis quam ille, hac forma consuta vestis arridet tibi, id est ad te ridet, illa non item, aut certe minus? At ego tibi ri-sus hesterni causam reddam. Risus quidem (tu risum tene, duin de risu nugor) est germanus foetus gaudii ita, ut saepe pro gaudio pomitur, qua-le est illud Sarrae, ni fallor: смѣхъ мнѣ сотвори Господь. Ισαάκ enim hebraea vox dicitur significare τό ridebit, quod et pro risu ponitur. Cum igitur quaeris, cur rideam, videris quaerere, cur gaudeam. Ergo causa gaudii est tibi rursum reddenda? О impudentem postulationem! Sed age! accingamur ad hoc quoque Musis fortunantibus; quodsi non vacat audi-re, differamus iu crastinum. Sed instare videris, causamque, velut impro-bus debitum debitor flagitare. Cur igitur heri gavisus sum rogas? Audi! Quia tua gaudentia τά όμματα adspexi: gaudentem igitur gaudens salutavi gaudio. Quodsi tibi haec causa gaudii mei ex Norvegia esse videtur, con-fugiam ad aliud άσολον, imo tuo te gladio jugulabo, et quaero: qua re nudius tertius tu me prior έν τω va<j> risu salutasti? cur arrisisti mihi? Dic, σοφέ, non te dimittam, memimstin'? Hactenus, о carissime, sumus jocati jocis non admodum abludentibus a Musis illis castissimis. Sive enim lugemus sive ridemus sive seria agimus sive joca, domino nostro omnia facimus, cui et morimur et vivimus et c. Eimdem precor, ut te servet in castitnte sobrietateque. Quod donum cum in te credam esse, te semper videns in congressibus amicissimis, semper gaudebo, saepe ridebo. Quis enim stipes non cum gaudio adspicit μαχάριον άνθρωπον και τούτον τόν ηίλον; έρρωσο. Σός Γρ. ό Σ.

Simul atque de risu finivi, ecce tibi noster τρισπόθητος Γρηγώρισκος, quem lubentissime ήγκάλισα.

6-e.

Ex Erasmi chiliadibus proverbiorum. Aristoteles mag. moralium lib. 2.

Όταν βοολόμεθα σφόδρα φίλον ειπείν, μία φαμέν φοχή ή έμή και ή τού­του. Quum volumus valde amicum dicere, una inquimus anima mea et hujus. Idem eodem lib. "Έστι γάρ, ώς φαμεν, ό φίλος έτερος εγώ. Est enim, ut dicimus, amicus alter ego.

Verum audi et ex Plutarcho.

Simias ajunt capi, dum homines iroitari conantes, eorum motus et saltationes adsectantur. Adulator autem alios imitando decipit atque il-licit, non eodem omnes raodo. Cum aliis saltat atque cantat, aliis palae-strae se et exercitationum corporis socium adjungit. Quodsi adeptus est literis et disciplinis deditum adolescentem, totus jam in libris est, bar-bam (philosophicam) ad talos usque demittit, pallium gestat, rerum de-lectum omittit, in ore simt uumeri et rectangula ac triangula Platonis.

163

Desideratissime Michael!

Cum omnis temporis jactura gravissima sit, tum vero horum ange-* licorum dierum—hei!—unum quodque momentum tam pretiosum, ut, quan-tum alias possessiones tempus vicit omnes, tantum heic se ipsum etiam vicerit. Nunc demum noster internus homo non carne gravatus, sed ve-luti viiiculis ruptis expeditus, aut additis alis alatus in morem τοδ άετοδ tollitur sublime, ac, veluti in aequore camporum apertorum, in immensi-bus caeli regionibus libratur, agitatur, velitatur ambiens προς τό χαλλος τό θείον penetrare atque pertingere, ubi angeli assidue spectant τό πρό­σωπον τοδ Πατρός, supra sortem humanam deliciantes. О hos dies jucun-dos, nectareos, omniumque rerum, imo et dierum pretia nullo negotio superantes! О asperum primum durumque jejunium quonam nos perdu-cis? Sic semper virtus omneque bonum principio amarum, fine edulcatur. О mi Michael carissime! cave bas dieculas nugis insumas! Agnosce thesau-rum, agnosce sortem tuam regum Persarum sorte multo potiorem. Quid trepidamus, si heic dormitamus? Tempore coelum, imo ipse Deus emitur. Nunquam te desinam adbortari ad non vulgares Musas illas, ad praecla-ra illa vulgo contempta facinora, ad libros illos, quos

„Quos rara contrectat manustt. Ut Muretus ait. Nec possum non uti calcaris loco illis Erasmi nostri verbis: cogita juventa nihil esse fugacius. Plinianum illud semper animo insideat tuo:

„Опте perire tempus, quod studiis non impertias". Quodsi quando te excitare debeam, his plus quam aureis certe horis ante moriar, quam desinam, sive opportune sive non. Veniet tempus, cum cibo potuque obruti ad terram reclinabimus, pulcherrimos animi oculos non valentes sursum tollere. Nunc hic, ut Maro ait,

Aurai simplicis ignis cum sit liber atque agilis, quid cessamus evolare εις ούρανόν? quin exer-cemus ejus alas, ut aliquando pertingat ad dissitissimum illum tenninum metamque, de quo sic nostra cariss. Genitrix Ecclesia cantat:

Желаній краю, вѣрныхъ утвержденіе etc Non libet finem facere, sed faciam. Vale, mi anime, Tuus Greg. Sabbin. 7 Februar.

7-e.

Plutarchus loquitur. Sicut illa, quae aumm mentiuntur et adulterina sunt, fulgorem ta-meii auri atque nitorem imitantur: sic adulator suavitatem venustatem-que amici imitans, semper hilarem se ac renidentem praebet, nunquam resistens, nunquara repugnans. Jtaque non statim debemus adulationis suspectos habere, quicunque laudant; non miuus enim suo tempore laus

163

amicum, quam objurgatio decet Quin imo morositas ac proclivitas ad quaevis reprehendendum ab amicitia et consuetudine res est aliena. Qui autem benevolus liberaliter atque alacriter laudem laude dignis tribuit, hujus etiam in reprehendendo libertatem facile et sine molestia perferimus ac probamus, credentes, necessitate ductum increpare, qui laudando fuit facilis (renides idem ac refulges).

Carissime mi Michael!

Quoniam ipse nuiic uon habeo, quod apud te dicam, ideo per me noster Plutarchus te affatur, vir plenus fidei ac venustatis. Princepsque eorum, qui γνησίους ταις Μούσαις amaenis illis Camaenis coelestique Heli-coni sese consecrarunt Sed nonne tibi hoc παράδοξον, imo παραδοξότατον videtur, ut mihi apud amicum verba desint? Praesertim apud te? Ego vero isthuc ipso philosophico χενότερον esse existimo vacuo. Jmo vero pro-fecto, ubi occepi ad te scribere, semper modum mihi quaero, non copiam affecto. Ego ille sum, qui amicos tanti facio, ut nihii pluris aestimem, amicos, inquam, optimam vitae, ut tuus Laelius loquitur, supellictilem.

Trahit sua quemque voluptas. Contemno Croesos, non invideo Juliis, despicio Demosthenes, miseror di-vitum: obtineant sibi quaelibet Mihi amici si adsint, non modo felix, sed beatissimus esse videor. Quid igitur mirum, si mihi nil dulcius, quam garrire cum amico? Modo me Deus in sua virtute confirmet, modo me virum honestum faciat sibique amicura: sunt enim viri boni quidem Dei amici, et inter tales solos optimum donum est puta vera Amicitia; de ceteris omnibus mihi ουδείς χαλά παροιμίαν λόγος. Vale! cariss. ас vir-tutem, parentem oranis dulcedinis, cum bonis literis ama et nos redama. Tuus Greg. Sabbin.

Festo Joannis Chrisostomi Ianuar. 27.

8-e.

Pretiosissime amice mi Micbael.

Quis ille fuit Demonax, nondum mihi liquet, nisi quod suspicor Laconem fuisse, quod genus. hominum non tam facundum erat, quam acutum virtutisque raire studiosum. Sed quisquis ille fuit, jam secun-dura ejus dictum invenio. Quod mihi vehementer placet Id est tale: Έν άλ-λοτρίοις παραδειγ^οα παίδευε σεαυτόν, χαι απαθής τών χαχών Ιση. Quod dis-cendi gratia ad verbum redderaus sic: „In alienis exemplis doce te ipsum, et impatiens eris malorum, id est non patieris mala. Nam primum ejus dictum nosti opinor, quo reprehendit τους πολυπραγμονέοντας μ.έν περί του κόσμου, περί δε τής εαυτών άχοσμίας ου φροντίζοντας. Quod ad superins at-tinet (nam de inferiori agemus- alias) dictum, mire peccamus in id от­пев. Si enim periculum, ut Terentius ait, ex aliis faceremus, nobis quod

49

ex usu sit, et si vitam aliorum, velut in speculum inspiceremus, multo minus competeret in nos id; experientia stultorum magistra est. Нос facere, praeterquam quod nimis utile, est etiam longe jucundissimum spectacu-lum et permagna pars illius sapientium homiiium contemplationis, qui in portu, ut dicitur, navigantes alienis *) fmuntur malis, veluti Dii Но­шена οαρανόθβν spectantes, non quod gaudeant aliis accidisse, sed quod sese expertes et in tuto esse videant Quorsum enim nobis magnificen-tissima illa θέατρα gentilium? an non mundus vulgusque optimum iique gratuitum, velut Pythagoricus mercatus, spectaculum? Alium videas aere alieno obrutum ingemiscere, alium ambitione, hunc avaritia, illum insana discendi nugas cupidine torqueri, et quis enumeret? Explica notionem animi et videbis. Нос ideo libentius dixi, quod vacationes instant, ur-gent, taedium insidiatur. Ad quod nisi te armas, vide ne in mala te animal detrudat, non de ponto, ut ajunt, sed de virtute. Vale carissi-me! Videbimus nunc alter alterum perfacile, et dum abire continget, colloquemur.

Lecta tua schedula magna cum voluptate nec sine risu, cum multa mecum cogitarem vel potius tecura tacite loquerer, deinde ad somnum compositus plurima super eadem re in pectore versarem, visus sum mihi subinde audire intus vocem hanc: vita nostra militia est.. Ergo ό διά­βολος cum non potuit te avaritia voluptateque inescare ad corrumpen-dam animam, aggressus est valetudinem tuam laedere? Sic est profecto; et vero sapienter dictum est: e malis minimum esse eligendum. Novit veterator ille optima quaeque ingenia πρός χβνοδοξίαν esse propensissima, praesertim hac, qua tu es aetate; hancque permultis saepe praematuri funeris accelerasse horara, aut saltem iramedicabiliter laesisse aliquam generosam corporis, velut oculos pectusque, partem. Jlla igitur postquam non successit, hac via est aggressus. Tu vero ita hos ineptos quidem ac 8teriles, sed gravissimos labores exantlabis, ut interim nunquam non me-mor sis pretiosissimae valetudinis. Praestat vanae gloriolae jacturam fa-cere. Jd fiet, si tantum labores nitarisque, quantum mediocri discipulo sit satis tuaeque obedientiae, ne quid vehementiae de propria addas alacritate. Sed avocor ad Rss. Nostrum L· Praefectum Dominum et ami-cum. Tu charissime esto sub alis Ducis tui Christi. Vale ixi eo! Tuus Gregor. Sab.

') Kpafi обрѣзанъ; слово alienis дополнено по Лукрецію.

9-е.

Salve Туго Christi strenuissime!

Michael dilectissime!

165

10-е.

Ditior о salve, Michael mi, regibus orbis! г О satrapis liber, tute, quiete magis! Incredibile mihi tui desideriiim excitasti, qui bodie in ludo ηυη adfueris. Utinam falsa sint, quae suspicor. Vereor enim ne, quod absit Cbristo favente, in morbum aliquem his parum salubribus temporibus incideris. Proinde tu βραχέως nos mone, quid tecum agatur. Jacobiscus noster jam ridet et ludit. Audis χελιδόνα ver nuntiantem. Sed non repe-tet ludum, antequam bona calceamenta consuautur. Nam ejus τόν πυρε-τόν inter alia hoc quoque generavit, quod malis υποδήμασι hactenus est usus. Nos procurabimus hanc provinciam libentissime in eorum gratiam, quos vere, ut debemus, amamus. Tu si vales, beas те, о carissime. Tiius Gregorius S.

Heri turbato distractoque animo, idque praecipitanter, scripsi, nec mirum, si tibi non est satisfactum: cum praesertim subdifficile tuum sit πρόβλημμα. Agnosco et ingenium et studium tuura iu litteras simul et virtutem, et vehementer gaudeo. Age igitur experiamnr, num possumus solvere, modo Christus aspirare dignetur.

Sed tamen in magnis et voluisse sat est.

An etiam, inquis, in virtute modus servatur? Si 11011, in diligentia non esse modum necessarium. Sin, cur alius alium in virtute excellit? Haec tua. In primis autem sciendum est, duas esse classes quasdam vir-tutis studiosorum: unam perfectorum, alteram tyronum, seu ut Paulus vocat, puerorum. Ex his colligere licet duo item esse virtutum genera: unum genus, quo complectuntur quae vocantur'proprie virtutes, ad quas velut ad finem ceterae referuntur; quod alterum genus est scilicet. Atque perfecti sive viri, unde et virtus dicitur, arcem ipsam jam virtutis teneat ubi nullus modus, quia nulla satietas; unde fit, ut alius alio fit praes-tantior, cum ,';am in arce sint gradus superandi, ut quo quis alium su-peret, eo plus emolumenti humano generi afferat, ac hoc fiat similior Deo? cujus bonitatis nullus finis, nullus modus, nullus numerus. Proinde а Paulo quinque, ni fallor, classes numerantur electorum, videlicet, res-pectu meritorum. Quo enim quis est ab omnibus terrenis alienior, eo coelestibus propior ipsique lucis Fonti. Huc Davidis illud, quod ego nunquam non cantillo:

Qui valet arva colens, rege est felicior aegro. Imo est hic melior rege valente quoque.

11-e.

Pax tibi

mi frater!

166

Яко по высотѣ небесной оть земли, утвердихъ etc. Tales virtutes sunt propriae virtutes, quarum Dominus est ipse ό ών sive ό θεός. Haec illae sunt Fides, Spes ac omnium maxima finemque non ha-bens Caritas. Αοτός γαρ ό θεός dicitur αγάπη. Quae omnia sine fine aedificat Fidei proprium cernere sive intelligere, quoque plus cernit, plus sperat, quo magis sperat, ardentius amat, gaudentem bene facere, quantum fieri po-test latissime sine ullo fine modoque. О utinam, mi anime, possis ad hanc arcem olim pertingere! О quam paucis hanc contingit adire Corynthum! Visne pervenire? rationibus tibi est opus, vos vocatis media. Quae autem media? Haec suut: Graecorum Romanorumque literarum peritia, quae paratur lucubrationibus (jam audis et medium medii), fuga tarbae secu-lariumque negotiorum, contemptus divitiarum, jejunium et abstinentia, breviter neglectus carnis, ut spiritum acquiras. Hae demum sunt vulga-res virtutes, quae etiam iniprobis adsunt; in his modus est servandus, ut ad illa, in quibus nullus modus, perveniatur. Alioquin si unica nocte per immodicas vigilias aut oculos aut pulmonem laedas, quomodo dein-ceps legere ac colloqui cum sanctis poteris? Quo pacto ab iis disces Deum? Fides videt Deum et divina est; ad hanc ut pertingas, serva vigiliarum laborumque modum et dum quaeris spiritale,. cave occidas carnale, si te ducere potest ad meliora. An non stultescit, qui longum iter ingres-sus, modum in eundo non tenet? Nae iste non est perventurus Hierosoly-mam. Morbus aut etiam mors in via intercipiet. Vide igitur, ne tua te diligentia modum nesciens aut coiijiciat;—ah non libet male ominari. Tu, mi Michael, omnia fausta mereris. Fugis turbam? Modum hic quoque serva! An non stultus sit, qui ita fugiat, ut cum nemine prorsus unquam loquatur? Insanus talis est, non sanctus; vide, cum quo loquaris verse-risque. Iejunas? An non mente is captus tibi videatur, qui uihil prorsus aut venenatum aliquid concedit corpusculo? Subtrahe pabulum super-vacuum, ne ferociat asellus, id est саго; noli rursum fame necare, ne possit vehere sessorem. Haec sunt illae pulchrae res, quae sine modo pes-simae sunt. Sunt qui in hac aetate, qua es, nimium indulgent vino, sunt qui equis aut canibus nimis capiuntur aut luxuria. Sunt coutra, qui ni-mis austere vivunt. Unde pulcherrimum illud ac divinum: Μηδέν άγαν.

Rescribe, quid tibi videtur, ut cognoscam, placentne haec. Utinam Christus dignaretur intervenire nostrae ομιλία, qui pollicetur se adfutu-rum, ubicunque duo in suo nomine congregarentur; alioquin sine illo om-nia frustra. Valei* mi MichaeL Tuus in Domino totus Greg. Sabbin.

Εράσμιε Μιχαήλ.

Quemadmodum mercatores summo studio cavere solent, ne sub spe cie bonarum malas damnosasque emant merces, ita nobis videndum accu-

12-e.

167

ratissime est, не, dum amicos, optimam supellectilem, quaerimus, imo thesaurum inaestimabilem comparamus, per incuriam in adulterinum et falsum incidamus, qui dicitur adulator, et secundum paroemiam αντί γνησίου χρυσού υπόχαλκον, id est subaeratum, sive pro thesauro carbones inveniamus. Primum igitur discrimen adulatoris est mutabilitas et incon-stantia, ut non possit diu eadem sequi eidemque instituto adhaerere, sed veluti simia aliis tantisper conformatur, donec quod captat, ceperit Sed praestat ipsius Plntarchi verba: Principio intuendum est in simili-tudinem instituti atque continuationem, perpetuone iisdem gaudeat, ea-demque laudet, vitamque suam ad unum dirigat atque exigat exemplar, sicuti decet ingenuum amicitiae ex iisdem moribus formatae consuetu-dinisque amatorem; talis enim est amicus. At vero adulator, cum stabi-lem nullam habeat suorum morum sedem, neque certum aliquod vivendi delegerit genus, sibi quod placeat, sed quod alteri, cumque alteri sese affingat atque accomodet, non simplex est aut imius modi, sed varius ac multiplex, ex alia in aliam subinde formam transiens. Hactenus autor

Mi Micbael. Dic mihi ingenue ac bona fide, ntram saccenses mihi, nec ne? An ideo nnllam ad nos literam mittis, quod versiculos tuos di-xi rudiasculos? At tanto crebriores mitte. Qnis enim nascitur artifex? Usns per errores ducit nos ad elegantiam scribendi. Illi quidem ad perfectos comparati videri possunt tales, sed ad tuam aetatem, ad tuos in Hteris profectus collati, satis merentur laudis. Crede mihi, mi anime, ego cum hoc aetatis, qua tu nunc es, essem, ne pessimum qnidem versam pangere poteram. Is binc igitur, quo dignus es, si hoc te maie habet! Excute igi tur mihi dubium primo qooque tempore. Quodsi verum est, quod suspi-cor, aude quantumvis solaecissare. Ah nescis, qnantum vincis alios in scribendo! Significa etiam, utrum placent tibi hi flosculi Plutarchi. Sin mintis, mntabimus scriptionem, ac pro istis missitabimus curtas, sed sa-pientes sententias vel graecas vel latinas vel ntrasque. Ad haec nescio, quomodo vales, praesertim animo. Si qnid est, quod tuam pectus mole-stet, profer apud amicam. Si non re, consilio certe condolescentes ju-vabimns. De his omnibns tribns brevissime me monebis. Scio enim tem-poris tui penuriam. Vale mi philomnse! Jnterim tuam schedulam avidis-sime exspecto.

Tuus Gregorius Sabbin.

Εί χρείαν έχεις χρημάτων, γράφε πρός ημάς.

13-е.

Salve carissimum nobis ζώον,

Michael mellitissime! Cum mature e lndo descendissem, cumque quod agerem quaerere coepissem, ecce tibi repente in oculos nostros proles illa, quam nosti,

168

opinor; vocatur nescis qui? vocatur Michael. Tu, inquam, subito animo meo obversari coepisti. Nunquam enini cum meis Musis congredior, quin te animo videam, videarque tecum Musarum amoenitates lustrare xoti τόν Έλιχώνα peragrare, teque iisdem rebus ac iisdem Camaenarum volup-tatibus deliciari putem. Et certe quidem ad perfectam illam veramque amicitiam, quae sola maxime edulcat vitae molestias, imo vivificat, non solum pulchra virtus, geniorumque similitudo, sed etiam studiorum re-quiritur. Non enim perfecte conveniet inter diversorum studiorum homi-nes. Et permulti hoc ipso nomiue esse mihi justi amici nequeunt, quod literas non didicerunt: aut didicerunt quidem, verum a meo ingenio ali-enas. Etiamsi caetera omnia sunt similia. Fateor apud te affectura meum. Equidem te amarem, etiamsi prorsus esses αναλφάβητος, propter cando-rem scilicet ingenii tui honestarumque rerum appetentiam, ut alia ta-ceam, etiamsi plane rudis rusticus esses. At vero nunc cum video te ad Graecanicas literas (quas quomodo amem, quid ego tibi dicam?) mecum incitari adque humaniorem illam literaturam, quae omissis gerris Siculis, ut dicitur, pulchra simul et utilia spirat, tantus in animo meo amor tui invalescit, ut de die in diem major crescat, nec quidquam mihi in vita dulcius, quam tecum tuique similibus garrire. Sed avocor. Vale, Michael! compone mihi tres quatuorve versiculos ac ad me transmitte. Quos ro-gas? Quos libet, nam tua omnia placent. Bene facis et pie, ші anime, quod custodem praefecisti Maximiscum aegroto fiaterculo. Ceterum ne temere audias quoslibet medicinam indicantes. Nullorum enim artificum major copia apud vulgum, quam medicorum, et tamen nibil minus vul-gus novit, quarn morbos curare. Praeter vulgaria simplicia medicamenta respue omnia. Venae sectioDem aut castapotia (пропоснія) fugato tan-quam anguem. Et si volueris, invises nos confabulaturos hac supra re hodie.

Tui amantissimus Greg. Sabbin. 14-e. Michael!

Frater in Christo desideratissime! Si vales, gaudeo; sin etiam laetus es, etiam magis gaudeo: est enim laetitia vera valetudo bene compositi animi. At vero esse laetus вон po-test animus, ubi quid vitii perpetratum est Novi, quarn sit lubrica via adolescentiae, scio rursum, quam immoderate heri vulgus Christianorum bacchabatur. Valde metuo, ne heri alicui sodalitati inhaeseris, ac in societatem immodestiae veneris. Si nihil est, quod remordeat animum, gaudeo te felicissimum esse. Sin, noli frustra angi; satis est, si odisti vitium. Iam ignovit Christus, simulatque induximus in animum vitarc* in posterum. Sentio hoc dictum tibi esse duriusculum. Scio morem ado­

169

lescentum; at non statim est venenum, quod acerbum est Нос solum dicam: nisi hunc meum de te metum interpreteris summum meum in te amorem, valde in me es iniurius. Christus optimus aetatem tuam ab omnibus vitiis servet tutam semperque ad meliora provehat! Tui aman-tissimus Greg. Sabbin.

Quae proximo epistolio tuo nos petis, fient omnia, modo Christus aspiret et in incepto ipse perseveres. Scribe ad nos paucula,—scio enim te teraporis esse pauperem—et valetudinem tanquam oculos custodi.

Quid? Potuistin1 credere, fore ut mihi apud te verba deessent? De-sunt Et tamen stat sententia paulisper cum Cyrillo confabulari. Tres schedulas ad te perpetuas dedimus, in qnibus nil, ufe ajunt, sacri erat, praeter nugas familiares, praeter meras minutias. Qnid autem expectes ab eo, qui sese totum in aeternam Musis consecravit, quam quae ad solitts animae cultum pertmeant? Magnifica, inquis, polliceris. Ita sane mi amice, si animum et volantatem spectes, etiamsi non semper voto respondetnr. Per me licet aliis curare aurum, honores, Sardanapaloram mensas et vulgares voluptates, popularem auram sive gloriam et Mag-natam favorem; obtiueant sibi hos, ut putant, thesanros, non invideo. Modo mihi contingant spiritales divitiae et animi panis ille et illa ves-tis, sine qaa non conceditur introire ornatissimum illam thalamum Spon-si Illius; omnes meas vires, totum conatum huc confero; facessat omnis caro! Panlus clamati τά πάντα έζημιώ&ην, και ήγοΰμαι σκύβαλα elvat, "ινα Χριστόν κερδήσω. Idem ego vociferor: διώχω δέ εί και καταλάβω.

Attamen in magnis et voluisse sat est. Sed vis clarius ostendara meum animum? Accipe: omnia relinquo et re-liqui, hoc solum per omnem vitae cursum acturus, nt intelligam, quid sit mors Christi, quid significat resurrectio. Nam nemo potest surgere cum Christo, nisi prius cum eodem moriatur. Dices: tiae tu tardus es, qui bactenus non capis, quid sit resurrectio et mors Domini, cum haec mulierculis, pueris, lippis et tonsoribus sunt nota. Sic sane, mi Cyrille, tardus sum et hebes cum Paulo, qui canit: τά πάντα έζημιώ&ην του γνώναι αυτόν, χαί τήν δύναμιν της αναστάσεως αύτου και την κοινωνίαν τών παθημάτων αύτοΰ. Haec quanti sunt? quid ait, perpende! Quid est γνώναι αυτόν, και τήν δύναμιν τής αναστάσεως αύτοΰ, nisi noscere Cbistum, et vim resurrectio-onis Ipsius? Eheu miseram stultitiam nostram! qui somniamus nos ar-cem S. literarum tenere, cnm fortassis qnid sit babtizari, quid denotat vesci sacra caena, ignoramus. Haec si primo auditu, ut vulgo putant, in-

diluculo Novemb. 15.

15-e.

Γνήσιε amice, jucundissime Cyrille!

169

telliguntur, quorsnm attinebat mysteria dicere? An non stultitia est oc-cnltum et arcanmn nominare, quod nemini non pateret quamvis impe-rito? Veteres Pharisaei illi et scribae pulchre sibi blandiebantur in iutel-lectione legis Mosaicae et tamen a Christo audiunt caeci. Τίς γάρ εγνω νουν χορίου. Haec certe de S. Scriptnra dicit Paulus, in qua mens Dei latet conclusa, inaccessibilis, signata. Et quis aperiet sigillum? Ecce au-dis, mi cariss. Cyrille, quae spectat, appetit, desiderat meus animus, ne quaerere possis, quid agam. Sed accipe, quae me praecipue in Seneca in stuporem conjecerunt, arrige aures! Facis rem optimam et tibi salu-tarem, si, ut scribis, perseveras ire ad bonam mentem: quam stultum est optare, cum possis a te impetrare. Non sunt ad caelum elevaiidae manus, nec exorandus aedituus, ut nos ad aures simulacri, quasi magis exaudiri possimus, admittat. Prope est a te Deus, tecum est, intus est. Ita dico, Lucili, sacer intra nos spiritus sedet malorum bonorumque nos-trorum observator et custos: hic prout a nobis tractatus est, ita nos ipse tractat. Bonus vir sine Deo nemo est. О Cyrille! non tibi hic de tertio caelo tonare videtur? Noune haec de eorum numero, quae homi-nibus, id est carni et mundo deditis, nefas est evulgare? Habeo confa-bulationem. Vale! ac nos redama. Iulii 19, въ Старицы.

Existimabam divites ego, Phania,

Non gemere noctu, carpere soporem suaviter. Post:

Est ergo vitae consanguinea molestia.

Vitae haec adest molli, clarae vitaeque adest,

Inopique consenescit vitae... (Menander). Sed veluti timidi, inter navigandum nausea correpti, melius se habituros putant, si in lintrem e lembo, rursumque inde in triremem escendant nihil agentes, quia bilem et metum secum transferunt: ita, vitae muta-tiones non tollunt ex animo id, quod aegre facit ac perturbat. Id autem est imperitia rerum, judicii inopia et impotentia atque inscitia recte utendi statu praesenti. Haec sane tam divites, quara pauperes jactant, coelibes conjungesque; ob haec forum fugitur, rursus molestum est otium; ob haec produci in aulis volunt, producti statim aegre ferunt

Aegrotis et uxor molesta est, et medicum incusant, et lectulus displicet, et de amicis

16-e.

Ex Plntarcho

de animi tranquillitate.

Ob inopiam (iudicii) morosi sunt, quibus est male.

Gravis est, qui venit, abiens parit molestiam.

170

Morbo autem fugato aliaque facta temperie, qui heri amylum, ova, panem e cribrata farina respuebat, hodie cibarium panem cum nasturtio alacriter et suaviter edit Eodem modo Reeta Ratioquodvis vitae genus, quamlibet mutationem reddit facilem. Exempla:

Alexander mundos alios desiderabat, at Crates, pera et pallio in-structus, vitam tanquam festivitatem quandam per jocum et risum exigebat.

Sicut igitur calceus uiia cum pede non in diversam partem conver-titur, sic animi affectio vitam sibi conformem reddit. Non enim consue-tudo, ut quidam dixit, vitae modum facit jucundum, sed Prudentia op-timam parat vitae rationem. Ergo fontem tranquillitatis animi in nobis situm expurgemus et excolamus, ut externa etiam tanquam familiaria non cum molestia nobis usurpentur.

Id ergo est primo omnium exercitatione perdiscendum, ut quo pacto is, qui canem ferire lapide cum voluisset, icta noverca dixit: „не sic qui-dem, inquit, jactus lapis male cecidit", ita nos quoque ea, quae nolenti-bus nobis fortuna obtulit, alio transferre sciamus.

Actus in exiliura Diogenes ne boc quidem male: philosophari cepit Zeno Citiensis, audita navi oneraria, quam unicam reliquam habebat, una cum mercibus vi fluctuum obrutam ac submersam, laudo, inquit, tuum factum, о furtuna, quae nos in palliolum et porticum redigis.

Quid obstet, quo minus ista imiteris? Obeundo magistratu impegisti? vives postmodum riiri rerum tuarum sa-tagens. AmbieDS Principis amicitiam repulsus es?. vives periculorum ac negotiorum liber. Accidit per calumniam vel invidiam exsibilatio aliqua et infelix successus? Secundo vento ad Musas et Academiam navigare licet, quod fecit Plato post naufragium amicitiae cum Dionysio. Ac pro-fecto ad parandam animi tranquillitatem multum conducit illustres- vi-ros considerare, qui eadem qua nos fortuna aequo animo sunt usl Inimici stolidos turbant, quorum delicta non persequeris, sed tua te affectione animi oblectabis. Est insani ob amissa dolere, non gau-dere relictis. Quid habemus? vitam, valetudinem, solem, otium, loqui^ tacere et c.

Eas rationes, quae adversus animi perturbationes auxilio sunt, cor-dati, aute quam perturbentur, meditari debent, ut multo ante praepara-tae plus habeant virium. Eos, qui unum aliquod vitae genus molestia putant vacare, Menander erroris admonet praedictis versibus.

Nil est quod irascare rebus scilicet.

Non ira curae illis tua est; bene huic erit,

Qui rebus obtingentibus recte utitur.

171

17-е

Salve desiderium meum, Κήδο; τε τερπωλή τε της φυχής έμου. Michael pretiosissime!

Quemadmodum τό μοοσιχόν όργανον, si eminus audiatur, dulcius affi-cit aures, ita abseutis amici colloquium longe, quam praesentis, suavius esse solet. Evenit mihi in te praecipue, ut tum magis amem, tuamque τήν ήδόστην προσηγορίαν appetam, cum absum cumque semoto corpusculo animus cum animo tacito ac άσωμάτψ quodam congressu ομιλεί τε χαΐ αονδιατρίβει, nulla пес locorum distantia impediente, пес satietate dulce-dinem minuente, imo vero augescente, ac magis magisque crescente vo-luptate, cum quidem longe alia ratio est invisibilium (\шт terrenomm caducorumque conditio. Atqne haec mihi inter alias summas rationes, quibus vitae molestias edulcare soleo, haud postrema quidem est Quid enim vero araore suavius, mellitius vitaliusque est? Nae sole mihi carere videntur, imo esse mortui, qui amore carent; пес profecto miror, si άοτός ό θεός άγαπη dicitur. Рогго bonus amor ille quidem est, qui verus durabilisque et aeteraus est Neque aeternus durabilisque ullo modo esse potest, si ex caducis rebus, puta divitiis et id genus, nascitur. Sed ex aeternorum animorum similitudine, eorumque virtute corroboratorum, поп corruptorum. Nam пес lignum putridum cum putrido conglutinatur, пес inter improbos amicitia coit Proinde si tibi amor tui noster gratus est, noli timere, ne interrumpatur. Quamdiu enim virtutem colis, tamdiu ille

Crescit occulto velut arbor aevo

ipsaque fortior est morte. Perpetuo obversaris oculis animi mei пес quidquam boni aut cogito aut agito, quin te praesens praesentem intueri videar. Appares mihi, cum in solitudinem secedo, cum in turba suni, comes congerroque es. Siquid doleo, partem doloris fers praesto; si quid gaudeo, particeps es itidem, ut пес mori mihi liceat, quin tuam aniini imaginem velut umbram umbra mecum auferam, si modo vel mors вера-гаге poterit, quae corpus destmit, animum liberiorem reddit Sic corpore quoque liber, tecum per memoriam, per cogitationem, per tacitum dialo-gum sum futnrus; adeo ipsa morte fortior amor. Is tui noster amor, qui perpetuo tuum commodum meditatur, utinam nunc quoque dicat tibi aliquid, qnod animaeque et corpori tuo praesint Sed quid ego tibi

t) На оборотѣ этого письма надпись (рукою Г. С. Сковороды): дорогому пріяте-левѣ, Михаилу Ивановичу пану Ковалевскому въ Харьковѣ; приписка: писано изъ Бѣлгорода.

172

dicamV Ferunt Catonem illum sapientem, cum Cartbaginem, ad tempus repressam, rursura arma meditari adversus Romarn intelligeret, suasisse Romanis iterum bellum Carthaginensibus inferendum esse. Qui cum non obtemperarent, non destitit tamen suadere. Et cum in senatu sententiam de aliqua re rogaretur, hoc, inquit, sentio, et (adjiciebat) Carthagim bellum inferendum, ita, ait, censeo et Carthagini et с Donec Romanum perpulit, donec Cartbago solo aequata est, et sic Roma timore liberata. О carissime! Fuge consortia malorum! malorum consortia fuge! heu fuge procul! Memento! libera me metu! hei mihi, quam timeo! Aufer hunc mihi, si me amas, metum curamque, quae me cruciat

Quae me nunc coquit, et versat, sub pectore fixa.

Non couquiescam, donec audiero te illos plusquam angues fugitare. Me-mento te templum Dei esse. Serva corpusculum castum! Servaanimam prius! Serva non mundo, sed Cbristo, optimo Domino tuo et meo. Servabis, si vigi-labis; Vigilabis, si sobrius eris. Sobrius eris, si orabis, lacrumabis otiumque fugies. Non te moveant palatia, arces et terapla, manu facta, verum unice custodiens animam et corpusculum, templum non factum raanu, illud Salomonis ingemina flexis genibus: Да будутъ очи твои отверсты на храмъ сей.... день и нощь et с Utinam tam multa scribere quam cogitare licet! Ό Χριστός optimara hanc indolem tuam sua luce illumi-net, corpusque bene compositum manibus castitatis inexpugnabilibus diabolo et ejus ministris. Amen!

Tibi amicissimus Gregor. Sabb. 12 Julii съ Бѣлторода. Desidera-tissimas literas tuas desidero. Scribe, quid me tibi facere velis. Nihil non impetrabis, modo sit in rem tuam inque mea manu. Sed et tu omnia optima vis et ego is sum, ut ad omnia sancta liber mihi esse vi-dear. Haec praeter hospitem tuum Rss. P. Borissum nemini vulgabis. Scis enim invidiosissimum esse ac mendacissimum vulgus hominum. Vale! Salve!

18-e.

Carissime Michael!

Mitto tibi duas, quas vocant—lapsus sum: tres—στροφάς ποιητικάς, aptatas ad modulationem illarn, quam didicimus a degenere illo Mo-nacborum Καλλιστράτψ. Has concinnavi, ut cum puero uno alterove 11011 soli tibiis caneremus. Porro ne vana essent omnino verba, inserui aliqua de sententia divina planiuscule rudique, ut ajunt, Minerva, quae nos semper et subinde respicere extrema docet. Nam haec primum in men-tem sese obtulerimt, cum circumspicerem. Et mea quidem sententia nec cautus нес prudens nec callidus est putandus, qui hoc identidem non factitat. Нос veteres sapientes factitarant, et hanc ob causam, ni fallor, Apollo τέσσαρα ώτα έχων, Romanus auteni Janus δισπρόσωπος fingebatur

173

et pingebatur. Et si offenderis Ethnica theologia, vide an non huc perti-net specula illa Habacuc aut Pauli illa altitudo et longitudo. Sed vale carissime ac nostras in Domino nugas boni consule, ut soles. Ad te quando et qua parte diei venire jnbes, veniam, sed per puerum signi-fica. Tuus Gregor. S.

19-e.

Κήδιστέ μου ώ Μιχαήλ Χαράν εύχομαι σοι έν τώ κυρίφ ημών. Dies noctesque omnibus relictis contendamus, mi carissime, ad illam pacem omnem mentem supereminentem, quae est миръ, всякъ умъ пре-ииущій е graeco versum: τήν είρήνην ύπερέχουσαν πάντα νόον. Quo magis cupiditatum vulgarium aestus desidit, boc proprius accedimus ad arcem illam Dei. Introspice таге pectoris tui, cogitationum tuarum et perpende, quis ventus excitat turbas, ut navicula animae tuae periclitetur. Ventus-ne ambititionis? Excitare protinus stude et propera illum, его-же вѣтры послушаютъ. Quid est id, quo eacodaemon nos sollicitat ad fucatas mundi hujus pulchritudines? Nitor palatiorum aut πορφύρας; Ah! non perspicis, quid occultatur malorum intus sub pulchra specie: latet anguis in herba. Δίβαφος τήν χοιράδα κρύπτει. Dibaphus et с. Pulchre haec intelligis, mi anime, et ut perfecte infelligas et sapias, Christus faciet, si in cari-tate ejus perseveraris et fideliter uteris dato jam tibi talento. Ceterum dum liberi sumus, curabis mi cariss., ut saepius ore tenus vivaque voce confabulemur έν τή λέσχη et literariam confabulationem reservemus in id tempus, cum non licuerit nec vacaverit coram όμιλεΐν, quod jam prope adest Quotidie autem mane missitabis ad me nostrum Maximiscnm, ut et illi aliquid dicam boni et ad te meum quidvis tamen dem вон de trivio.

Vale ώ χήδκπε χαί ήμας άντιφίλει. Σος Γρ. Σ.

20-е. 1764 г. Χαΐρε σφόδρα Θύγατερ Σιών, Κήρυσσε θύγατερ Ιερουσαλήμ et с. Dominus enim tuus, licet est παλαιό; χατά ημέρας, novus tamen est eo, quod paucissimis ac rarissimis insidet Neque enim tales animae suiit qualeslibet, quibus tuus Rex ille imperat. Sed et ipsae sunt воѵае, non ligatae spurcis servilibusque cupiditatibus, quales sunt illae, quas non tuus iste χαλούμενος ό ών, sed alius non novus, sed vulgaris regit Χριστός ас nemini non communis, licet totum prope mundum et collu-viem hominum moderatur. Sed illae taceant, quae de Edom sunt et de Idumaea: ex malo enim θησαυρφ mala proferunt, spirantes morticinas.

174

Illam filiara, quam Mater Σιών genuit (nolo natas de lacu miseriarum et de limo) pulchram, pulcberriina novaque spirantem haveo audire, gestareque oculis, quae tota spirat θυμιάματα. Recens enim et nova fragrnntia de Spiritu illo exhalat, qui semper est vivus et antiquus ta-men diebus. Те amat omnis sirailis anima, tuosque sequitur gressus, quaecunque et ipsa est ejusdem Matris Ιερουσαλήμ filia. At filia Edom licet indignatur, hoc tamen tacite id est serviliter facit, heram te esse probe sentiens et boc ipso sese servam ostendens. Videt enim ex non vulgaribus non vulgaria admirandaque praemia novam inusitatamque gloriam cum et Rex ipse sit admirandus quia justus et mitis. Ego autem licet multa et confuse dixi, nunquam tamen animo non alloquor, nun-quam non specto te. Quodsi paulum aversi visi sumus, tanto magis nunc exardescimus. Sed salutare tuis hodie Γενεσίοις te visum fuit, ώ φιλτάτη φυχή μου τρισπόβητε Μιχαήλ χαΐρε.

Questus es heri de quodam male in te animato. Quid agas? Sic est hominum vulgus, ambitiosum, iracundum, philautum et, quod pes-simum, est mendax et invidum. Non potes tibi, ne unicum quidem amicum parare, quin siraul duos tresve acquiras inimicos, ut verissime dic-tum sit, eum, qui inimicos non haberet, ne amicum quidem possidere. Vulga-riuin rerum mercatura, si felicior sit, movet invidiam, nedum bonus emptus amicus. Sed stultissimum genus boniinum amicos emere ambit, nec nomisma habere curat Quod autem est nomisma, quo amici comparan-tur, didicisti ex Plutarcho. Divinum munus est virtutis indoles ceterae-que pulcberrimae dotes, quae pelliciunt ad amorem; has nemo sibi lar-giri potest: Dei est haec gratia; quibus cum sunt privati, restat, ut invi-deant, ad naturalem infelicitatem novam ex sese fabricatam addentes, puta animi vitiositatem, usu comparatam. Indigni igitur sunt, qui amen-tur, non tam propter natura injuriam, quam quod id, quod parca manu a Deo acceperunt, depravant, non coutenti sorte, sed iuvidi et obmurmu-rantes. Hi sunt, qui irascuntur tibi et odenmt, queruli, lividi, ostenta-tores tamen, ne videantur carere, clam conscii simt paupertatis suae, et exeduntur. Hos tu fuge, nec in sinum admitte. Saluta illos, loquere huraane, et, si res postulat, juva, sed ut vulgum, non ut amicos fideles. Quodsi me quaeris de quibusdam, videor mihi perspexisse juvenem bo-num esse Iacobum Правуц., non lividum, simplicem, verae doctrinae avi-dissimum, dotibus suis contentum, ad honestatem plane natuni, mitein, humanum. Haec sunt quae me pellexerunt in ejus amorem. Talis in-

Σός Γρ. ό Σ. 1764'Νον. 8.

21-е.

Salve anima mihi carissima, Mi Michael!

174

genii videtur esse et BasiL Bitozor. Quamdiu tales putavero, amavero tam diiL Vale, dulcissime! et nos redamare perge.

Tui amantissimus Gregor. Sab.

22-e.

Salve amice!

Precaris prospicientia tuae vitae et statui, vel maxirae, cum quibus possis versari amicis. Sapienter facis, qui mature tibi prospicis. Sed de statu vitae alias dicemus, quod Cbristus suggeret; nunc pauca de con-versatione. Cum quibus verseris rogas? Phy! cum bonis, breviter respon-deo. Quamquam ne cum bonis quidem, nisi iis, ad quos tacito sensu а natura es propensus. Haec enim norma optima amicitiae. Bonus cibus est, sed quid, si tuo stomacho non arridet? Nimirum nocebit. Sed uti-nam, mi Michael, tanta apud nos copia sit bonorum hominum, quanta ciborum! Sed hoc duntaxat optare licet, habere non item. Vere bonus homo, id est Christianus, corvo est rarior albo. Quem ut invenias mul-tis tibi laternis diogenicis est opus. Quid igitur faciimdum? Versandum est cum minus malis, quam sunt alii, qui vulgo recte boni dicimtur. Eligendi sunt candidi et constantes et simplices. Candidus animus nibil livoris sive nigredinis id est malitiae habere dicitur. Simplices non stulti, sed aperti, non mendaces et simulatores vanique, quod ego genus homi-num plusquam Tartara odi. Qualium utinam apud nos sit minor frequen-tia! Sed quid facias, si mundus hic, id est multitudo hominum e ta-libus constat?

Mundus stultorum cavea errorumque taberna.

Ut Palingenius noster canit

Consultissimum igitar arbitror parare amicos mortuos, id est sanctos libros. Sunt ex vivis usque adeo callidi versutiqne et nequissimi vetera-tores, ut adolescentem videntem et viventem palam in os decipiant, af-flantes venenam saam innocenti simplicitati, simplices autem maxime adoriuntur, quod circa hos praedae spes est eis anguibns. Neque enim canis caninam est Eja cave tales! Hei mihi quantam bonorum raorum jacturam ipse feceram, ab his angelis diabolicis circumventus! Quam cal-lide sese insinaant! ut vix qninqaennio possis persentiscere. Heus meo pe-riculo sapias! Ego ille nauta sum, qui naufragio ejectus in litus, alios fratres roeos idem iter ingressuros timida voce moneo, quas Sireues, quae monstra cavere debeant, qua iter tenere. Nam quidem alii in aeteroum sunt demersi. At possum, inqnies, et ego ictus sapere. О mi amice ca-rissime! An nescis multos naufragium pariter pati, enatare paucissimos, tres de centum. Potesne promittere certe enataturum te? incerta pro certis? Quin tu si medicamentum praesens habes, non ideo tameii spon-te yenenum debes samere. Satis est mali, si imprudens gnstes. Sed cam-

62

рапа me avocat in graecum ludum. Proinde, si placebit, alias de eadem hac materia disseremus, tu brevicule significabis. Sic enim et colloque-lmir de sanetis rebus et interim stilns formabitur. Vale!

Tui amantiss. Greg. Sabbin. 23 Nov. e museo.

2 3-е. Propositio. Sapiens est modestus.

Si quis ad vera Musarnm elegantiorum sacra admissus поп satis hausit, sed tantum primis, quod ajunt, labiis sinceram illam sapientiam gustaverit, is mea quidem sententia поп potest поп esse modestus.

Nec miruin est. Ut enim stultitia omnium quidem vitiorum mater simul et arrogantiae est, cui naturale est et onus supra vires et hono-rem snpra dignitatem et snpra meritum gloriain affectare, ita sapientia cum ceterarum virtutum, tum germana genitrix est modestiae, quae suo se modulo nt dicitur metiens, ad inferiora se potius deprimit, quam eluctetur ad altiora.

Praeclare Plutarchns, ut alia permnlta, in suis moralibus scripsit haec: Agricolae quidem, inquit, spicas libentins vident, qnae inclinatae versus terram vergunt; quae ob levitatem sursnm attollimtur, eas inanes putant esse et cassas. Nam sicut spicae tritici granis vacuae facile inter alias eminent, plenae autem et onustae occultantes sese desidunt, ita inter homines, nt quisque maxime vanns est et gravitatis expers, ita fa-cillime fertur ad honores, audaciain habet, incessum vultumqne plennm superbiae ac contemptus parcentis nemini.

Quocirca nullo pacto adduci possum, nt credam aut eum sapere, cui desit modestia, aut поп illum bona sanaque mente praeditum esse, qiiem amabilis ista et gratiosa comitatur virtus.

Kelicissime φιλόλογε.

Micbael salve!

Ergo totnni triduum tacetur? Sed pensabimus taciturnitatem. Eximi-nando juvenes coactns eram ipse quoque juvenari et ad praecepta eorum ЭСГІЬёге, qnam vocant, τήν χρείαν. Eam tibi Lydio lapidi mitto. Si dis-plicebit, cogitabis те nibil unquam operae in praeceptis ρητόρων posuisse, sin baud omnino insulsa, tribues vetustis libris, quorum те perstudiosum esse scis. Iam autem proverbium tuum τό абы ся курило те occidit; to-tum prope tridunm inVestigabam. Sed boc scias (vide praetextnm) поп statim Graecis ant Latinis esse in proverbio, si nobis est. Absque pro-verbio igituf sic, opinor, bene latine dicas: mihi umbra sulTicit, sive titulus, sive imago. Graeci παροιμιαστι dicunt: ώς τύπψ. Ait ibi nostras

176

adagium sibi sufficere fumum, licet ad flammam non est progressum. Sic et hic umbra pro сотрете, titulus pro re. Sed accipe et proverbium: dicis gratia, quasi dicas dicationis gratia, cum quid perfunctorie fit. Sirmpta forma loquendi a religionis non sinceris cultoribus, qui saepe dicaiit in templo non quod Deo sit dignum, sed ut modo titulum ha-beant sese dicasse. Redde sic: абы то для славы et simile. Latine crasso filo enim dicetur. Certe est proverbium: tenui filo. Vale, carissime! Taus Greg. Sab.

24-e.

Salve Amice pretiosissimet mi Michael

Barbarus jocus meus pridiaims de porcis et asinis, vereor, ne te (ut hac aetate sumus omnes levicnli) offenderit; nimio enim aceto tem-peratus erat, et tibi nunc serio immerso magnificis istis nugis jocos audire non vacat nec libet. Qnod vereor amoris est. Quod tam crasse sum jocatus, tribue nauseae, qna istos vehementer nauseare soleo, istos, inqaara Cyprios boves, quod proverbium vide. Quemadmodum autem pa-rentes, nbi vident infantem filiolum hnmi reptantem ludeiitemque impru-denter incidisse in merdam, inque ea sese versantem volntantemque, so-lent illum admonere ridentes, et qno facilins sordes ostendant avocent-qne ab illo loco, referunt cuinam tum sit similis, oblitus videlicet ma-nusque pedesque et ora flavo illo coeno, ille audiens scommata plorare, indignum facinus existimans ab illis se ludibrio haberi, quibus deberet esse omnium carissimus, donec parens serio lacrumantem non ferens e luto ocius accurrens expediat lacrumasque absterso corpusculo mitiget: ita animns amici cernens animum tuum inter merdosas istas ac suibns amicabus dignas nugas versari sciensqne te ad pura illa caelestiaque esse fictum a communi nostro parente Deo non te, sed locura, ubi es, ridet ac cavillatur; te ipsum amat plusquam germanum άδελφόν. Tu ad nos tria verba remitte, cum quatnor non vacat Nam visus sum χατ' δναρ a te versicnlos mihi missos accepisse, dimetros an Anacreonteos haud memini; quale qnale mittes, nectar erit. Vale, carissime! Σός ό Σαββίν. Mane hora prima diei.

25-e.

Χαΐρε εράσμιε μοο τέττιξ, χαί φίλτατε μόρμηξ. Μιχαήλ φιλόμουσε.

Cicadae rore pasci dicuntar. Proinde vehementer quadrat in homi-nem Musarum amicum vocari cicadam, cum Musica sacra nunc mons δροσοφόρος, nanc fons limpidissimus apellantnr. Imo etin arcanis nostris literis saepe mentio fit roris, quale est: роса аермонская et с, pluviae,

64

i) Отрѣзана строка.

ontium saepissime, velut снійде яко дождь на руно.... et ополчвшася сынове Ісраилсти при 12 источникахъ. Ніс est ille ros et aqua, quae sitientes potat ac reficit animas. Quarum aqaarum cum dilectissimus Christi discipulus Ioannes in Euangelio fecisset mentionem, haec addit: cie же глаголаше о дусѣ et с. Quemadmodum евіт ros, graece δρόσος, desuper cadens nihil plane in se pulveris habet, sed merissiraa ac pu-rissima quaedam aeris sereni lacruma est, ita L Christi doctrina nequid-qnam terrae est particeps, sed tota qxianta qnanta est, spiritalis est, spi-ritus antem plane ασώματος et immaterialis et hinc abstrusissime latet abditus veluti aqua in venis terrae, profanos fagiens oculos, donec per-cussa petra in fontein et scatebras erumpat Sed heu! qnam pauci snnt oi τέττιγβς, quamquam plena sunt omnia asinorum, qui tarbidam amant nec bibunt, ut tuus ait Aristoteles, nisi prius turbent; quantiqne greges porcorum, qui fontes oderunt natura sua, χαινόν et coenum qoaernnt, hu-milia amant et palustria, cervosqoe ad fontes curre... *). Iam et formicae nomen oppido quam competit in verae sapientiae studiosum, sive intelli-gas formicas nostrates, tritici grana congerentes, sive septemptrionalis Indiae illas auriferas, quod aurum e montium cavernis egerant; quas res-piciens divus Basilius sic apud Erasmum nostrum ad suos nepotes lo-quitur: quiequid ultra necessitatem usus superesset, sive id esset Lydia gleba sive formicarum auriferarum opus, hoc magis esse contemneiidum, quo minus esset eo opus. Audis in S. Scriptura panes nunc hordeaceos, nunc triticeos a Iesu frangi nunc plebi, nunc discipulis. Audis sapien-tiam vocari nunc margaritum, nunc aurum. Quod sicuti granum tritici e spica excutitur per boves triones, qualis fuit Lucas; sicuti rursum aurum in altissimas terrae latebras abdidit Deus, ne porci conculcent, suos autem scrutari jubet. Ghristus talem tantamque indolem tuam in dies altius promoveat ad gloriam suam porcinis animabus inaccessam!

Vale, amicissime sodalis! Tuus Gregor. Sabbin.

26-e

Carissime Michael!

Cogita, utrum placet genio tuo custodire per vacationum spatium judicis filium ceterosque; sin minus, poteris aleam jacere, atque aulicara delibare vitam. Hinc multa capies commoda. Primum dulcius vives in sequentem annum in scholis diversatus apud alios; solet enim taedium oboriri eodem diu loco moranti. Deinde consules etiam crumenae. Deni-que hoc quoque adde, satisfacies obstinatis istis cordibus. Нас tamen lege, ut tibi liberum sit remeare mature Theologiae graecisque litteris operam daturo. AlioquiD quae haec dementia aurum carnale anteponere

178

auro bonarum literarum sapientiaeque Christi? Si hanc conditionem ac-cipient, non repugnabo tuis commodis, quae ubique debent meis esse potiora, alioquin non sum verus amicus. Interim nobis licebit vel raro per literulas colloqui. Abi et arma te non tam propter taedium, quam adversus mundum, custodi animae tuae virginitatem. Abibis enim ex fumo in ignem. Antehac tantum audsti de mundo, nunc videbis. Quod si въ Бурлукахъ, etiam potero facile invisere tecumque amantissimo aman-tissime coram fabulari Diu delibera, et serael statue. Σπεύδε βραδέως, for-tis esse disce. О utinam possim tibi salutare dare consilium! Aliquando tamen necessitati accomodari sapientis est

Vale chariss. Tibi fideliss. Gregor. Sab. Quid velis me aut facere tibi aut dicere apud Rss. P. Praefectum aut.., rescribe brevissimo!

27-e.

Desideratissime mi Michael! Perdideram tuos versiculos cum strophio imprudenter e crumena extractos, sed mox accensa candela bumi inveni. Illi licet rudiusculi sunt, sed quod tui sunt, vehementer placent: in qtiibus, velut in limpidissimo fonticulo, amicissimum animum tuum in virtutem, in literas illas bonas et denique in Tne tuum araicum clarissime conspicio. Si quid auri inve-nero eruendo bonos autores, ut tibi commamcem rogas? Quid mibi gra-tius mellitiusque hoc tuo pulcberrimo postulato? Pulchre autem sapien-tiam aurum numinasti, quae in S. etiam Literis nunc uxor, nunc raar-garetum, nunc dicitur aurum. Sane quidem nunc domi solus cum sim convivantibus aliis collegis, libet fusius tecum garrire. Sed quoniam constitui quaecunque pulcherrima elegantioraque in nostro Plutarcho, praesertim de discernendo adulatore από γνησίου φίλου, occurrerint, ad te velut flosculos decerptos variis temporibus mittere, ne exsors expers-que sis harum elegantiarum, quibus ego vehementissime delector, teque ejusdem palati, quod est amicitiae proprium, esse existimo, ideo acci-pies et in praesentiarum unum alterumve thymum, unde possis apiculae in morem mellis aliquid legere et in animum injicere hunc saluberri-mum succum, ut hoc saepe faciens possis cum tempore excrescere in perfectum virum, in mensuram, ut ait Paulus, plenitudiDis Christi; ne solum terrenum nostrum Adam, puta corpus, nutriamus, sed etiam, imo plus eo, invisibilem. Sed unde mihi haec garrulitas? Iam dudum loqui non ego sed Plutarchus debebat apud te. Tu arrige aures! At, inquis, non sum asinus. At non soli asini babent altas auriculas, sed et cervi. О nugonem! Mi Michael! crede mihi, ridebam hic solus affatim. Sed paxl ψ »Nod enim, puto, necesse erat Melanthium Alexandri Pheraei parasitum adsentationis convincere, qui interrogantibus, quomodo confossus esset

66

Alexander perlatus, inquit, in ventrem meum. Neque eos, qui circa opulentam mensam in orbem versantur, quos neque ignis arcere, neque aes ferrumve potest a petenda coena—„Et paulo post". Quem igitur oportet cavere? Eum, qui neque videtur Deque profitetur se adulari Quem non deprehendes circa culinam oberrare, aut umbram metiri, ut coenae tempus exploret, sed plerumque sobrius est, curiose agit et actio-num vult esse socius arcanorumque particeps... Sicutenim Plato ait ex-tremae esse injustitiae justum videri neque esse, ita et haec periculosa est existimanda assentatio, quae fallit, non quae aperta est, et quae se-rio, non quae joco agit „Desine jam, mi Plutarche! Heus! mi Michael! animadvertisne Plutarchum discernere inter adulatorem et adulatorem? Nimirum alter est apertus, alter teetus. Ille apud mensas divitutn scur-ram agit, nugatur, jocatur, assentatur, ridetur: hic larva gravis viri et sapientis tectus pro fido admonitore prudentique consultore, et digno quantovls honore se venditat Dle ut cibum emendicet et ventrem pascat alienis epulis; hic agit, ut anguis in morem in gremium insinuatus arcanaque expiscatus laedat simplicem et incautum, aut etiam perdat О vere infernalem serpentem! Hi illi sunt άγγελοι Satanae, humanis figu-ris tecti. Ipse ego sex septemve talium venenatarum pestium ictus sum expertus. Quis malus genius illos ad simplicia ingenia ducit? Quid illis cum hominibus sinceris nec ullum fucum scientibus aut admittentibus? Quaeso, quid cancro cum serpente? Ε diametro, ut dicitur, pugnant cum ejusmodi ingeniis et tamen adoriuntur, lucri nimirum gratia, in morem luporum. Ex bis spiritibus sunt mendaces amici3 falsi apostoli, haeretici doctores, tyranni, id est reges mali, qui in sinum rei publicae, in gre-mium ecclesiae illapsi, per technas in ipsos denique coelos penetrantes, coelum cum terra miscent, saepe totum orbem tumultibus concutiunt Sed quis satis depingat hos Daemones? Ego colloquii gratia tam sum prolixus. Sed non me paenitet verbomm et de re pernecessaria et apud te talem amicum prolatorum. Vale, mihi carissimum caput, ae serpen-tinam prudentiam para, conjuncturus cum columbina simplicitate. Tuus Gregorius Sabbin. Diei dominicae media nocte fera

Nisi me fallit animus, sentio rursum cooriri in me invidiam, tum propter meam tecum amicitiam singularem, tum ob dicta quaedam, quae а me solent dici in ludo graecanico. Videlicet sic mundus est, ut .quod ipse facere nequeat, aliis invideat Verum prope est, ut illud dicam: πειθαρχειν δει θεώ μάλλον, ή άνθρώποις. Non quaerimus gloriam ab illis, sed το τοδ θεοδ, et mihi aut τό ζην ό Χριστός, ή άποΒονεΐν. Vici et vin-

28-е.

Salve adolescens animo meo carissime! Michael ευγενέστατε.

67

cam timorem, Patre et ejus Filio propugnante. An ego invidiam non feram, cum nostri Abrahamitici majores haec dicebant olim: oo δυνάμεθα γαρ ήμεϊς, α εΐδομεν χαί ήκουσαμεν, ου λαλεΐν. Qui nondum gaudet pro Christi nomine άτιμασθηναι, is regno Ejus haud est dignus. Patiatur, qui volet, in nomine avaritiae aut ambitionis, ego piae vitae gratia nisi hoc tantu-lum tulero, mollis ac stolidus fuero. Et quo pacto pretiosissimam rem amicitiam nanciscantur, cum illud fugiimt, unde nascitur illa? Ubi unquam inter avaros aroicitia? Aut ambitiosos? Ubi calorem invenias omni virtutum igiii extincto? Ubi bonus odor in morticina? Vivus sit oportet, si fragrare cupiat: vita nostra Deus est, qui nos calefacit ad virtutes, qua nihil amabilius augustiusque. Ferendum est, orandum est, et nunquam praevalebit malignitas sapientiae. Cum maxime premimur propter Christura, tum maxime praesentissimeque adest, ut admirabilem iD nobis reddat suam virtutem. Tunc enim ad nos propriissime pertinent illa apud Prophetam, quibus ό Θεός alloquitur athletam id est Jacobum suum, quorum hoc solum memini: всы ненавидящіи Тебе погибнуть... Proinde consciscant sibi si volent aeternam mortem, nobis autem vitam aeternam. Ego vero longe maximam in me Dei clementiam amoremque interpretor, quod me, ne dormitem, in has procellas saepicule injicit Nae ego exercitatus brevi totum proteram Diabolum cum ministris ejus non ferro, sed armis sapientiae, innocentiae, castitatis ac patientiae. Ό Θεός της ειρήνης esto tecum, ώ στέφανε μου! Tuus Gr. S,

Intolerabili invidia oneravit te nostra ομιλία και συνουσία, quam quod tam generose fers, multi admirantur; ego autem agnosco sincerum tuum in nos amorem, qui malis livorem odiumque vulgi tolerare, quam con-victu colloquioque nostro carere. Proinde licet scio semper τό κάκιστον θηρίον comitari generosa facinora solere, veluti fumus ignem, nos tamen tui miseret, qui dignus es triplo redamari. Certum igitur est calamo abstinere in posterum nec quidquam literarum ad te missitare ceden-dumque multitudini existimavi, ne qnid incautus laedere possim eum, de quo illud potest usurpari:

Amicus certus in re incerta cernitur.

Tu quoque desine ad nos schedulas dare tuas mellitas, donec se-detur tumultus iste flammaque odii desidat Durum quidem hoc, sed quid amori est intolerabile? Malo mihi esse peius, ut tibi sit melius. Absens igitur cum absente tacite colloquemur. Tu interim nostra leges, quae ad te per annum dedimus, si voles et si quid ibi dictum vel paulum ad bonas illas literas aut ad virtutem conducibile, memor inte-rim, non semper τόν Διά pluere.

29-e.

Carissime Michael salve!

180

θαρσεϊν χρή φίλε Βάττε· ταχ' αυριον έσσετ' άμεινον. Fidere, Batte, decet; melius cras forsan habebit Valedico tibi, carissime.

Tuus animo ομιλητής Γρηγώρ ό Σαβ.

30-е.

Salve mea unica voluptas

Michael mellitissime! Quoniam tam angelice amas Davidicos psalmos, dici nequit, quan-tae mihi est hoc voluptati. Accendis tali tuo tantoque ingenio quotidie novos in me tui igniculos, quos, quoniam ex virtute sunt nati, immorta-les fore confido. Nibil nunc dicam de stylo tuae schedulae. Crede mihi Erasmum nostrum visus sum audire, adeo latino spirat spiritu. Vale, mi anime! Versus utcunque licet sunt pulcherrimi, aliquantulo adjutos ta-men propediem remittam, saltem ut modulationi vocis sint aptiores. Tu perge talis esse, qualis es.

Tuus Gregorius.

Ipse docebo cum organo pueros, interim jubebis Maximiscum nostrum utcunque musicas notas praemollire. Quando me ad te vis venire, scribes

31-e.

Χαίρε ώ ήδοστε νεανίσκε, Και έμοί έκ των πάντων έρασμιώτατε, ώ Μιχαήλ. Νυν άρχεται νέος ένιαοτος1), διό γράφω προς σε ελληνιστί και τοδτο είναι νομίζω καλόν οίωνόν a). Ό Χριστός ό λέξας έν τφ εΰαγγελίψ ταοτα* Πνεδμα κορίοο έπι έμέ et С, ευλογησάτω oot τόν στέφανον τοδ έτους *) τούτοο και καλώς όγιέα *) και εόδαίμονα φυλαζάτω μετά τών σοο φιλτάτων. Ταδτα εδχεται Σος ό νέος φίλος Γρηγορ. ό Σ. αψξγ.

32-е.

Salve adolescens omnium dulcissime, Pretiosissime mi Michael! Simul atque digressi sumus e concione, subito subiit animum meum mira miseratio tui, mirumque desiderium, et egomet me έπέπληξα, quod te non invitavi in Musaeum meum, reliquorum socius ut esses, cum prae-sertim non sine dolore animi te esse apparet in praesentia tum ob alia, tum ob optimum avunculum tuum: quod ego eximiam tuam in pro-pinquos interpretor pietatem. Sed ego non miror, te juvenculum saepe timore, semper pudore impediri, ne ad me ventites. Ego veteranus, quod saepe trepidem, egomet mihi valde displiceo, ignavum et mollem vocitans

!) annus; 2) οιωνός -omen; 3) τό έτος—annus gen. ετοος; *) ύγιης ut αληθής

69

et objurgans. Crede mihi, mi anime, et hodie me timore puerili esse victum, quo minus auderem te invitare. О utinam pectus introspiceres! Sed quando ego tibi persuadebo me tua causa omnia contemnere, omnia vincere, ferreque paratum, quod aliquando succumbo, pensabimus igna-viam τη άνδρία. Sed accipe, о carissime, verba die S. Spiritus ex Eodemi Πάντες ήσαν προσχαρτεροΰντες ομοθυμαδόν τη προσευχή χαι τη δεήσει cap. act. 2, 14.

Vale, mi anime! Tuus Gregor. S.

33-e.

Desideratissime sodalis, mi Michael!

Hodie tam mane sum expergefactus, ut sesqui tertia hora solis or-tum anteverterim. Deum immortalem! quam hilaris, quamque alacris ex-peditaque fulmine agilior, ocior Euro illa nostri pars erat, quae divina vocatur, Maroni dicta aurai simplicis ignis. Itaque ut paroemia est, ubi quis dolet, ibidem et manum habet. Nam avarus quidem continuo ad pecuniam, mercator ad merces, ad boves arator, miles adarma, breviter, ubi quid sive dolet sive delectat, ibi quisque et mentem et linguam gaudet habere. Meum autem, simul ac surrexi, cor cucurrit ad proprium thesaurum. Coepi egomet mecum cogitare sic: hem nos stulti et miseri indignamur, siquis nostrum aut pauper vulgi judicio, aut humilis vivit ac sine ullo magistratu cum sola virtus beat beatumque servat. Quid? contraxistine tandem virtutem? Eone tandem pervenisti, ut ad te quoque dictum id possit pertinere: υμΤν δέδοται γνώναι τά μυστήρια της βασιλείας τών ουρανών; Sin minus, ubi est pretium temporis? His et similibus me-met ipse alloquens, coepi temporis rationem subducere, quando, quara multis, quamque futilibus rebus rem omnia pretio superantem impen-derim. Rursum auteni quam ne nunc quoque novi uti tempore, sed quod praesens est et solum in manu nostra, id aut nugis, aut, quod miserius , est, maerore, quodque miserrimum, peccatis exigitur. Futurum speratur, praesens temnitur; captatur, quod non est, quod adest negligitur, tan-quam aut praeterfluens redire, aut futurum certo posset obtingere. Talia mente perlustranti subiit graecum distichon, quod ego jam, cum essem въ Лаврѣ Святаго Cepria, et verteram latine et didiceram. Нос quoniam non inelegans est, hic addimus: praeterit

Της ώρας απόλαυε, διέρχεται πάντα τάχιστα.

aestas hoedus hirsutus posuit

Έν θέρος έξ έρίφου τραχύν έθηχε τράγον. Utere temporibus, propere nam cuncta senescunt:

Una ex levi hoedo messe fit hircus olens.

182

Utinam, mi Michael, sic utamur tempore, ne olim frustra id gemi-nemus perculsi animo, quod stulti vulgo inaniter clamant:

О mihi praeteritos referat si Iuppiter annos! Feliciter posuit tempus, qui cognovit fugiendaque et expetenda. Neque enim (hodie mane legimus in enchiridio cumamico quodam) potest, ut Plato in sua Politia judicat, constanter virtutem tueri, qui de expeten-dis fugiendisque rebus firmiter non est persuasus. Nam qui, quod utile est, inutile putat et contra, is candidum quod est, nigrum putat. Et talibus vae! clamat Propheta. Scribe brevissime, tribus verbis, quomodo vales, praesertim animo. Pustulam illam, quae in facie emersit, obsecro te, ne tangas aut fodias. Heri inborrui, postquam forte audhi multis mortiferas extitisse illas, ut putantur, minutias ob hoc ipsum, quod re-fricarentur. Vale carissime! cum Gregorisco et reliquis pullis. Vestri aman-tissimus Gregor. Sab. April.

34-e.

Mi carissime Michael, salve!

Mitto tibj qualecunque specimen secum ipso loquentis animi tacite seseque tamquam lusu quodam oblectantis ac in morem alitis per sub-limia coeli spatiosaque volitantis ac tamquam velitantis. Incredibile dictu, quam istuc delectat, cum animus liber ab omnibus atque expeditus in morem delphinis pernicissimo, sed uon iiisano motu φέρετα*.. Magnum hoc quidem est atque unice summis viris familiare et sapientibus. Haec est illa ratio, qua taedium altissimae solitudinis sancti homines et pro-phetae non modo tulerunt, sed etiam inerrabiliter sunt delectati τη έρήαω, quam adeo ferre grave est, ut Aristoteles haec dixerit: homo solitarius aut bestia est fera, aut Deus. Videlicet mediocribus hominibus mors est solitudo, oblectatio autem iis, qui aut oppidofatui, aut excellenter sunt sapientes. lllis grata ή έρημία propter stuporem; horum autem mens dia divina invisibiliter inveniens occupatur, mireque delectatur iis, quae vul-garibus ingeniis sunt άδυτα, unde vulgus et admiratur tales et melan-cholicos vocitat; at illi quasi jugi convivio deliciantur, nullo negotio sibi exstruentes aulas, atria, domos (воль возлюбленна et с), verum eti-am montes, fluvios, silvas, campos, diem, noctem, feras, homines et quid поп? И веселіе вѣчное надъ главою ихъ. Hujus Abrahamiticae familiae si cupis esse nepos et esse heres invisibilium bonorum et non adimen-dorum, hos suspice, hos imitare, his adhaere, ac ostende jam nunc in tenella aetate, ut appareat te catulum non porci, sed leonis, pullum columbinum, aut aquilinam esse, non vespertilionis, non filium της "Αγαρ ancillae et servae, sed Sarrae, quae gignit in libertatem, breviter non mundanum, non trivialem, non lippis et tousoribus notum, ού τό xatvov, sed excellens, sed rarum, sed novum atque caeleste cogita, molire, medi­

183

tare. Persequere non inanes τών σοφιστών πλοκάς, non distinctionum bifi-das ungulas, porcis familiares, sed tales libros degusta, quales sunt, in quibus haec aut similia referuntur: Quid est philosophia? Respondetur: secum ipso morari ... secum loqui posse. Rursum: cum Grates videret quendain secum in solitudine loquentem, поп sane cum malo, inquit, homine confabularis et с his affinia. Talibus videlicet libris praeparatur aiiimus ad lectionera. S. Scripturarum, quae sunt piarum ac angelicarum mentium ό παράδεισος, qui semper spectatur et nunquam satiat Tales homines inspiciendi, quorum verba, facta, τό ομμα, iucessus, gestus, esus, potus bre-viter tota vita εις τό εντός φέρεται, id est, introrsum, velut illa vestigia, ut est in Plutarcho, spectat, id est, qui поп volantia поп nubes persequuntur, sed unice animo suo intenti και προσέχοοσιν έαοτοΐς, donec dignum Deo se ipsos habitaculum praeparent. Και ό θεός ubi insedit animis eorum, ubi έβα-σίλεοσε, tum quae sunt vulgo intolerabilia, horrenda, sterilia, пае ipsis divina, nectarea, ambrosiaque sunt breviter: веселie вѣчное et c. Vale, carissime anime! Tuus Gregor. Sabbin.

"Ος |ΐή ρωμαϊκοΐς ελληνικά γράμματα ζεΰξεν,

об δύναται σονέτου τουνομα ανδρός εχειν.

Qui поп graeca simul iungit documenta latinis, Is viri docti nomen habere nequit *).

35-e.

Φίλτατε φιλτάτων,

Μιχαήλ γλυκιστε.

Quare поп fuisti έν ταΐς έσπεριναις; De Sancto Άκακίω στιχηρά pulcber-rima sunt lecta, e quibus haec ελαβον. Духъ не смущенъ н умъ чистъ. Ό άτάραξας] θυμός και νόος καθαρός. Ο felicitate ipsa fortunatiorem, quis-quis haec sibi paravit. Quid enim suavius animo spurcis vulgaribusque cupiditatibus поп turbato? Quid mente terrenis cogitationibus pura be-atius, qnae Deum Hlum cernit? Palinginium tuum nugatorem unico verbulo impetravi, lege illum, tere, prerae, versa, hauri ac satiare. Nutri divino suavissimoque tuo parvolum tuum Jacobulum, ut aliquando sceptro potiatur. Gaude in Deo, canta, ψάλλε, deambula, ut ego facio. Житей­ское море et с. Έγώ προσώπω μεν απών, τη δέ καρδία tecum semper sum. Vale ас gaude. Tui omnium araantissimus Greg. Sab.

Literulae tuae valde ingratae mihi, proinde noli scribere scilicet..

Fingere qui пес visa potest, commissa tacere

Qui nequit, hic nigerest, hunc tu Romane caveto. Horat

Кто лжетъ чего ne впдѣлъ, что донеслось въ уши болтаетъ, сихъ бережися. О се зліи души *).

1) Оба двухстишіл иаписаны на оборотѣ письма другой рукой. 2) То же.

184

36-е

Salve θησαορέ μου, Michael pretiosissime! Narrabo tibi quaedam, si non utilia, certe non turpia. Facessat enim turpitudo a nobis omnis! Post S. Δειτοοργίαν heri invitatus forte praete-riens a quodam sum monacho, homine non ex eorum quidem numero, qui laicos lascivia superant, sed tetrico, ac solitudinis unice amante et sobrietatis, χαί φιλοβίβλψ. Is laetus me έχδεζάμενος coepit queri de morbo, quem nec ipse, utpote et internum et nuperum, nosset. Dum quaeritur genus morbi, narrat ille se olim habuisse uxorculam et liberos, deinde summo dolore amisisse omnia. Sese ex illo tempore semper petere solitudinem, turbam sibi esse odiosam. Nam post mortem eorum se quidquam laetitiae sensisse nunquam memmisse. Ne plura persequar, cognovi illum, a daemonio της λύπης summe excruciari, quem vulgo me-lancholicum vocitant Нос, \nqnit, tristior fio, quod et mihi simile fatum fore conjicio. Hic ego: qnomodo quaeso? Daemonium, ait, ter imo quater allisam terrae, me et socru mea, spectante exanimavit uxorculam. Et causam postea repetiit, unde daemonium esset ingressus. Uterque nostrum, ait, summopere sumus perterriti ex domus incendio: hinc dae-mon in illam introiit metus vulgo переполохъ. Duin consulo homini, prope ipse perii. Coepi consolari, ad me invitavi, offero vinum, recusat Dum quaerimus causam colloquii, de molestiis murium coepi ipse queri, perrodi ab ipsis supernum solum, penetrare in cubiculum. О pessimum, inquit, προγνωστιχόν! Breviter: ex colloquio plurimum mihi de suo daemo-nio participavit. Ut enim τό πνεύμα της πορνείας εχων facile impuris sala-cibusque dialogis transfundit in familiarem, sic mihi iste suum spiritum; adeo refert, quocum consuetudinem quotidianam habeas, quem audias. In verbis unius cujusque spiritus sive bonus sive malus latet Quae dnm haurimus, spiritum imbibimus. Τό ούν δαψόνιον της λύπης mire coepit me cruciare, nunc mortis metu, nunc malorum in posterum eventuum; coepi enim protinus hariolari sic: boc fecerant mibi mures Perejasloviae, et ejectus sum cum maximo dolore e seminario, ergo etc. Sic in domo ejus (μυριάδα exemplorum suppeditavit) factum erat, et mortuus est. Atque hoc modo, mellitissime Michael, toto те die Sophista Daemon ille exer-cuit et huc allusi dicens tibi heri: иѣчто мнѣ печално было. Rogasti, каЕъ?—Было, inquam, нѣчто. Digressis vobis heri, ubi obdormivi,in in-somnio me persequitur Daemoniacus; effugio, te aggreditnr; tibi dum succurro, rursum in illum incido impetum ejus in me derivans ac vix salvatus sum. Exoritur aliud somnium, sed tutius et sanius nimirum, ut opinor, jam mente ad pristinum statum redeunte. Visus sum confi-denter ire cnm pretiosissima et artificiosissima lancea argentea ad aulam quamlam magnificam, satellitibus in statione stantibus passim adeo, ut tamen nemo me auderet impedire. Ubi ad pulchram portam aulae est

184

yentum, rogant me quldam, ut certos aliquot poetae (non memini cujus) interpreter et commenter versus, ad propellendum taedinm facientes. Occepi, et maximam vim lacrumarum effudi, clamans: кто мнѣ далъ море слезъ? Quae, inquam, insania hos a poetis petere praeterito Deo? Si ubique Deus est, si in hoc vitro (testam vitrum de terra tollens) est Deus, si nusquam non est, аще въ немъ живемъ et е., quid petis ali-unde solatium et non ex te ipso, qui omnium creaturarum es optima? Et similia. Hic somno solutus protinus incinui: водна звѣра во утробѣ et с Deinde laetus valde sum factus. Et an non tibi videor fuisse in visceribus marinae belluae, si Αποκαλυπτικός звѣръ est diabolus? Certe diabolum exsistimo inter alias affectiones τήν λύπην; cum quibus spiritibus pulchrum et dulcissimum pnto mihi dimicare. Vale, carissime! ac mihi commilito esto. Tuus Gregor. S.

Rescribe tria verba, quando enim vidi tuos?

Natura juvenum. • Imberbis juvenis crebro custode remoto

Gaudet equis omnibusque et aprici gramine campi, Cereus in vitium flecti, monitoribus asper, Utilium tardus provisor, prodigus aeris, Sublimis cupidusqne et amata relinquere pernix.

Horat 1. de art. poet

37-e.

Υμών δέ μακάριοι αί οφθαλμοί, δτι βλέποοσι, και τά ώτα υμών δτι άκουει Mat. cap. 13.

Qui natus est et toto pectore quaerit, certe inveniet et videbit id, quod vidisse non quorumlibet, sed beatorum est dumtaxat oculorum, puta Dei veritatem, quae ut difficillima est inventu, ita aspectu longe jucundissima rerum omnium. Vidisse veritatem, caput est omnium, развѣ бо сего (Духа Святаго) ни дѣяніе, ни слово, ut hodie έν τοις άντιφώνοις lectum est, aut incipit aut perficitur. Sic quaesivit Abraham relicta sua terra; hac via iugressus est Isaak, cui terram monstravit Dominus; Iacob et filii ejus hoc idem fecerunt Spiritum enim S. in se habere nihil aliud est, quam veritatem, quae unica est, Dei videre. Hanc, si vidit Aristoteles et ejus sectatores, beati sunt; sin minus, sunt μωρόσοφοι Si οι απόγονοι τοδ Αβραάμ sumus, et si ejusdem cum illo genii, factis hoc testemur similibus; unde enim constabit, in nobis spiritum esse τών προγόνων, si поп ex fructibus? Quid alii facinnt, quidve petunt, ipsi vide-rint: ego certe scio me totum esse soli diviuae veritati quaerendae con-secratum. Non succedet? At vero succedet tandem. Hodie audivi in evan-

i) Стихи написаны на оборотѣ письма другой рукой.

74

gelio: очи бо ею держастеся, да его не познаютъ, ettamen agnovenmt, licet male oculo eornm tenebantur. Quid enim labor improbns non vincet? Et quomodo non dulce laborare, si sumus ad hoc nati, si Abrahamitico spiritu ferimur? Naturalis enim motus deinde fit incitatior. Ergo cum Paalo clamare lubet: διώκω δέ, ει και καταλάβω, cap. 3 ad Philipp. Гоню же, аще и постигну, то-есть особливо постигну. Αδελφοί etc. Si nibil aliud іп me est, praeter cordis ardorem, vel ut Evangelistae verbis di-cam, ή καρδία ημών καιομένη, et hoc mibi gratulor; ipsum enim τό παντε­λώς θέλειν a Spiritu S. est, qui ut incepit, ita certe perdncet eo, nt dicamus: мы же откровеннимъ лицемъ взираемъ на славу Божію. Іп hoc vivo hoc noctesqne diesqne agitare lubet, in hoc mori, о mi pretios-sime Michael, decrevi, imo jam pridem mortnus snm mundo, nt aliqnando liceat in gloriam cum Christo ascendere. Те, quem Abrahami εκγονον είναι νομίζω, socinm ambio comitemque in via tam deserta ab om-nibus cupio. Quodsi tibi quoque est ή καρδία ή καιομένη, et certe debet esse, si is es, quem te esse existimo; ejice, quicquid est mor-talis curae in pectore, elue lutum ex corde; lutum est quicquid terrenum est; quicqnid autem visibile, terrenum est Si justus ve-rusque ignis in pectore tuo, exuretur, quicquid terrenum est, ut ali-quaudo puro corde sis, videasque Deum: τόν Θεόν και τήν άλήθειαν, quam videntes beati sunt oculi. Qui vere exarsit, bene incepit; at bene ince-pisse est dimidium perfecisse. Sic te assuefac, ut quotidie quicquid per oculorum aut aurium sensum non modo ex S. Scriptura aliisque libris incidat in animam tuam, verum etiam quidquid ex fortuitis eventibus videris aut audieris, id, ut animal τώ θεψ consecrandum, rumina, dis-cute, ac quantum potes in salutarem succum converte. Qui vili sunt ingenio, iis optima scripta dictaque cedunt in pessimum et ipse Chris-tus est offendiculum. At qui spiritu Abrahamitico sunt creti, iis Deus de mortuis etiam et infecundis saxis divinam ac pulcherrimam prolem suscitat. Praeterit te (exempli causa) ebrins, sic cogita: obtulil Deus tibi spectaculum, ut alieno periculo cognoscas, quam enorme malum sit ebrietas: heu! fuge! Praeteris mendicum jacentem, cui pedes computrue-runt, aut nasus cum cadaverosa facie borrorem spectanti incutit, sic ra-tiocinare: hunc aut hanc oportet libidinosam fuisse; hi enim sunt fruc-tus libidinis. О beati, qui hoc malo carere possunt! eheu! qnanti est valetudo et castitas! quam angelica virtus! qnam paucis familiaris! Stas in templo, audis venerari cingulum Beatiss. Virginis, andis ejus Zonae divinara vim tribui, vocari beatiss. nrbem, in qua illa Zona deposita es-set, tutamque ab omnibus malis, sic animo volve: oportet heic aliquid subesse mysterii. Si enim саго nihil prodest, qnomodo caniis servus cingulus prosit? Manna? Quid hoc? Vulgus hominum haec audit, velut asellus lyram. Sed tu si vis abrahamitice auscultare, aliquid fode hic

75

cum pueris Isaak et fortassis dimota terra aliquid aquae vivae invenies. Vel sic: peperit, et tamen virgo? Oportet heic esse aliquid mysterii. Ergo pariunt etiam virgines? Phy! et maxime quidem. In humanis rebus hoc qaidem impossibile; sed hens! amove, inquam, terram! Habet enim et spiritus suam generationem, et ubi tam regnat spiritus, quam ubi ei adversa caro stricta cingulo virgineae castitatis, возвеселися неплоди нераждающая et с...

Vale Isaaci proles. Σος Γρ. ό Ξα.

Si tibi publice discere graecam linguam non licuit non tam ob ni-mium laborem, quam per quorundam improbum conatum, non ideo tibi clipeus, ut ajunt, est abjiciehdus. Paulatim privatim disces et omnino, si me amas, disces. Clarissimum argumentum mibi tui in me amoris futurum existima, si amaveris graecas Musas; et si tibi gratus est nos-ter tui amor, tantisper eum duraturum scias, dum virtutem και ελληνικά Γράμματα veneraris et expetis. Imitare igitur palmam, quae quo gravius petrae avulsae saxo premitur, eo procerius pulchriusque sursum erigitur. Haec est illa arbor, quae victoribus Martyribus in manus datur, ut vi-dere licet in picturis. Furtivis horis quotidie, paululum quidem certe, sed, inqnam, quotidie aliquid, velut in stomachum, vocabulum aut sen-tentiolam in animum injice, ac ceu igni alimentum . paulatim appone, ut alatur et crescat animus, non obruatur. Quo lentius disces, eo fructuo-sius. Lenta perpetuitas spe majorem acervum accumulat Opera manu-ductoris, si forte opus erit, praesto est Habes multos ex condiscipulis, qui admoneant, siquid dubites. Quodsi mea etiam opera uti volueris, nihil mihi gratins erit Ad hoc nisi me avunculi tui Rss. P. Petri me-ritum et benevolentia obligasset, ipsa nostra amicitia satis iDcitamento erat futura. Amicus tuus Greg. Skoworoda.

Si quid pecunia opus erit mutua, ut solet accidere, noli quaerere alios tibi creditores praeterquam me, nisi forte putas hic quemquam alium humaniorem erga te esse, quam me tibi. Scio te nimii esse pudo-ris, et malo in hanc partem pecces, quam in diversam, interdum tamen deponendus est pudor in honestis quidem rebus solis, ubi praesertim urget necessitas. Et stultitia est id pati, quod fugere possimus. An me-tuis, ne te pauperem existimem et in paupercula domo natum, si ve-nias rogaturus mutuum? Ah non is sum, sed qui jam pridem ceciui laudes paupertati. Aliis inservio, cur uon tibi et tuis? Si ipse pudefis, mitte Alexiolum nostrum, facile rem conficies. Caeterum si quis forte

38-e.

Mi Michael, Gaude in Domino.

76

grammatophorus continget въ Ольшанку, significabis mihi per eundem Alexiscum. Sum omnino (строка оторвана).

Parciori somno et frigidioribus cibis per hos vernos dies uti te ve-lim, respice calorem juventutis tuae, veris ardorem, vitam sedentariam, et in hac nimiam tuam diligentiam. Nuper (heri) legimus in Mureto forte fortnna, Galenum, patrem post Hippocratem medicorum, ubi περί όγιειών disserit, pueris et juvenculis frigidiores, senibus cibos convenire calidiores sentire. Dignus profecto est fide tantus auctor. Nam ex calidis cibis supervacuus humor, binc ό χατάρροος, quem inter omnes medicos constat esse patrem morborum omnium; neque aliud quid est catarrhus quam gravedo (нежидъ), neque hoc aliud est quam pituita nimio calore ex nimio cibo calidoque contracto constipata, sive humor densatus ardore, unde Graecis dicitur etiam φλέγμα ardor in corpore, sive pituita. Cura igitur laetus esse et vigil. Sed hujus rei mater est sobrietas, quae non solum in modico eoque frigidiori sita est potu, verum etiam cibo. Neque sobrius est, qui cibis ingurgitatur, etiamsi sit άοινος. О stultitiam meam! qui tantam jacturam valetudinis feci instigantibus rudem aetatem cor-ruptissimis sociis, qnos angue pejus et cane rabido odisse debes et vi-tare. Sed quid ego baec? Quasi non norim liberale tuum ac verecun-dum ingenium. Vale, cariss. Tuus Gregor. Sk.

Ή αγία Μελάνια decembr. 30 1764.

Alii, inquit Socrates, vivunt, ut edant et bibant; ego contra. Quid porro sit vivere, plerique omnes ignorant, ut etiamsi victu uti vellent ad vitam agendam, non tamen possmt vivere, siquidem omnium maxima ac proinde difficillima ars est vivere didicisse, ut quam solus Christus doceat donetque. Donec sensero te avide nostra legere, non desinam tibi simiKa et scribere et dicere:

Tace, tace: λεπτόν ίχνος.

Ascende nunc editam qnandam speculam, ac explica notionem animi tui, ut videas, quid vtilgns agitet. Videbis alium scabie, alium febri, hunc podagra, illum epilepsia, istum hydrope laborare, alii dentes, alii intestina compatruisse; sunt adeo deplorati, ut non corpns, sed vivam cadaver circumferre videantar; ut omittam illa leviora: tnssim, lassitndi-

39-e.

(1764 г.). Salve solatium curarum mearnm, Michael dalcissime!

40-e. Cariss. Michael!

77

nem, putres halitos et id genus. Ex talibns, quantus quantas est, con-stat mnndus, membris videlicet leprosis. Nam qaod videas iisdem ad-mistos etiam sani corporis homines, hi illi sunt, qui nuper irretiti, nondum ad supradicta quidem pervenenmt; hac tamen tendunt, imo cur-runt incitantibus Furiis ad tam videlicet praeclara praemia. Et nos qui-dem morbosos illos vitamus et recte facimus, ne nobis quoqne contactu coraraunicent; ceterum cum adhuc sanis, sed mente captis ac pestilen-tibus dogmatibus imbutis libenter versamur. Atqui поп aegrotaremus corporibus, nisi prius animis. Quid juvat ab impnro taetidoqne scorta-tore esse remotum, si ομιλείς πνεύμα πορνείας εχοντι; abs hoc enim cor-pori fit male, ab illo animus inficitur. Vitas eum, qui μανίαν ex ebrietate contraxit, et поп caves ventri deditum, qui te hortatur, exem-plo autem cogit suo ad intempestivum et immodicum carnium esum, vinique potum? Quid fugis rivum, et fontem accedis? Times incendium et ignem petis? carbones exsecraris et per scintillas favillasque graderis? vnlnus tangere horres, et inter gladios et scorpios ambulas? Declinas hjdropa, podagram, gallicum morbum, et nonaversaris intemperantiam, harum pestium matrem? Atqui Socrates in media pestilentia sanus man-sit, assoetus sanctissimae diaetae simplici parcoque cibo. Audi Plutar-chnm cansam omnium morborum redundantiae humoris in corpore ad-scribere: externis causis atque principiis redundantia humorum in cor-pore velnti snbstantiam et corpus suppeditat Absque hac nihil mali cau-sae illae inferunt, sed elanguescunt.. Ubi autem redundantia est humo-rum, ibi velut coenum quoddam exagitatur impurum... Non petit ignis locum, nisi ubi natham esse senserit: ita morbus adhaerere nequit om-nisque pestis atque inflaramatio, si corpus frigidum, pituita vacuum ac suberis instar leve est. Vulgus hominum ad insaniam usque ingur-gitatur carnibus omnisque generis sicera; et mirum est, si сап-ват seqnuntur effectus? Нас videlicet divinissima matre omnes prae-dictae pestes sunt partae. Tace, tace: tenue vestigium. Noli haurire mundi spiritum άνθρωποχτόνον, fuge scorpios hos, neque vitia ас гит-ре corpus tuum (ne quid erres), sed extenua subducta immodica esca vitatoque vini igne, unde omnia vitia animi et ex his rursum от­пев corporis morbL Non is occidit equum, qui simplici pabulo alit, sed qui avenae praebet multum, nec modum in cursu tenet. Obruimur cibo vinoque et diu assidemus alicui anxiae meditationi. Hinc senium praematurum, etiamsi nihil aliud. Haec ideo prolixius, quod tam multos video idque autoritate praeditos, qui non satis habent scandalis exem-plorum corrumpere adolescentes adque ingluviera invitare, nisi verborum quoque eloquentiaeque lenocinio perpellant προς τήν γαστριμαργίαν, idque locis ex S. Scriptura petitis. Quodsi cupis nos paululum auscultare, tamdiu scias tibi заіѵат esse et valetudinem et pudicitiam et famam,

189

pretiosissimos θησαυρούς, quamdiu sobrietatem colis. Instigant ad intem-perantiam? At tu victo illo vitioso pudore, negare non audente, jam nuuc assuesce sanctae illi cuidam pertinaciae; mihi, inque, non expedit, etiamsi aitis omnia pure puris. Et si Paulue aliorum caritate поп licere sibi ait carne vesci, egomet mei amore поп colam jejunium sive delectum ciborum? Sic tu fel et venenum verborum illorum mellitum amove. Taedium per-trahit ad luxum? Accipe Sanctum librum, cantilla sacros hymnos, ora; quodsi haec поп sufficiunt, advoca honestum sodalem, profligabis laeto bonoque colloquio, aut nos adi, aut ad te accerse; quid vereris? Si turpe judicas, cave facias; sin—vince malum pudorem timoremque, avocantem a rebus honestis. О utinam tam simus verecundi ac timidi in turpibus vitandis, quam saepe sumus in faciendis honestis meticulosi ac praepo-stere pudibundi! Christus hanc talem tuam tantamque indolem a mundi contagio incontaminatam servet praeparetque te suae sibi inhabitationi! vale, carissime!

. Tibi faventissimus Greg. Sab.

41-e Καθώς γέγραπται.

Ut David ille cantat: in tui gratiam

Toto diei tempore In morte vita nostra nobis ducitur.

Ac qualis innocens ovis, Quam durus ille carnifex ferro petit,

Fusurus atmm sanguinem: Ipsa obsecundat ducta nullis viribus,

Gutturque praebet cuspidL Sed ista cnncta vincit ancta caritas

Solius ejus robore, Qui nos amore sempiterao amplexus est.

Nam certa stat sententia *)

Είς τήν Πεντηχοστήν.

О utinam nobis fluat in cor Spiritus ille, Quem Doctor Pueris miserat Ille suis!

Spiritus ille novus, qui corda suo innovat igne: Dle novas linguas, et nova facta creans.

Spiritus iJle novus Zephyrorum mitior aura,

Quis simul ac flarit, fit nova terra statim,

Tempora, coelorum motus et vita novatur,

!) Стихотвореніе недописано и зачеркнуто Сковородою.

189

Нога vetusta fugit, hora novata venit Iam nova facta patrant homines, nova dicta loqirantnr.

Mox novus obtutus, corda pedesque novi. Ac velut illa arbor, quae bruma raortna verno

Sole calente super fit paritura brevi. Adspice nunc stolidi vulgi linguasque manusqne

Atque pedes: qnid vult? quid facit, aut quid ait? Ambitiosa loqunntur nbiqne, loquuntur avara:

Haec nova verba putas? lingua vetusta qnidem haec. Regnat ubique scelus luxusque et spurca cupido:

Haec nova facta putas? Facta vetusta qnidem baec. Sola petnnt, quae sant ventris carnisque cadacae:

Haec nova corda putas? Corda vetusta quidem haec. О miserere mei, mitis Paraclete, venito!

Da nova corda mihi, verba manumque novam! Exime de specu vulgi miserabilis hujus:

Insere Coelicolis, qua nova terra nitet.

Hi versicnli quoniam visi srnit non injucundi, quique me boc sacra-tissimo die, qui meta xai σχοπός omnium festorum est, pias res medi-tantem vel propter φιλαυτίαν, vel propter pias sententias adfeceruut, id est movertmt ad pietatem animum, hanc ob rem tibi quoque doctrinae, sed magis pietatis, quae sola beat, studioso nostroque amico coramunicare visum est An si uauta suos nauticos sermones nautae, mercator raerca-tori, militi miles libenter ομιλίας suas commanicat, pietatis bonarumqne literaram studiosus apud studiosum ac amicum mutus erit? Ach! non est ita! Tu interim perpende, non verborum, quae prope nulla est, elegantiara, sed utram nos satis pie cogitavimus, vim sententiarum; et nucleum, non corticem degusta. Faxit sno tempore άγιώτατος ό ΙΙαράχλητος, ut vetusta et vulgaria fastidiens imo ipsius pietatis lacte relicto. Appetas novum Christoqne viro dignnm cibum, ut de te qnoque id de Juda prophetatum possit nsurpari: Dentes ejus super lac.

Tibi faventissimus Gregor. Sab.

42-e.

Salve caritas Christiana! Micbael dilectissime! Frustra corpas edit, qui in corpore sistit edendo,

Qai nec at ad mentem progrediatur, edit. Impia turba potest corpus contingere Christi,

Mentem haurire Dei sed mala turba nequit,

Carrissime Michael!

190

Est animale qnidem, dein est et spiritnale

Corpns: id hand prodest, hocce salutiferam est. Haud equidem juvat id, quando consistis in illo:

Sin per id ad Mentem progrediare javat. Quid plantas oleam, si fructus non paritnra est?

Quorsum figis hamo, si nova non snbolet? Ecqnid edis corpus Christi, qnando irnus et idem es?

Curve capis semen, si tibi fructus abest? Semen humi jactnm si forte calore putrescit,

Spiritos inde novns procreat inde nova. Sic animale quidem nisi erit tibi morte peremptmn,

Spiritnale novnmqne haud habituras eris. Mitte hominem veterem κακοΐς σον δογμασιν αυτοδ:

Sume novas δόξας et nova facta Dei Quid corpus sumis, si mentem rejicis Ejus?

Nonne animus potior corpore, plusque valet? Carnem carne.tua tangis, sed pectore vitas

Pectus? Et est qnalis, dic mihi, amicitia haec? Oscula das ori, sed es hostis moribus ejus?

Αντιπαθείς genios quis sociare valet? Christus simplicitas: ta veste domoque ciboqne

Luxarias,- prodest quid tibi sacra caro? Christus Virginita8: at ego meretricis in ora

Respicio; prodest quid mihi, sacra саго? Snme mihi cum carne Animum, Carissime, Christi,

Et sic cnm Domino Spiritns unns eris. Vale, mi dilectissime! Tuus iii Domino G. S.

Michaeli suo gaudium in Domino precatnr.

О vitae via dulcis, ubi bene conscia mens est! Attica mella snper nectar et ambrosiam!

Hinc hilaris vultus, spes vivida fronte relucet, Hinc sunt perpetuo gaudia tanta piis.

Non spes in morbo, non ipsa in mente relinquit, Imo et defunctis os hilarescit eis.

О Michael, Michael! culpa mihi disce vacare Α teneris, carns si cupis esse Deo.

Heus extra te ipsum bona maxima quaerere noli: Intra nos Christus Σχήπτρα Dei esse docet.

Scribendi occasionem dedit hodiernns dies τοδ έν άγιοις πατρός ήμων

43-е.

Gregorius Sabbin

81

Ioannis Chrysostomi, cnjns hanc auream sententiam mitto tibi manusculo: οοδέν ήμας οδτως ευφραίνειν οΐωθεν *), ώς τδ συνειδός καθαρόν και ελπίδες άγαθαί. Nihil nos ita laetificare consueyit, qaam conscientia pura et spes bonae. Vale, carissime!

44-e.

Carissime adolescens mi Michael, βυ πράττε. Nempe satellitii dux regi proximus esse

Assolet et regis proximus ora videt. Sic tuus et Michael princeps dux, proximus illi,

Qui Deus est Jacob, adstat et ora videt. Numinis obtutum porro quisnam aspicit? Audi,

Dilectus Christi discipulus quid ait; Πάς ό άμαρτάνων ου μήποτε ώραχεν

Αυτόν, ουδ* εγνω αδτόν... Quo magis hanc terram fugiens peccata relinques,

Нос propior poteris Numinis ore frul Τάς μεν βιοτικές εξω εκβαλλε μέριμνας.

"Αγιος έστ* δντως γαΐαν ό καταφρονών. Macte nova virtute Dei: sic itur ad astra:

Quid tibi cum terra? Nil habet illa boni. Abjectis curis, quibus ardet futile vulgus,

Verus es, <& Μιχαήλ, aemulus Angelicus: Sed, Michael! vis excellentia dona Dei? Ergo

Eximius vulgi temptor ut esse queas, "Ακουε τά άπό καρδίας. Sed accipe ista quoque, non de summis, ut ajunt, labris. Angelus est in carne quidem, sed spiritus ille est;

Carne latet Christus, sed Deus ille tamen. Temne voluptates, et eris mihi magnus Apollo:

Jmo mihi princeps ille στρατηγός eris. Crede tamen, licet haud capis haec, et postea dices

Mendacem aut fuero magnus Apollo tibL Vale, cariss. ac angelicum diem angelice transige. Σος συμμαθητής Γρηγόριος ό Σάββιν. 1763. Νον. 8.

illa heri, haec mane πεποίηκα.

Jsta dies summo Michaeli sacra στρατηγώ, Jste ducum dux est angelus angelicum,

Si cognominis, о Michael, tu natus es isti,

_ Angelice angelicum sis celebrato diem.

!) Est verbum anomalom, post explicabitur.

45-e.

Χαίρε τρις φίλε.

192

Angelus ille Dei est, quisquis terrestria sprevit, Qui evolat in coelos, angelus ille Dei est.

Angelus ille Dei est, qui carnis vincula rupit; Qui purus vitiis, angelus ille Dei est

О utinam videam tempus, cum dixeris ista: Quid mihi cura terra? Nil habet illa boni.

Σός γνήσιος φίλος Γρηγώριος ό Σάββιν. αψνβ. Νον. 8 (τρις —ter; sis pro sivis; sic евіга loquuntur Latini: vide sis, id est, si vis.)

46-e.

О igitur mieeros, о terque quaterque misellos!

Sidere qui prolera sub Pbaraonis habent Tu si quos sentis in te βαβολώνος haberi,

Heus allide istos tempus in omne Petrae! Lucifer est Σατανάς, si affulget, credere noli;

Gramen nocturnum sole oriente cadit. Sidere sub pravo quidquam generare caveto.

Ecce Dies Domiui non procul! ecce prope est! Cariss. Michael!

Nao mibi mea solitudo coelum aperuit Jnjuncto pueris exercitio abii in museum, ubi ex occasione explicatae vocis τό αστρολόγος vides in quas cogitatiimes veni. Ex consideratione visibilis coeli, transii ad Spiritalia. Pulchrum est illud, sed longe divinius boc contemplan. Nuuc mihi con-sidera, utrum in coelo versantur (licet corpusculo in terra) hi, qui ne-gotiis mortui vulgi tantopere έν τοις ούρανοΐς expatiantur. An non hoc forte sit cum Hieronymo mente paradisum deambulare? Sed nulla mihi tecum fabularura satietas. Нос solum mibi familiare exclamo: ώ σχολίον, ώ βιβλίον. Vale, ο carissima anima! ас ad coelos illos eluctari nitere.

Tuus σύμμαχος Gregorius. Аще око твое лукаво et с. Sidere sub pravo, si sunt mala tempora lunae, Nascier Astrologi nou bona cuiicta ferunt. Concubitum faciunt cum tena scilicet άστρα.

Γαία μεν έστι γονή, ουρανός έστιν άνήρ. Nunc niihi terreuis oraissis τ' άυλα specta

Ас ех visibili nosce meta physica. Scilicet et coelo mentis sua sidera nostrae

Sunt, sunt luciferi, sol quoque luna quoque. Si mala stella uitet, mala nascier omnia crede.

О gens infelix sidere uata sub hoc! Audisne, о Michaiil, quid dictant biblia sacra? Jnque utero gentes uon capis esse diuisV

193

0 coelum egregium, quo splendet gloria Christi! · Stellaque, quae sanctis dux erat ante Magis!

Nam tunc nascuntur Pueri, sacrosancta propago, Qui τόν γ' Ήρώδην και Φαραώνα movent.

Ο igitur miseros.

47-e.

Salve divinarum Musarum alumne!

Michael carissime! Beatus ille, qui fugit negotia,

Ut prisca Christiana gens! Qui pectus excolit suum virtutibus,

Sanctisque purgat litteris. Amara cura tale pectus haud trahit,

Nec horror ullus excitat, Nec dente duro livor *) ater exedit,

Nec est *) cupido pessima. Quietus ergo dulce tempus exigit,

In расе cum coelestibns... Sed satis sit!

Reversus e ludo, quoniam omnino stalueram tecum aliquid non ad-modum de faece vulgi loqui, protinus excudi hos, respiciens exemplar nostri Flacci. Quid agas? Sic homo sum: nihil mihi dulcius nugis istis. Quodsi quando incido in hominem similium nugarum studiosum, tantum non sublimi ferio vertice sidera. Sentisne, quorsura haec tam putida ten-dunt, ut idem ait? Те, inquam, innuo, te enim amo, talium nugarum pariter mecum cupidum. Nauta enim nautae, asinus asino et sus sui, ufajunt, pulcher.

Vale mi carissime philomuse!

Tuus Musarum coalumnus Greg. Sabbin.

Heri prehendens nostrum Nicolaum, concessimus in meum musaeum prima, ni fallor, noctis hora. Ego missis omnibus ambagibus, quare, in-quam, irasceris nostro Michaeli? Aut cur mibi non coramunicasti, si quid ille fecit, unde tibi justa esset succensendi causa? Negavit se tibi iratum esse, licet haberet justas causas: fuisse quidem iratum, sed iram jam posuisse. Quaeso, inquam, quid ille tale fecit? Primum dixit, te aliquando aliquoties illi rescripsisse superbiuscule et arroganter, repu-dians ejus amicitiam, nolle te talibus amicis uti, similes sibi quaereret: te enim metuere, ne tales socii perducerent in societatem periculi, quod sequeretur maleficia. Deinde narravit te ejus colloquium fugere, licet

J) Livor pro invidia; haec enira livida est, id est, синяя. Nam mvidioei plerumque sunt pallidi, qui color est ex albo et caeruleo mistus.

2) Est pro edit Sic et Horat: eiquid est animum, differs curandi tempus etc.

194

ipse cuperet tecum fabulari; breviten sese non admodum tuam amici-tiam ambire, si tu recusares. Prope illa omnia in te dixit, quae tu in eum nudius tertius. Hic ego: ut ut, inquam, haec sunt, noli, sodes, irasci. Ille jurare sese nihil in te mali stomachi habere. Sic digressi sumus. Divinavimus, mi Michael, te ille suspicatus est, qui mihi dixis-ses de se male; confessus erat Comici erroris. Mi Michael, age mitte omnia. Ego te quidem extra culpam esse confido; sed tamen saepe im-prudenter peccamus in amicos. Haec omnia sunt leviuscula. Vale!

48-e.

Pax tibi sit illa, Michael amicissime! Ecce juventa anni! facies nova ridet ubique;

Nunc demum agricolis dulce labore premi. Prospiciens hiemem venturam rustica cura

Hortos expurgat, conserit arva bona. Fortunatus bic est, sed fortunatior ille,

Quem purgare juvat pectoris arva sui. Atque quidem stultis etiam bona corporis adsunt:

Esse tamen felix stulta senecta nequit Cerne tuae fundos animae, quae provenit herba;

Exstirpa citius, si venit herba mala. Ocius exstirpa, si surgunt spina rubusque:

Saffocat plutus verba sacrata Dei. Bulbus et eruca hic si pullulat, ejice vulsa:

Namque videre Deum spurca lubido nequit Si cedrus enata est, cltius succide securi:

Aversatur enim corda superba Deus. Et solet arboribus pulchris adnascier olim

Stultus sponte stolo, bunc ense recide foras. Nam siquis sanctos libros evolverit, isti

Adnasci studio gloria vana solet. At contra pulchros flores tutare foveque:

Jn primis florem virginitatis ale, О bujus floris qualis fragrantia quantaque:

Нос delectatur Christus odore nimis, Ne tererem tempus inane, volui vel insulsis versiculis tecum o^tXetv magis, quam nugas nugaciores persequi. Soleo enim boc praesertim phar-maco taedio medicari. Et tamen non semper in numerato licet habere ingenium. Vale, cariss. Gr. S.

49-e.

Si sit vita beata intus, cur, inquis, ad illam (?тех hominum rarus tamque pusillus adit?

194

Phy! quia difficile est animum moderarier illis,

Nec frenare ορμάς condidicere suas. Per loca devia, per salebrosa, graves per hiatus

Fertur eques stolidus, si male flectit equum. Per таге, per terras volitat, ferrum per et ignem,

Si stolidos animos non ratione regit Quidnam igitur restat? Libros versare beatos,

Qui purgant animos, flectere corda docent Condere nec satis est intus, sed et exprime factis.

Es tyro nunc: usu et tempore miles eris. Ёх his militibus mirus rex ille creatur,

Qualis erat Christus discipulique sui.

Carissime Michaell

Benene tempus collocavi, si his talibus tecum sermonibus hodie insumpsi? Opinor, non male. Tuus Gregor. Sab.

Disce, quid est illud, quod vita beata vocatur;

Omnibus omissis boc age corde tuo. Нос age corde tuo toto, dicente Deo sic:

О fili, fili! cor mihi cede tuum. Cor mihi cede tuum totum; si pectoris unam

Partem das mundo, cor mihi nolo tuum. Felix, qui potuit vitam reperire beatam;

Sed magis is felix, qui valet hacce frui. Non satis est potum atque cibum reperire salubrem,

Si morbo gustus vis vitiata tibi est. Nec satis est solis lucem radiare diurni,

Lumina si capitis sunt vitiata tui. Strenua nos exercet inertia: navibus atque

Quadrigis petimus vivere posse bene. Quod petis, hoc tecum est, imo latet intus, amice;

Si tua contentus sorte, quietus eris. Non is, qui meliora cupit, verum ille beatus,

Qui sibi quidquid adest, id satis esse putat

Carissimo Michaeli pacem in Domino.

Jn lucem те nocte parens hac edidit olim, Нас coepi vitae prima elementa puer. Altera nox post orta fuit, qua, Christe Deus mi,

Si tibi (продолжения нѣтъ).

50-е. (1763 г.).

195

Jn me natus erat Spiritus ille tuus. Nam mea те frustra genitrix enixa fuit, ni

Tu genuisses те, о lux mea, vita mea! Reversus in museum meum a quodam amico ac memoria recolens natalem meum, coepi simul cogitare, quam plena malorum vita est mortalium, ut mihi quidem haud quaquam absurde divinasse videan-tur, qui dicerent, puerum recens natum ideo statim incipere plorare, quod jam tum tanquam praesentiret, quantum calamitatum agmen se-mel ei in vita esset subeundum. Haec animo solus volvens, non putavi sapientis esse hanc noctem, qua quondam natus ploraveram, poculis aut id genus noxiis nugis dedicare atque auspicari; sed parum abfuit, quin nunc quoque solverer in lacrumas, considerans, quam miserum animal sit bomo, cui scintilla lucis Christi 11011 affulgeat in Cimmeriis bis mun-danae stultitiae tenebris. Ταΰτα έννοών hos versiculos feci, tibique egre-gio amico commuuicandos esse judicavi, partim quod diu jam nostro more non sumus collocuti ac prope άπροσήγοροι sumus, licet animo te quidem quotidie conspicio, partim quod admonendum amicissime putavi, ut omnibus vulgaribus migis relictis tanto ardeutius eum ambiamus, in quo sunt omnes thesauri της σοφίας, quique solus, amicus nobis factus, omnes vitae hujus amaritudines edulcare potest, dicens: εγώ ειμί μεθ' υμών, χαί ουδείς χα&' υμών. Vale omnium cariss. Tuus συμμαθητής Greg. S. Novembr. 22. 1763. noctu.

51-e. (1763 г.). Pretiosissime amice Michael! Quid mente velox volvis in praesentiaV

Ubinam illa fulminat tibi? Quid illa captat, quid petit, quidnam fugit?

Num certa agit? num fluctuat? Si certa sancte factitat, beatus es;

Si fluctuat, et tu fluctuas. Ubi fluctuationibus eor intumet,

Ibi nausea est et taedium. Non nauta cantillat, sed anxius timet,

Cum fluctus iiisanit maris, Cum insanus Auster concitavit Adriam,

Cum nauta non tenet ratem. Mens otiosa nostra non unquam manet;

Versare semper sese amat Si non habebit quod bonae rei factitet,

Ad res nefandas procidet

196

Itifimde semper, illa quod molere queat,

Sed pulchra, sed nequid nimis. Sic taedium vitare pessimum potes. Dulcemque vitam vivere. Desino jam versificare, quod e pumice aquam exprimere mihi vi-deor. Praestat prosa aliquid...

Tu aliquid ad nos scribe, nisi ipse vetris. Antequam abeo, consul-tnm puto hoc temporis insumere colloquendo tecum. Tu otiosus, ego item; tu studiosus, nec non ego; tu gaudes me audire, ego loqui haveo. Quid est, quod locum non dispicis, in quo commode possimus nostro more λαλεο»; mitte igitur puerum ad nos, si vacat, ubinam congredia-mur. Nam non semper erit aestas... Vale carissime! Tuus Gregor. Sabb.

Vulgus potat et nos non colloquemur de honestis rebus? Quid hoc? 1763 anno. Julii 7 die.

О res pauperies utilis et sacra! О germana viris mater amabilis! О portus miseris optime naufragis!

Portus tute quieteque! Felix, qui penetrat mentis acumine, Quae praestare soles commoda, quae bona Huic, quicunque homo te simpliciter colit,

Nec pro tempore te colit. Felix, qui potuit pangere foedera Tecum, quique tuam venerit in fidem, Quem dignata fuit mensae epulis suae1),

Misit subque humilem casam a). Longe morbus abest sedibus a tuis, Et fumos ut apis, sic fugit abs eis: Hydrops et podagrae, calculus et bilis,

Febres ac epilepsiae. Non est ingluvies atque bibacitas, Morborum unde scatet plebs sine nomine. Νυη hic luxus adest, mors Themidos ^ piae

Curarumque miser pater. Longe cana tuis cura penatibus,

τ) Quem dignata sacrae es mensae epulis tuae. *) Submittens humili casae. s> θέμις δος—Dea justitiae.

52-e.

Αινησις πενίας.

88

Longe sunt strepitus atque negotia, Longe vana manet gloria et ambitus

Insanaeque cupidines. Non ictus metuis fulminis ignei, Non fluctus rabidos aequoris asperi, Dum valles humiles ac placidas colis,

Et dum lintre vadum secas. Omnis pestis abest, spes, timor, et dolus. Hanc odere domum tartareae deae, Quas quaecunque domus continet, illico

Mox fit Tartarus is locus. At secura quies, at bona sanitas Mentis compositae dulciaque otia Ac assueta piis membra laboribus.

Dum parvo bene vivitur. Αυτάρκεια*) solers, suavis a) απραξία, Libertas residet ludicra salibus Deridens populi stultitiae viam. Has

Paupertas comites habet. Mendicos equidem hic haud fero laudibus, Quos auri misere sacra fames necat; Nudi sunt habitu pectore divites;

Carpunt quicquid ubique sit. Aurum corde vorant, arca licet vacat, Dites suspiciunt dum stupidis oculis. Aurum dum cupies, jam licet Irus es,

Haud tu pauper eris mihi. Pauper erat Christus, qui nibil ambiit. Paulus pauper erat, qui voluit nibil. Paupertatem animus, non scrinium facit,

Dum celsus subvolat in polum.

И сѣдъ у чаше при брезѣ et с. съ корабли. Navigat in portu, procul est cui vita negotiis,

Qui curis quique est ambitione procul. Qui caute mundi credit se fluctibus hujus,

Navigat in portu, nat bene tuta ratis. Quisquis at in pelagum convertit vela profundum,

Quis timor exanimat? quis jacit aestus eum? Fortunate quater! qui nunquam ingressus es altum,

i) αύτάρχβίο—самодовольство; latine aequitas animi.

*) Vacatio a negotiis mundanis, cui opponitur tumultua, aeetus, legotiorum nndae.

197

Si tibi docta quies, Musa quieta placet О drvina quies! о nondum cognita divum

Munera! tui pretium δια cerebra sciunt. Eja tene portum, contemnito munera plebis!

Commissus pelago desinis esse tuus. Quid tibi cum curis? curae sunt aspera spina.

Suffocaut istae verba sacrata Dei. Nec serit haec Christus, pelago nec praedicat alto.

Navigat in portu: hic, bic docet ille suos. Cariss. Michael!

Diu deliberavi, utros versiculos mitterem. Tandem hi meliusculi snnt visi non ob aliud, nisi quod facilius fluxerunt De tua vero ambro-sia ipsa dulciore scbeda quid dicam? Ita me Deus amet... sed vereor in os te landare. Vale, carissima anima, ac macte virtute. Tuus Gregorius.

Nae tu profusus es tuj, qni pro tribns verbis decuplo me donasti, petebam tria, habeo 30. Tu imitaris Iovum, et Ό Ζευς άλλοχα μεν πέλει αίθριος άλλοχα δ'υει.

Iovis alias quidem est serenus alias autem pluit Imo saepe uno die tautum effudit imbrium, quantum ad rigandam terram per totum suffice-ret mensem, reddens nunc nimium aridam, nunc immodice ebriam ac spongiae aquis immersae simillimam τών βροτών terram. Imo vero поті sartorem, qui duos tresve menses religionem habet contingere τήν Σειβούχαν; exacto autem luctus tempore, uno die tantum haurit τοδ νέκταρος артемовскаго, quantum praegrandes muli tres aut Arcadii asini, sitientes aquae. Dicis me objurgando valere: recte. Nam si... sed relinquo te corvum, κατά τήν παροιμίαν, hiantem, properans in Graculorum ludum. Έρρωσο φίλτατε. Σός Γρηγ. ό Σαββίν.

Ante crepasculum nos domi expectans cochleam age, nec usquam prorepe. Et jam aetatem videor diversorium tuum non vidisse.

53-e.

Φίλτατε φιλτάτων βροτέ,

Κήδος τε τερπωλή τε μοδ, Έφησε τών μουσών φίλε, Salve sodales omnium

Carissimorum carior, Michael amice ex Attica.

54-e.

Да не будетъ бѣгство ваше въ зимѣ. Dum fera saevit biems, haud naves navita solvit, Sed placidi veris tempora grata manet.

198

Expectate diem Domini, cnra Spiritns ille

Sanctns demulcet flaraine cuncta sno. Sin audes propere ponto te credere mundi

Quaeso, quos fluctus ferre necesse tibi? Ergo vide, не cursus sit tibi tempore brnraae.

Ne temere vitae nempe capesse statum. Sed portum retine, donec Χρίστος σε διδάξει.

Non via nocte proba est, non hiemale таге. Heu Christus paucos extractat fluctibus altis!

Heu quam permultos devorat unda maris! Si non gustasti, quidiiam sit nare pericli,

Ex aliis miseris sume pericla tibi. Fluctibus iuvolvit satanas et pectora cauta;

Quid de illis fit, queis cautio nulla viget? At tu Musarum in portii cole sacra quietus.

0 tortunatum, si tua bona capis! Cariss. Michaiil! ήδοο έν τώ κυρίψ

Ablatis libris, quid mihi mellitius, quam garrire cum amiculis meis, quorum tu κορυφή εΐ; nisi quod vereor, ne parum in tempore tibi ob-strepam, occupato fortassis curis melioribns. Suspicor enim te meditari τάς διατρι,3άς τάς σχολαστικάς. Proinde breviter significabis. Vale cariss. Tuus Gregor.

55-e.

Τό νέον έστιν έτος, τά νέα πάτερ άγιε χαίρε (εστι νέον τό έτος καλώς)

Τά υγίαινε νέα τά νέα πράττε φίλε. Ταύτα μ-έν εύχεται ό Γρηγώριος, ω φίλ' Ίωηλ, Φιλέλλην ό νέος, σος παλαιός δέ φίλος. Pretiosissime araice,

Salve, rai Micbael! Hanc prope ex tempore, certe praecipitanter verti, hoc unice spec-tans, ut quam possem perspicue spiritum autoris expromerem, non pha-leris verborum ornarem. Tu potes, si libet, refingere, ac aliis verbis in-ducere. Quod autem verti τό, „quod ultra est, oderit curare" sic: не печи-ся на утро, temere improbave noli, licet scio te esse a praejudiciis alie-nnm. Si quis enim, velut canis, ut ajunt, e Nilo, gnstavit ex S. Patribus, is intelligit τό „crastinum" pro sequenti vita accipi. Cnm enim vita nostra, passim in S. literis diei assimilatur, et diei prima pars est nox, altera lux, reetissiine dicitur prima aetas, puta. juveuta, stulta, vita praesens, нои-dum illaminata veritatis sole. Altera vitae pars, luci assimilata, vocatur

199

vita—quens !), cum deponuntur tenebraram орѳга. Cum igitur dicit „noli in crastinam esse solicitus", dicit non esse dolendum, quid edas aut quo vestiaris in senectute; quaere modo regna Dei in praesenti vita, cura de sola virtut eet sapientia sollicitus. Nam si seminaveris in praesenti bene, bene metes et futura, nec quisquam sanctus moribus destitutas erit in senecta viatico. Ad haec verba quoniam sententia Pla-tonis in quam nuper incidi pertinet, non gravabor tibi adscribera Ea est haec: έμοί μέν ουδέν έστι πρεσβύτερον τοδ ώς δτι βέλτιστον έμέ γενέσθαι. Mihi quidem nihil est antiquius, quam ut quam optimura me esse sive fieri. Vide quid curarunt sumrai viri, non divitias et c; non mirum igitur, si bene clauderant vitam. Ut quisque enim in juventute seminat, ita in senecta metit Vis levis et sanus esse senex? Cole juvenis sobrietatem et castitatem. Haec cogita. Vale optime mi φιλόμουσε.

Tuus Gregor Sab.

56-e.

Salve benevolentissimum animal mi Michael! Inveni portam, spes et fortuna valete:

Sat me lusistis, lndite nunc alios. Elegans in primis distichon hoc vel hoc nomine videri potest, quod usurpatum est a doctissimo, quisquis ille fuit, viro, qui errores жилбла-зовы eloquentissime planeque homerice descripsit; nec dubito quin tibi quoque sit placiturum. Id nos jambicis exercitationis gratia sic reddidimus: Iam tango portum, spes vale fortunaque: Lusisse sat me, ceteros nunc ladite. Conabimur vertere etiam dimetris, si aspirarint Musae: Portus recepit me in sinum, О spes vale fortunaque: Me desinatis ludere, Nunc ceteros jam ludite. Sed tentemus alternis quoque ludere; tu, mi philomuse, Musas in-voca, qui illis litare soles, si forte faverint:

Iam me quietus portus in sinu fovet,

О spes vale fortunaque! Nolo esse lusus amplius vobis, sat est: Nunc ceteros jam ludite. Minimum abfuit, quin hallucinaremur. Verum optimus est error, ubi in discendo erratur. Saepeque malum bonum est. Quid? Satne tibi videor luisse poenam? Quas, ais> poenas? Quia heri non praestiti, quod promiseram, quamquam quidem sub conditione tanquam praescius

*) Олово запачкано,

90

promiseram. Invisi enim sacrificum Доментѣевскаго Gregorinm, ho-minem mihi amicissimnm, et cujus ingenium vehementer amo, ut ni-hil interim dieam de dotibus ejus, nihil de eruditione. Ergo quae era-mus tecum heri praesentes cnm praesente disserturi, licet alia fortassis erant futura, quam hic sunt, tamen, ut qnomodocunque pensaremus il-lam άπροσηγορίαν, haec tibi impraesentiarum alacres valde ac laeti illi-vimus. Ceterum cum Nicolao nostro ut colloquar secretum de vestra si-multate, cape tempus. Confido fore, ut vos rursum reconciliem. Quid dulcius amore et concordia. Novi simplicissimum tuum innoxiumque ingenium, sed tamen amicorum errata dexteritate corrigere aut ferre, si leviuscula sunt, debemus.

Tuus Greg. Sabbin.

56-e.

Salve vigor studiorum meorum Michael mellitissime!

Remitto tibi tuos versus sacros, leviter immutatos non ad sententi-am, sed ad vocem. Mihi quidem tua omnia sic placent, ut non mirum sit, si hos versiculos aliquoties osculatus sum.

Спаси мя, Господи! Яко Кто Господь намъ и Богъ кой?

ІІреподобній оскудѣ. Но для бѣдствій нищихъ всѣхъ

Говорить ложная всякой 4 И воздыханіа тѣхъ

И нѣтъ истины нигдѣ. Встану зъ сна, рече Спаситель,

Злость во всѣхъ живетъ сердцахъ, Буду вапгь скоръ защититель. Само тожъ и во устахъ. Господне слово правдиво

Потреби ты устнѣ лстивы, Чистое вакъ свѣтлой глазъ,

И языкъ велерѣчивый. Или вакъ сребро нелживо

Кой такъ въ себѣ размпшляетъ: Очищенное седмъ разъ. Язивъ возвеличвмъ свой. Ты насъ Боже сохрани,

Отъ насъ онъ; такъ разсуждаетъ: Во безконечніа дны

Отъ такого рода лживыхъ

И человѣкъ нечестивыхъ. Ѵаіе παρθενία τοδ Хрютоб διαδοχή et sponsi tui S. hymnis super om-nia oblectare! Tuus Gregorius.

57-e.

Ή σαρξ χατά τοδ πνεύματος επιθυμεί.

Iam langues, Israel, jam frangit te impetus hostis,

Iam turbare pavens, jam sacra signa refers. Ille, velut Boreas sata laeta ferociter urget,

Compositas acies turbat agitque tuas. Tolle tuas, mi Christe, manus ad sidera tolle!

Mox felix A.malech impia terga dabit

200

58-е.

Ευθύμει, mi Michael!

Δήμος ό χριστιανός δαπανάει σώμα χαί αίμα

Χρίστου, άλλα αεί έστι χακοστόμαχος. Vulgas Christicolum consumit membra θεάνδροο,

Sanguine potatur; sed male stulta coquit... Τά λοιπά αναβάλλομαι εις δστερον χρόνον.

Γρηγόριος ό Σαββίν.

59-е.

Mi Michael macte virtute!

Tres adeo Christi miles sibi conspicit hostes,

Cum quibus assiduo bella gerenda videt Primus es huic hostis, tu siraia, Munde, fucata;

Tu, quem Dux noster pulchra sepulchra vocat Alter blanda caro mulier, quae tempore millo

Ad mala desistit solicitare virum. At reliquis gravior Cacodaemon tertius hostis,

Stultitiae genitor, qua venit omne malum. Eja tyro Christi, gladium tibi cude! memento,

Militiam vitam hanc esse memento jugem.

Tuus veteranus commilito Greg. Sabbin.

60-e.

Dilectissime omnium amice Michael!

Post preces vespertinas valde aveo renovare hesternam deambula-tionem. Tu e templo egrediens aut ad me aut recta in hesterna tempe per humilia, quibus heri rediimus, loca sic lente ibis, ut te assequi ipse possim. Adducam mecum et magnam chori partem, id est meorum pnerorum cantatorum. Accipiam et auctorem eundem, cujus ego genio vehementer delector. Nae ille sapienter juxtaque salse detrahit larvam suam blandissimae turpissimaeque meretrici, puta mundo huic, Sed po-namus eum esse talem, qualem vulgus aestimat. Attamen sapientis est e stercore aurum legere. An non Christus improbis паденіе, non άνάστασις? An non omnia pura puris? Sed quid ego tibi hunc laudem? neque enim erimus similes ventosi illius ac stulta philosopbia inflati scholastici, qui

risit επίγραμμα, τό επίγραμμα....... inscriptionem illam..... Нос solum dico:

Хешо unquam salsius, plenius, utilius ob oculos posuit vejatam mundi spurcitiem. Sane talibus, qualis tu es, bubonis lumina ingenerat Даждъ премудрому вину et с Illud Terentii videtur subinde ingeminare: Ex

201

aliis periculum facito, tibi quod ex usu siet. Invitus finio. De hoc ge-nere nocte dieque est disserendum. Scripsi versus et ad Nicolaum, in quibus fucum mundi nonnihil ostendimus. Vale carissime!

Tuus Gregor. Sab.

61-е.

Εράσμιε φίλε Μιχαήλ.

Temperare mihi non potui, quin saltem parvolam portiunculani tibi communicarem eorum, quibus me statim post tuum abitum noster Plu-tarchus non torsit, ut solent spinae sopbisticae, sed unice delectavit. Deum immortalem! quara commendat amicitiam! Quam graphice depin-git corniculara alienis plumis ornatara, id est, vaferrimum adulatorem, amici larva tectum, quem Graeci dicunt κόλακα, ό κόλαξ. Sed jam accipe ipsa verba amici nostri Plutarchi: „Sicut nummum, ita amicum oportet habere probatum, antequam usus postulet, neque damno demum accepto sentire, sed debemus habere peritiam cognoscendi adulatoris, ne laeda-mur. Alioquin idem nobis usu veniet, quod iis, qui gustato demum ve-вепо sentiunt id esse letale...

Nam neque hos probamus, neque eos, qui se ipso facto putant deprehendisse adulatores eos, qui blande ac gratiose conversantur. Non enim insuavis debet esse amicus neque inconditus, neque gravitas austeritasque amicitiae constat morum acerbitate, sed ipsa illa ejus pulchritudo atque gravitas suavis est desiderabilisque... Neque soli ei, qui est in calamitate,

Faciem intueri dulce hominis est benevoli...

Sed vitam comitatur amicitia non minus voluptatem ac gratiam rebus laetis adjiciens, quara adversis dolores adimens. Atque Deus ami-citiam vitae admiscens, omnia laeta, dulcia ac grata ut essent amico praesente imaque fruente, fecit Et quomodo adulator voluptHtura dulce-dinumque occasione vellet insidiari, si sciret amicitiam nihil jucundi usquam admittere"? (hactenus). Satis jam, mi Michael! Cum tam diviua tamque dulcis res sit amicitia, ut sol vitae esse videatur, maximopere curandum, ne pro ove lupum, pro cancro scorpium, pro lacerta anguem ampleetaraur. Nihil periculosius hoste vafro, sed nihil venenatius fucato araico. xVn non ego tibi praedixi a talibus maxime esse cavendum? Nullus unquam diabolus magis nocet, quam tales amici in speciem. De his nimirum dixi tibi, ut meo sapias periculo. Ego a multis talibus ictus sum, о carissime! In herba virenti anguera reperi. О mihi, si consultor tum adesset! О libri consultores optimi! amiei verissimi! Expecta, mi Micbael, et in posterum а me talia, nempe amicus ab amico. Vale! ac ad nos, si fieri potest, veni.

Tuus Greg. Sabbin.

202

62-е.

Χαίρε φιλτάτων φίλτατε, τιμιώτατε μοδ Μιχαήλ.

Mitto tibi strenam, tu arripe pileum; assero te manu prehensa... Quorsum, inquis, strena, cum non sit novus annus? Et an sine pileo erat Michael? Venit, heus! audi me!—

Venit post multas una serena dies.

Novus tibi mihique aunus est, cum novum atque Saturnium est tempus, cum Κρόνου τόν βίον vivimus hodie; nonne igitur dignum est mittere strenam? Et $n non pileum habes? Revoco te ad pileum, inquam, id est έλευθερίαν. Sed tu non modo pileum, verum etiam zonam astringe lumbis tuis. Et arripe τήν ράβδον sive scipionem sive sceptrum, ut fecit Jsrael exiens de Aegypto, ac ede non agnum, sed caseum hunc, linquens execrabilem terram Barbajanam, et liberatus in novam. Gaude, carissime! et nobis quam ocissime rescribe. Haveo literulas tuas plusquam melli-tissiraas, quibus hactenus privatus fui. Tu cum Zacharia solve τήν σκοπήν. Tui desiderantissimus Greg. Sab.

Diplomate Alexandri Magni involvi strenam, diplomate dato de li-bertate slavonicae olim genti, si credere fas est, quod optimum est omen. Vale, Salve.

63-e.

Μείζων έν γεννητοΤς γυναικών προφήτης Ιωάνου τοδ βαπτιστοδ ουδείς

έστιν. Luc. 7.

Hodie obitum celebraraus illius, quo majorem negat Christus ex omnibus inveniri, quicunque ex mulieribus essent nati. Attendamus autem mentis oculos ac paulisper contempleraur, qualis ille fuit, quidve factitabat, dum esset in vita, quod tam magnus a Deo est judicatus. Erat propheta Dei, canebat divina, eastigabat peccantes, reducebat in viam bonam, qui est Cbristus, omnibus dictitabat jam jam adesse ac imminere adventum Christi, ut exornarent sese, ut sponsus ille paratos inveniret; alioquin securim esse expeditam promptamque. Magnura igitur est doctorem Evangelicum esse? Ita, mi carissime Michael, non modo magnum, verum etiam raaximum. Impiissimus erat Herodes, corruptissi-mus moribus et educatione, assuetus luxui ita, ut et hodie vides magna-tum vulgus: et tamen et ipse въ сладость иослушаше его; usque adeo verum illud est, quod dixit Plato, nullam rem auditu jucundiorem esse, quam veritatera. Non ego reges admiror ac suspicio, qualis erat Herodes, imo et bonos reges, sed Doctore^n coelestem, sed prophetam, sed sacerdo-tem. Si magnum est corporibus imperare, majus certe animos moderari. Magnum est auro donare, quod reges solent, et non magnum adducere

203

ad aurum sapientiae? Quodnam margaritum Indicum .comparare potest cum illo pretiosissimo lapillo, si cui castitas est commendata? Si mag-num est curare corpora, an non maximum est animam siraul et corpuscu-lum integrum, sanum, illaesum offere homini? Нос aatem fit, cam alicui est temperantia, mater castitatis, oblata atque commendata. Hae duae virtutes faciunt, ut oculi sint in homine acutissirai et plane aquilini, pedes levissimi ac cervini, inemoria tenacissima ac angelica, jndicium divinum, non humanum, totum denique corpus castum ac expeditum dignumque τη έχδοχή divinae sapientiae, quae (jur)e refugit irapura membra, velut fumum apes. Numquid dicam de animae bonis, quae sunt invisibilia? Novit is solus, qui expertus est. Alioquin iu cor non ascendit. Talia cum donabat obedientibus Ιωάννης diocens Christum, tam-que magna: an non jme maximus inter natos mulierum vocat? Sed vide, quibus initiis adid pervenit, quibus παρασκεοαΐς. Non petivit aulas, non abiit juvenis in populosas ac luxuriosas urbes, non ventri se dedit, sed in desertum abivit, quaeritans unice regnum Dei, nec de vestitu, nec de cibo sollicitus, scieiis his nou fore destitutos servos Dei, sciens luxum capitalem hostem virginitatis, quam unice amat Christus, sine qua nemo ad mysteria regni Dei admittitur. Ergo cinctus erat ζώνη τη pellicea, castigans carnis lasciviam rigorose. Sic confirmatus, tantus erat doctor in tain magna aula Regia. О carissime, tales imitemur! Summa capia-mns, ut saltem medium capiamus. Gedeonis nostri όμιλίαν perlege, quara die obitus buius habuit Sub finem nltiraa aut penultima sic incipit: Гласъ слова.—us quotus nescio. Vale, cariss. Tuns Gregor. S.

Haec tua mens si dia facit, пае digna facit se:

Non agitare quidem pulchrius illa valet. Non incerta facit, sed certo spectat ocello,

Ut miserum ventrem vulgus inane colit! Saepius baec facias: quid sanctius hocce Θεάτρφ;

Sic superi vivunt, sic σοφός omnis agit. Saepius banc speculam asceudas, licet uude videre,

Colluvies hominum quicquid in orbe gerit. О гае, cum aspicio te talia posse tenellum,

Cum maturus eris gaudia quanta manent? Accipe, quo semper finitur epistola verbo,

Quo, tibi qui mittit, поп caret ipse: vale!

64-e.

Salve mi carissime φιλόχριστε, Michael dnlcissime!

Tuus Gregor. Sab.

97

65-е.

Desideratissime Michael! gaude in Domino!

Tridnum est, quod parata est oda, а me promissa. Ego tamen, si pos-sem, nullo die tecum non confabularer. Vunquam dormit leo ille diabo-los, hinc et nobis niraquam non Vigilandum. Sicuti autem ex improviso jaculo petit corpus bostis, ila spiritalis ille bostis nunquam desinit ejaculari in animam nostram cupiditatum ignitas sagittas iisque confi-gere. Has extingues, si cogitaveris te omnia habere, quibus magnus, id est sanctus vir evadere possis. Quid est enim, quod crucieris? An quod non potas cum lurconibusV an quod iu aulis Principum non ladis alearn? Qaod non saltas? Quod castra non sequeris? Si haec miserrima admira-ris, nondum quidquam sapis ac unus ex multis es. Nondum beatas es, si extra te quaeris bona ulla. Collige intra te cogitationes tuas ac intra te ipsum quaere vera bona. Fodi intra te puteum illius aquae, quae et tuara domum et vicinorum riget. Intra te ratio illa, fons, ut Plutarcbus ait, tranquillitatis; banc expurgare stude, nou de lacunis porcorum hau-riens, sed de sanctis libris sanctornm hominum. Ne te moveat vulgus volantia sectans per terras per maria, sed domi tuae manens, quae prava aut recta gerantur, vide. Quid tibi prosit sceptrum, aat palatium, aat aurum, si pretiosissimam animam tuam, hoc est te ipsum, perdis et oc-cidis? An non ex animi morbis nascuntur etiam corporei? Simulatque peccati cupiditas incendit animam tuam, scito eam ictam esse, imo mor-tuam. Quin tu curas, ut ejicias cupiditatem, mortem carissimae partis tui? Quid mente peregrinaris? Quid autem concupiscis, cum intra te habeas bona omnia, si sapis? Quid c.urris ad pocula? ad turbam, ad coetum improborum? Quid ibi boni esse perspicis? Reprime ac frena animae τάς ορμάς ас rex esse jam nunc assuesce. О utinam mibi adsii ή του πνεύματος μάχαιρα! excinderem tibi avaritiam, expungerem luxum et ebrietatis spiritum, configerem ambitionem, transverberarem χενοδοξίαν, trajicerem mortis paupertatisque metum. О sanctissiraa sobrietas! о bona paupertas! о aeque anime! ut vos pauci nornnt! Si nondum in peccato omnia mala esse vides, nondum sapis, nondum Fidem Theologicam pos-sedisti. Crede tamen non videns. Si nondnm perspicis totum paradisum esse in mordicus tenendis praeceptis Dei servandisqtie, nondum gratiam Dei habes; crede tamen, et clama cum David: открій очы мои и ураз. et с, donec perspecta indicibili in his sita utilitate dicas: наслѣдовахъ свидѣнія Твоя вѣкъ за воздаянія. Наес quaere hac... J) Vocat Virgilius. Haec si toto pectore quaeres, invenies...J) curam adhibueris? Quae haec est

!) Затерты слова.

204

iniquitas? Noli te fallere. Christus Dominns custodiat animam et corpus tuum a venenatis sociis, ab omni inquinamento, ab ignitis sagittis! Vale, amicissime. et ad nos scribe. Aveo scire, quid agas.

Tuus Christianus amicus Gregor. Sab.

Іюль 18. Съ Бѣлгорода.

66-е.

Carissime Micbael!

Vidi spectacalum, e vespertinis precibus vixdam finitis evocatus, idque tum lugubre, tam ridiculum, tum pudendam. ITnde inquis tibi ri-strs sufficiebat, ubi conclamabatur? aut cunclamatum est? An non baec importima? Tace, carissime, ac paululum rae audi. Non ego sum Cyclope immanior; imo sentio singularem quandam mihi inesse humanitatem και τήν φιλαν&ρωπίαν, sed, crede mibi, suppudebat videre quosdam sane qnam muliebriter ululare. Quos, ita me Deus amet, in ipso Trojae exci-dio si tantis tamque femineis fletibus indulgere conspicerem, non sane virtutis eos quidquam habere existimarem. Ergo fugi extemplo, tantum pudorem non ferens, cum viderem ipsos eos lamentari, quorum erat ee-teros in btmc modum flentes cobibere. Heu pietas! beu prisca sapientia! Tantisne lacrumis lugere mortem camalem, quae tantum abest, ut sit fagienda, qui vel panlum sanae mentis babeat, ut omnium periculorum maloramque unicus ас certissimus portas sit patauda? Unde illis haec opinio? Ex S. literis, dices. Sed quonam loco? Animi mortem miseram esse videre licet plus satis in S. libris; corporis mortem usquam mihi legisse explorandam esse haud sane memini, neque in philosopborum scriptis. Si ipse adfuisses. non sane temperasses a lacrumis. Sed hoc fecisses exemplo aliorum permotus, non rei dignitate. Sic adolescentia semper apud nos corrumpitur exemplis stupidissimorum virornm senum-que. О tempora! о moresl Abbas jam expiravit; plebs cursitat plorans; ego rideo et simul lugeo animo. Rideo stultitiam hominum, eandem lu-geo. Vale, roi carissime, ac te quantum potes abducere cura a corraptis-simo vulgo.

Tuus condiscipulns Gregor. S. 07-e.

Salve mea voluptas, Micbael dulcissime.

Nempe, ut ajant bomines, tantum est paradisus amoenus,

Dulciter ut solus vivere possit homo. Quidam, qnidnam sit sapientia vera rogatus,

Esse sibi socium dixit et esse parem. Sic paradisus erit sapienti quaelibet ora,

Quaelidet urbs, tellus quaelibet atque domus.

205

Наес, о mi carissime, prandens scripsi, nihil minns patiens, quam solitudinis taedium; qnod nunquam erara facturus, si in illud τών σοφών συμνκόσιον venissem. Ingenue tibi fateor homini ingenuo nihil esse gra-vius, quam opiparum convivium, praesertim nbi μωρόσοφοι primas tenent. Nunc felix sum et haec ridens post principia, ut ajunt, scripsi ad te, quem praesens praesentem spectasse ac locutus esse mihi videtur. Vale, mi anime!

Tuns συμμαθητής Γρηγορ. Σ.

68-е. (1763 г.). Επίγραμμα.

Тег tribus nt Musis olim Venus obvia facta est

Cum cupidone sno, talibus alloquitun Me colite, о Musae, cunctorum prima deorum

Sum: mea sceptra omnes diique hominesque colunt. Sic Venns. At Musae: verum in nos juris habes nil. Musae Helicona sacrnm, non tua regna colunt Carissime mi Michael! Χόρευε έν τώ χυρίφ. Duabus boris προαναστάς τών ορθρινών ευχών, et egomet mihi ομιλών, inter multas non impias cogitationes feci και τό επίγραμμα. Memini, те legisse tale inter graeca επιγράμματα, cum agerem jam in coenobio S. Sergii.Id quoniam поп subiit, meis verbis eandem sum sententiam complexus. Venustum mihi visum est in primis summumque Musarum τό άδυτον tangere ас resipere, dignumque, quod hodie cantaretnr, cum τών τρειών τών μεγάλων της οικουμένης Διδασκάλων recolimus memoriam. Ο ntinam, mi Michael, nobis quoque ad tantnm της αρετής cacumen contingat eluctari!

Ταύτα εύχεται σοι σος Γρηγόριος. Januar 30. Ubi quid in graecis vocibus, ut est, hallucinatus sum corriges me-que mones. Ουδέν τούτου φιλότερον, et nosti illud:

Χειρ χεΐρα νίπτει. 1763. die trium Sanctorum Basilii, Gregorii, Iohanni.

69-e.

Salve carissime Philomuse, Michael!

Nec tibi, mi Michael, scio, res ingrata futura,

Pullus idem portet si mea scripta tibi. Scripta bominis, qui plusquam oculos te diligit istos,

Uritur igne pio, flagrat amore tui.

206

Diligit, ardet, amat toto te corde, sodalis,

Те delectatur, diligit, ardet, amat Non mihi flore thymus, пои tam sunt Attica mella,

Quam tuus hic animus dulcis amore mei. Scribe ad nos, siquid sit amabile, si quid amicum,

Pergeque, dam vivis, me redamare tnum, At me ab amore tui dedncet nulla senectns,

Sive ego Titbonus, sive ego Nestor его— Quid pestilentius amore vulgari, id est falso? Rursum quid divinius amore Cfhristiano, id est vero? Quid est Christiana religio, nisi vera ac perfecta amicitia? An поп Christus χαρακτήρα suis imposuit mutuum amorem? An поп amicitia omnia conglutinat, aedificat, creat, quemad-modum inimieitia diruit? An поп Deus αγάπη dicitur apud dilectissimum discipulum suum Ioannem? An поп mortuus animus vero amore carens, puta Deo? An поп oinnia dona, quin et ipsae angelicae linguae nihil ■ sunt sine caritate? Quid fundat? Caritas. Quid creat? caritas. Quid con-servat? Caritas, caritas. Quid delectat? Caritas, caritas primum et me-dium et postremum, α και ω, breviter ut illo claudam:

Α te principium, tibi desinet... Sed avocat graeca campana. Vale carissime Michael! Graeculus tuus peramanter est а me exceptus. Tuus Gregor. Sabbin.

70-e.

Salve, mi Michael, Amice carissime!

Jam mibi quoque ό σκορπίος aculeum intentat ictumque meditatur. Sed quid ego поп lubenter debeam ferre, modo tibi tuique similibus quoquo modo prosim incitans ad elegantiores illas Musas? Et praeclara-rum ea est natura rerum, ut quo magis impediuntur, vehementius inci-tentur, veluti nobilissimum durissimumque μέταλλον, quo magis injecta terra atteritur, eo pulchrius enitescit Reprimit improbitas ac oblucta-tui\ ut hoc magis mihi lubeat. Porro icti a scorpio, scis, quo φαρμάκψ utuntur? Eodem scorpio atterunt vulnus et efficacissime praesentissi-meque sanant Unde in India, ubi scorpionum cubicula velut apud nos cimicum plena, ajunt super mensam semper paratum stare vas, in quo scorpii oleo innatant propter repentinos ictus medicandos. Quod jam ante annos 10 audivi. Ceterum qua parte me aculeo ferire parat, coram dicara. Neque enim toti ictui patemus, muniti durissima testa innocen-tiae, ac intra hanc contracti. Qua igitur parte petit? Illa qua solet ca-nis, qui scipionem mordet, viatorem laedere поп valens. Ridebis, ubi dicam, id quod audivi post sacram vigiliam domi. Ergo mihi cum talibus

101

monstris, dum vivo, est pugnandum? Sic est, cariss. Vita enim nostrum Christianorum est militia. Sed si ipse Hercules non sum, at vero Chris-tus nobis multorum instar τών ηρώων, sub cujus vexillis militamus. Vale, mi carissime! καϊ γραϊκάς μούσας μετά της Αρετής φίλει.

Tuus γνήσιος Γρηγ. Σαβ. Accipe, mi amicissime, quod heri didici inter culloquendum a Rss. emditissimo nostro Praefecto, cum sermo iDcidisset de improborum machinatione. Est autem carmen δίστιχον τοΰτο.

Μήτε δόλους ράπτειν, μήτε ' αϊματι χείρα μιαίνειν,

Ψεύδεα μή βάζειν, και έτήτυμα πάντα λέγεσθαι.

Neque dolos suere, neque sanguine manum polluere,

Mendacia non dicere, et vera omnia dicere. Quod iios versiculis reddidimus sic:

Ne fabricato dolos, nec sanguine pollue dextram,

Vana loqui fugito, veracia dicito cuncta.

71-е.

Cariss. Michael, fortis esto!

Natatorem tuum δήλιον vix adminiculo lexici intellexi. Proinde par pari retulisti, id est άντι αινίγματος aenigmate percussisti. Sed quid tuus velit sibi carcinus? an poeta est tam perspicuus, quam in narrando ό πίθηκος; sed aliquid inaudivi de illo et te et me. Dixi Rss. P. Praefecto. Risit satis. Tu quid? nonne despondes animum? Ego vero mihi vehemen-ter gratulor, quod tam χαχίστοις displiceo.

Crede mihi laus est displicuisse malis. Sine ringantur, rumpanturque, tu tuam viam hoDestatis pertinaciter urge, cetera ne pili quidem facito, ac tanquam ranas palustres contem-nito. Si sese ipsos oderunt et quotidie occidunt, quid postulas, ut aliis bene faciant? Nihil illis miserius; et tu beatus es, quorum improbitate abutitur ό θεός ad tuam utilitatem. Fortassis пои tam libenter nostra uteremur familiaritate, si nihil per illos esset impedimenti. Naturam quo magis sistas, plus incites. Vale χαι άνδραγάθεε. Σος Γρηγώριος ό Σαβ.

Ubi veneris aenigma praesenti solvam.... Heus! parce valetudini; quid a mensa curris mox ad stu—(обрѣзана строка).

72-е.

Salve mi Philomuse dulcissime! Micbael!

Gaudia pelle, Nubila mens est

Pelle timorem, Vinctaque frenis,

Spemque fugato, Haec ubi regnant.

Nec dolor adsit.

102

Hi versiculi Boetii cujusdam philosophi Romani, ni fallor. Affectus est morbus animi, graece το πάθος. Morbus, ut arbitror, est, cum in corpore intemperies est quaedam facta ex male temperatis elementis; cum videlicet aut ignis aut terra praevalet aut utrumque; hinc nasci-tur exasperatio, graece ό παροξυσμός. Nam si justa sit elementorum συμμετρία, tam placide pacateque intus moventur omnia, quam in horo-logio integro artificiose constructo eo, quod Graeci vocant αύτόματον. Nam κλβψάδροι et solaria horologia, quale in nostri area collegii videmus, non dicuntur αυτόματα. Ab his physicis transeamus ad metapbysica, id est imisibilia aut spiritalia sive Divina. Ad eundem hunc modum affectus atrimum nostrum exagitat et commovet. Hinc saepe apud Latinos ira, timor, cupiditas caeterique affectus motus nominantur. Fortunatus ille, qui motibus his vacuus est. Nam talis tranquillitatem seu quietem animi habet, quam ό χύριος carissimis suis discipulis donat: ιίρήνψ τήν εμήν οίοωμι υμΐν. Proximo loco est ille, qui cum his strenue pugHftt ac velut equos ferocissimos moderatur freiio rationis. Gaudes, quod dives es? Aegrotus es. Quod nobilis es? Aeger es. Times mortem? ob bouas res infamiam? Panim vales animo. Speras melius te cras victurum? Infirmaris. Ubi enim spes, ibidem, timor morbus et c. Ergo, inquis, cum stoicis postulas tu sapientem prorsus άπαβέα esse? Imo ѵего ВІС stipes erit, non homo. Restat igitur, ut ibi sit beatitudo, ubi moderatio non ubi affectuum vacatio. An non Paulus habet suum τόν Σκόλοπα colaphi-zantem ipsum? Et Deus in aurae quidem sibilo, id est levi commotione, tiansit Heliam. Нос etiam accipe, curas, timores et id genus Domiuo esse debere. Haec etiam μακαρίζουσι τόν άνΟρωπον. Vale, cariss. et collo-quium hoc boni consule!

Tuus in Domino totus Gregor. Sab. 73-e.

Salve thesaure margaritonmi sophisticoruin!

Сши auimbarma sunt carnalibus loDge potiora cumque tu philo-sohia illa πανοπλία a summo vertice ad talos usque pulchre munitus. ceteros haud mediocriter territas profligasque, ego autem tuus amicus nunquam mari, quod ajuiit, guttam adspersi, id est nunquam quidquam contuli ad tuam armaturam, aliisque tantopere conferentibus ipse sum άσύμβολος, visum est tentare, possimne ego quoque, hoc in genere plane asinus ad lyram, vel paulum inservire ac gratificari. Accipe igitur quan-dam ratiocinandi furmulam dictam sophistis αύξομένην, id est augescen-tem. Ea est.haec:

Quam quis mutuo pecuniain sumpsit, eam alius solvere non debet pro eo; ego autem a te imberbis sumpsi, et nunc per quinquennium

208

factus sum alius, utpote barbatus: ergo... Quodsi barba, ut fortassis dices, essentiam rei non mutat, quae est invisibilis, accipe hoc modo:

Iudaeus cum essem sumpsi aurum mutuo, ergo factus Christianus non debeo solvere. Syllogizo sic:

Mutata essentia, plane fit ex uno τω esse aliud; sed cum essentia sit invisibilis et proinde spiritus, spiritu autem Christiamis in totum immutatur atque alius fit: ergo qui Iudaeus sumpserat, non reddet factus Christicola. Sed videris mihi me cum centum centuriis bisulcarum tua-rum distinctionum adoriri; proinde Thrasonem Terentianum imitatus non post-principia, ut ille, cavebo, sed in angulum me abdens haec timidi Poloni more in te erainus jaculor... Vale α των σοφιστών. Lophistarum asinus Gregor.

Молчаніе должно нагородить. Посилаю вамъ новую мою пѣсню. А вотъ она (затѣнъ слѣдуетъ стихотвореніе „Бездна бездну призываетъ", которое приведено было нами выше, а послѣ него приписка слѣдую-щаго содержанія):

„Наес cantilena поп est quidem grandis lapis, sed plane pusillus lapillus, поп inutilis ad aedificandam tamen pietatem. Habet certe scintillam intus; поп omnino caret acie ad excindendas carnis cupidita-tes, et aliquantum similis iis silicibus, quibus olim apud ludaeos fiebat circumcisio. Adhaesimus mundo, immersi sumus carni, intricati τοΤς σοφισμασι τοδ διαβόλου. Verum si saepius tentemus, est spes fore, ut ali-quando eludamus sursumque exsiliamus для насищеніа".

О істинной вашей ко мнѣ любвѣ не сумнюся, что она желаетъ о нынѣшномъ моимъ знать обращеніи. Моя теперь rusticatio въ Курежѣ. In solitudine поп solus, in otio negotiosus, in absentia praesens, in jactura integer, in tristitia pacatus. Вы всіо понимаете, развѣ in jactura sint: id est ростерялся; повѣрте, толъ нечаянной вихоръ вихватилъ меня съ Бупянскихъ степовъ, что кромѣ ютви да бурки кирейной ничего не взялъ. О этой бурѣ послѣ поговоримъ. Α negotiositas моя вся состоитъ.. да вѣдь вы жъ знаете... въ борбѣ съ скукою. Еслибъ кто посторонній сіе начиталъ, безъ сомнѣніа сказалъ бы: чортъ тебѣ впноватъ, если доброволно всѣхъ дѣлъ убѣгаешь.

Смѣшніи мнѣ, душа моя, эти умишкы! оны не разсуждаютъ, что бѣсъ скукы подобенъ да и есть онъ внутренной вихорь, кой тѣмъ

74-е.

Мой любый друже! Михайло Ивановичъ! веселись во Господѣ!

75е.

Вселюбезпѣйгаій друже, Михайло Ивановичъ!

209

бурнѣе пориваетъ, чемъ леггаое перо или очеретпну схватить, и чѣмъ далѣй за легкость свою подаіотся ему, тѣмъ безпокойнѣе станетъ въ то время, когда імпетъ по імпетѣ стремителнѣе раждается разсѣкая какъ прахъ, и обращая безъ конца какъ листвіе вожделѣнія дуты волнующейся и неутвержденной. Что жъ это за лѣкарство? Да и кромѣ того оны тол ко по тихъ мѣстъ разумѣютъ скуку, пока она насъ принуждаетъ mutare terras alio sole calentes, и желая уврачевать совѣтуютъ (ut Horatius tuus ait) multa jaculari brevi aevo. Atque isthuc ipsum est torqueri hoc daemone. И что есть скука, развѣ неудовольствіе? Кольже она вездѣ по всемъ разлилась! поп satisfacit tibi tua doctrina? habes hunc Daemona. Male me habet, quod parum sum Musicus? quod parum latidor? patior plagas et co!aphizor. Quod jam sum senex? Quassor, ni boni consulo. Irascor propter improbitatem inimicorum et obtrectatorum? Noh illi, sed Daemon me inquietat idem. Quid mors, paupertas, morbi? Quid quod ludibria omnibus sumus? Quod spes evanescit in posterum? His omnibus an non misere anima tanquam venti labro quodam sublata ac turbine exagitata quassatur? Вотъ, душа моя, какъ я разумѣю скуку, а не то толко, что вселюбезнихъ моихъ разговоровъ не наслаждаюсь. И что блаженнѣе, какъ въ толикой достигти душевной миръ, чтобъ уподобитнеъ шару, кой всіо однаковъ, куда нп покоти. Я тебѣ, другъ мой, говорю, что нѣтъ сего божественнѣе и премудрѣе разсужденія, и вопію съ твоимъ тезкомъ, сей шаръ держащимъ: кто яко Богъ?

Вашъ вседоброжелателній Гр. Сковорода. 25 іюня 1767. Любезному Николаю поклонъ.

76е.

Excerpta Philologica. ertendi quomodo auctores in vemaculam.

Si singula verba Latina iisdem germanicis exprimeres, ineptus fueris. Aliter enim Latinus, aliter Germanus de una eademque re loquitur. Ex. gr. apud Terent. aut equos alere, aut canes ad venandum. Hic si equos alere convertere velis „pferde nuhren", redderes quidem significationem verbi alere, sed a germanica loquendi ratione et consuetudine propria recederes; Germani dicunt non ein. pferd Dahren, sed ein pferd balten. Itaque cum ex latino interpretamur aliquid, semper ad usum et proprietatem linguae respiciendum est, non latina vocabula tantum et verba, quod notent aut significent, consideranda. Bucbnerus partis 2 epist 28.

Literae ad Theologiam aut aliud genus sapientiae prosunt. Quo majores profectus in literarum feceris studio, eo felicius olim in Tbeologia aut alio sapientiae genere te processurum, idem ibidem.

210

Autores non multi, sed optimi legendi ac relegendi. Sed ordo, sed delectus habendus; neque tam multa, quam optima et multum legere oportet. Nisi conficias dentibus cibum, parum aliraenti conferet, integer enim transmittetur; ita nisi premas autores, eorumque lectioni inhaereas «t immoreris, nunquam in succum vertes et sanguinem.

Autores, qui primum legendi.

Ipsi Latini etiam, imo Romani, optimum omnium dicendi magistrum (Tullium) habuerunt. In eo praecipue nunc commendo tibi dialogos de amicitia et senectute, item de officiis libros, tum orationes pro Archia, Marcello, Ligario, Dejotaro, tum quas in Catilinam scripsit Ex illis enim puram illam et incontaminatam Latini sermonis facilitatem et elegantiam hauries, quae fundamentum sinceri styli ac incorrupti. Quo etiam faciet Terentii, Plauti, Nepotis et Caesari assidua lectio, unde omnis lascivia orationis atque inanis granditas abest Idem ibidem. Paulo post: sepone illum (Persium) igitur, atque hanc operam Virg. Horat. Ovid. E quorum numero пес excludendus Claudianus est, disertiss. oris suavissimique Poeta, ex cujus carminibus plurimum sane ad omne scriptionis atque materiae genus proficies. Hunc igitur in sinu, in oculis, quin animo potins atque memoria ferre memineris, et quantum potest, ad ejus rationem te penitus fingere.

Excerpendum esse legentibus. Post cibum saepe, quem interdiu levem et facilem veterum more sumebat, aestate, siquid otii, jacebat in sole: liber legebatur. adnotabat, excerpebat; nihil enim unquam legit, quod поп excerperet. Plinius rninor de avunculo lib,—ep.—(lib. 3, ep. 5 § 10).

Excerpendi modus. Tres aio faciendas classes, et snum cuique indicem assignandum, quicquid enim notatu dignum videtur, aut in Lemmata aut Adversaria aut in Historica excerpenduin.

1. Priraa classis Lemmata. Huc spectat, quicquid historia поп est, et fuse поп exscribitur, sed annotatur tantum auctor liber caput et c. additis subin.de voculis seu clausulis: hic breviter, iste fnse, ille optime. Huc praecipue spectant virtutes, vitia, onmiaque alia, quae in familiarem sermonem adduci solent. Ex. gr. Coelum, sidera, meteora; item beatitudo, elementa, animantes, arbores, montes, borologia, musica.

2. Adversaria, Huc enotandnm quicquid historia поп est, sed tamen (nota discrimen a priore) paalo fusias exscribitur. Huc referuntur potissimam ritus prisci, epitaphia, descriptiones insigniores, sententiae vel dicta uberius explicata, rara, admiranda, nova vetera. Si tamen haec, nt dixi, поп sint historiae, et plusculis verbis excerpantur.

211

3. Historica. Huc congeres, qaicqnid historia est, vel (ut pueri loqutmtur) exemplum, sive id fusius excribatur, sive non. Tribus his classibus, triplex accommodandus est index in libro separato.

Duo sint quaterniones chartae complicatae in quarto, ut bibliopolarum officinae loqnuntar, sibimet inserti, habeantqne latiores panlo margines; his praefige titulnm lemmata. Ubi duos quaterniones illos impleveris, alios illis atque alios appone, prout multum excerpseris. Ita haec res in infinitum potest crescere sine ullo chartae dispendio. Titulos Lemmatum nulla ordinis ratione babita snbjunge, exempli gratia:

De his Caesar Baronius tom. 2. an. 253. numero 8. et anno 254, num 55. Thamuz idoli concavi ocnlis infnsum plumbum et accensus intus ignis, ut idolum flere videretur. De lacr. Cbrisost. bom. I in epiphan Domini. Eleganter dictum: nimium risus pretium est, si cum probitatis impendio constat. Inliana virgo martyr rognm lacrumis extinxit. Marcellus expugnatis Syracusis flevit Valer. 5. 1... Iulins Caesar illacrumavit capiti Pompei hostis. Ibidem. Lacrymae oratio sunt efficacissima. Maldonatus in cap, 2 Ioan. De Xerxis Lacrumis Valer. lib. g. cap. 13. Lacrumae viduarum ex oculis in coelum subsiliunt. Ecclesiast cap. 35. ver. 17 illustris locus, Homo cum primum plorat, vigilat; cum primum in cunis ridet, dormit Candanus lib 8 de rerum varietate cap. 43 prope finem.

Descriptio fusior lusciniae apud Tullium aviculae plataneae de natura Deoruin; verbo montium, fluminum, operum omnium et с prolixior exscriptio, epitaphiorum; a lemmatibus eo differunt, quod in Adversaria referantur res illae, quae paulo fusiorem secum explicationem trahunt, uti esse ritus priscos epitaphia, virtutes, vitia, conscientia.

Quicquid ad historiam sacram, profmiam, veterem, novam, Latiam, Graecam, barbaram, huc spectat. Ut titulus: Fortunae ludibriura. Alvarus Luna ab humili fortuna ad summum pervenit; in praeccps eum ambitio dedit, nil ei ad regtmm praeter nomen deerat. Tandem bona ejus omnia occupata, ipse majestatis damnatus mula ad supplicii locum vectus est. In medio foro theatrum, in eo crux alta, et geminae faces, tapete substrato. Luna conscendens locum, crucem veneratus, annulum signatorium et galerum puero amanuensi dedit; proximae felicitatis cum praesenti fortuna comparatio inimicis etiam lacrumas excusserat. Erat uncus ferreus sublimi ligno confixus. Rogat carnificem, quem in usum

Lemmata qui sint facienda.

Lacrimae et quidquid ad illas.

Adversariomm exemplum.

H i s t о г i с а.

212

paratus esset? ille, ut sejunctum a trunco caput imponatur. Subdit Alvarus: post mortem de corpore facito quod lubet; viro forti mors turpis esse non potest, nec immatura. Simul diloricatis tunicis iiitrepide caput securi subjecit an. 1458.

Triginta annos ita in aula dominatus est, ut nihil nec majoris nec minoris rei, nisi eo arbitro gereretur; ita ut nec Ioannes III, Rex Castellae, vestem mutaret eo non consio. Truncus in theatro relictus, pelvi juxta posita ad colligendam stipem, qua sepeliretur homo paulo ante regibus potentia exaequandus. Sic res humanae variant. Alvarus prioribus annis consuluit vatem: praedietum est Cadahasmum exitio fore; est oppidum hujus nominis in Hispania quod semper vitavit Luna, et significat etiam ferale theatrum, quod vitare non potuit Ieremias Drexellius in aurifodina sua Par. 2 cap. 8.

Lemma dicitur aliquando apophtegma, b. e. breviter et argute dictum.

Quibus (Musis) et originatio accedit, quae non aliunde, quam ab ipsis Haebreis petenda est. Quibus disciplina ac doctrina quaelibet, peculiariter autem ethtica, Musar appellatur. Aug. Buch. in orat. festa 3. sub finem.

Senectus mea dolet, sed sepulchrum corporis dolet, non animus. Жеиу Логову, уже совершенную, пришлю, аше Богъ восхощетъ, чрезъ Андрея Ивановича. Пришлю и Потопъ Зміинъ: et videbis, fortassis et admiraberis. Nam uterque liber, tuo nomini est consecratus, Prologos hoc aperit. Feci prologon et in Narcissum: id est, in librum: nosce te ipsum, sed iste veniet suo tempore. Sed quid hoc tandem? Quando tuam corporis domunculam videbo, in qua meus Michael habitat? Expectando defessus sum. Ceterum semper sum tecum... Плоть ничто же... Vale carisslme.

L e m m a.

Musarum vox originatione baebraicnm.

77e.

Desideratissime Michael!

Pax tibi et tuis!

Tuus et servus et ainicus

Greg. Daniel Meingard.

212

78е.

Писька Г. С. Сковороды къ разнынъ лщанъ.

(1758 г.).

Veuerandiss. in Christo Patri Gervasio Greg. Skoworoda S. B. D.

Iam iam abiturus, jam in alas te nobis librare videris. Accipe igitur symbolum filialis in te nostri amoris ac reverentiae, carmen apobaterion. Apobaterion vocant оигб тоо aitopoctveiv, quod est abire, quodque abeuntes votis bonisque ominibus prosequatur. Est quidem nostrum carmen prope rusticanum ac humi repens, utpote quod sit sermone vulgari; sed nil moror, quam sit vulgare atque ignobile, modo sincerum, candidum simplex. Reges et tyraiinos saepe inviti laudamus, sed vero amicorum longe alia est ratio. Quicquid hic dictum, non vi, non metu, sed benevolentia expressum. Iam vero ab adulatione meum quidem ingenium tam distat, quam China a Portugalia. Sed quid purgo me? num quis accusat? Quasi vero non norim aut ingenium tuum aut in me animum. Non enim quod carmen, nec quod tibi, sed quod а me, quem non odisti, ne dicam amas, sit profectum, libenter accipies. Nos quidem et hodiernum tui desideriura hac cantiuncula vel chely vel cytbara cantillanda solamur, et futurum, idque majus ex abitu tuo, minueinus, dum...

Si Dii forte dabunt ora videre tua. Sin Superis aliter visum fuerit, nos tamen memoriam tui honeste servabimus.

Accipe quo seraper finitur epistola verbo, Quo, tibi qui mittit, non caret ipse, VALE!

1758 Augusti 22 ex pago Kaurai.

79e.

Письмо къ Ѳ. А. Жебокрицкому.

Carissime juvenis! rai Theodore!

Praeter nugas hodie frustra а me quidquam expectas; primum qnod non vacat, deinde ingeninm non est in numerato, et plane baec frigide scribo, quaraquam et alioquiu quidam garrulus ad auvera haec exaranti indignantique obgannit, nec cst, qui me servet Apollo, ut Horatium а suo. Extremo crepusculo Gregoriscus nuntiavit adesse tabellionera; postridie summo mane discessurus, ego adversus meum bodiernum raorem ad lucemam duas epistolas properavi, Xam et nox moderna curta est, et oculis sublaboro. et mane surgere soleo, et cogor. Tu quid taces hactenus? Xam ego quidem scripseram ad te si occas... Si aegrotas corpore, vulgus te vocet miserum non ego. Quodsi gnaviter то отабЧоѵ curris,

213

quod ingressus es, nostro calculo beatus es. Curre, insequere, venare, investiga, dispice, prospice, quaere, pulsa, urge, sed pertinaciter, sed improbe; ut virginitas, sic regnum coeleste amat rapi. Quis languet? tu vige. Quis offenditur? tu concoque. Quis desperat? tu innitere ancorae. О fortunatum! qui ingressus est viam xoo Kopioo. At vero ille terque quaterque, qui perseveravit Sola иігорлѵт) praemium coronae accipit. Hei mihi, quam fere nulli vere serioque sequuntur fabrilem hunc filium! Iam ex iis ipsis quotusquisque pertendit? Nullus philosophus, nullus artifex tam solus tamque desertus, quam qui solus vitam aeternam docet. Hujus quidem xexxovo; gnatum mundus ridet, sophi stultum vocant, monachi sub larva pietatis oppugnaut, haeretici subdolis interpretamentis subvertunt, juvenes fugitant, senes horrent, reges opprimunt, pauperes spcrntmt, et tibi non videtur hodie ludi mirus rex iste? Sed novit ille suos, et scit, quibusnam resargit. Quis improbus vivum Шиш uon vidit? Quis autem redivivum praeter electos? о глубина up. et. c. Sed vale, mi cariss. neque enim satior.... Tuus inDoramo Greg. Skovoroda.

(На противоположной сторонѣ надпись: „любезному пріятелю Ѳедору Афанасье­вичу (?) Жебокрицкому въ Дмитровку").

Польская причта: невдругъ выстроенъ Краковъ. Мало по малу оправляйтеся отъ болѣзни; пускай болитъ тѣло. Ледъ на то родился, чтобъ таять. Но спасайте васъ самыхъ, сирѣчь душу. Яснѣе сказать, мысли и сердце ваше, владѣющее тѣломъ вашимъ такъ, какъ тѣло но­симою одеждою. Нѣтъ бѣднѣе и въ самомъ адѣ какъ болѣть въ са­мыхъ внутренностяхъ, а самые темные внутренности есть то бездна думъ нашихъ, водъ всѣхъ ширша и небесъ. Самое жъ внутреннѣйшее внутри нашея мисленныя бури и самый центръ и гавань и міръ есть нашъ то о пресладчайшее имя. Христосъ Богъ нашъ.

Воиьми себѣ! Не потому онъ въ самой внутреннѣй нашей точкѣ почиваетъ, будто упрѣлъ отъ работы и для того субботствуетъ: оставьте сію думку для младенцевъ и изувѣровъ и не потому будто онъ очень малъ какъ маковое зерно и столь узкій чтобъ не могъ распростра нится по нашимъ рукамъ, ногамъ, волосамъ, побеждать по горничнымъ сгѣнамъ по дворовымъ плетенямъ, по лѣсамъ, полямъ, по небесамъ и по всѣмъ коперниковскимъ міровъ системамъ. Оставте и сіе

22 Арг. съ Харькова.

80е.

Къ Василію Михайловичу Зембровскому (въ Харьковѣ). Изъ Гусинской пустыни февраля 2і дня 1779 года.

Милостивой Государь!

110

для сумасбродовъ и страждущихъ огневицею. Но вотъ почему внут­ренний и малъ, что невидимый есть и неприступенъ, посылаетъ же потому, что ни одна гибель и порча его недостаетъ и не безпокоитъ, но всегда и бодръ и живъ и лѣта его не оскудѣвають. Не имѣетъ ни высоты, ни глубины, ни широты вездѣ сый и всегда. А зерномъ и сѣменемъ образуется потому, что какъ зерно юоо садовъ, такъ онъ всю тварь отъ себя изводитъ наружу и паки въ себѣ сокрываетъ.

Внемли себѣ. Теперь мы нашли на бѣдственномъ житіи нашего морѣ спасительную гавань; радуйся со мною, другъ мой! Видишь ли и вѣруешь ли, что мы нашли въ неилѣ тѣлеснаго домышка нашего темнѣйшее сокровище... Ей обрѣтохомъ; чего ты плачешь, а плачешь въ таиностяхъ сердца твоего: не сіе ли огнь и червь и скрежетъ? Пускай сучья рукъ и ногъ нашихъ дряхлѣютъ и исчезаютъ! Не бойся: оно сокріется въ сѣмени своемъ, отъ куду вышло. Вить видишь, что мы нашли Авраамское сѣмья, о надеждо! и утѣха наша! И всѣхъ вѣрующихъ о тебѣ и въ тебѣ сладчайшій. Видишь правду сказано Ав­рааму, что сѣмья его вѣчное. Хочешь ли быть отъ рода Авраамья,—вѣруи въ сѣмья его: не его но Божіе. Авраамъ же и мы прахъ есмы. Сіе то Авраамъ видѣ и возрадовася и мы вѣруемъ, радуемся и хва­лимся: вѣмъ человѣка... Возвратится въ домъ твой.

Внемли себѣ. Туть плачь и проси цѣльбы. Внутрь тебѣ Божій человѣкъ, не за моремъ. Близъ господъ человѣкъ; не проси у раба отъ плоти твоея, сирѣчъ у тѣла. Плоть ничтоже, она есть прахъ и смерть, и тьма, одежда и гнилъ... Еще ли во околичнѣйшіе наружности уклонишася, тамъ то самая кромѣшная тьма, чемъ далѣе отъ чертога царя нашего, тѣмъ наружнѣйшее зло... вотъ тебѣ самарянинъ и трахтиръ, и рай, и гавань! Сѣдамо маловѣрнаго изъ бури Петра привлекъ Онъ» Тутъ ковчегъ блаженнаго Ноя успокоился. Тамо очень высоко! взнидоша вси съ Давидомъ; и полещу и почію.

И полешь и почію. Не бойся! Недалеко! одѣнь только мысли твои въ крыла вѣры и любви Божіей. А я приношу его давно уже съ. Маріею, доволенъ благою для мене частію чрезъ чуръ пребывай.

Любезный другъ Вамъ покорнвйшимъ слугою Григорій Сковорода Василію Михайловичу Зембровскому въ Харькове.

81е. Къ немуже. Изъ Гусинской пустыни отъ ю мая 1779 года. Любезный благодѣтель Василій Михайловичъ! Христосъ воскресе!

Давай мало побесѣдуемъ!.. Болишь, Лазаре!.. Боли, другъ мой, по­жалуй боли и поболи... Но боли слышь гкломъ: а души да не кос­

215

нется рука вражія! душа наша въ руцѣ Божіей да будетъ! Тѣло на то родилось чтобъ болѣть и ищезать какъ луна. А душа есть чаша, наполняемая вѣчною радостью. Смотри да не наполнится сія чаша дрождіемъ грѣшнымъ. Можно ли сіе здъѵіать? Очень можно. Взгля­ните на множество сидящихъ въ темницѣ разбойниковъ! Они крѣпчайшіе звѣрей и скотовъ по гѣлу, а сердце ихъ немощнѣе воробья, гнилѣе молію снѣденнаго порта.—Взглянтежъ опять на гноище Іовлево! Тѣло его какъ орѣшная скорлупа отъ струпа согнило, а душа или мысли въ немъ какъ благовонное зерно коріандрово, будто смир­на издаетъ благоуханіе блаженнаго веселія онаго: радости вашея никто возцетъ отъ васъ. Не даде Іовъ безумія Богу. О Господѣ похва­лится душа моя. Естли скорлупа быть можетъ здорова съ гнилымъ зерномъ, то и голова можетъ радоваться при гниломъ своемъ хвосгѣ. Не общалъ намъ Богъ нерушимаго гѣлеснаго здравія во спасеніе нигдѣ; и какъ не можетъ сего здѣлать, такъ и неизрѣченная сила его въ томъ утаилась, чтобы ему не могти сдѣлать ничего изъ тварей твердымъ кромfe самого себе, дабы мы, минувъ его, не похитили во основаніе щастія нашего коего либо идола или тварь. Презри пожалуй мвхъ твой тѣлесный. Вотъ тебѣ здравіе, кушай на здоровье:

Веселіе сердца животъ человѣку и радованіе мужа долгоденствіе. Сирахъ. Веселымъ Богъ сердце наше здѣлать можетъ: а стерво твое нетлѣннымъ сдѣлать не можетъ и безболѣзнымъ; для чего? Онъ еще поражаетъ стерво и всяку молію подверженну гниль нашу. Для чего? Будто пастырь поражая жезломъ скотину отъ болота отводить. Для чего? резону не скажу. Для чего? не можетъ никто сказать ни Ангелъ, ни человѣкъ. Для чего? А вотъ для чего! Богъ есть вышшая всѣхъ винъ вина и резонъ. Ему всѣ отдаютъ причину, а Онъ никому. Естли бы онъ отдавалъ, отчетъ, имѣлъ бы зависимость сверхъ себя, ему начало и потерялъ бы Божество. Не можетъ онъ потерять Божества. Правдали? Весьма правда!—Не можетъ же и стерво наше получить Божества, когда онъ не можетъ потерять. Нѣтъ труднѣе какъ глу­пый и ненадобный резонъ давать. Для того не можетъ его ни Ан­гелъ, ни человѣкъ сказать. Естлибъ надобно, тогдабъ можно. Естіи спрашивать: для чего Богъ стерва сдѣлать не можетъ нетлѣннымъ? Рав­но значитъ спросить, для чего Богъ не можетъ Божества потерять. Нетлѣннымъ быть и Богомъ быть есть тоже. Уже есть Богъ, каюке можно желать, чтобъ и плоть была Богомъ? два кота въ мѣху скорѣе, нежели два начала помѣстятся въ мірѣ. Когда желать сего—есть то чепуха, какже не безмѣстный вздоръ спрашивать о семъ и давать ре­зонъ? О Боже мой! коль трудное все тое, что ненадобное и глупое! Коль легкое и сладкое все, что истинное и нужное. На чтожъ намъ желать, чтобъ плоть вѣчная была? Есть безъ нея вѣчный. Да исчез

216

нетъ какъ дымъ всяка плоть, присный сей врагъ Божій и нашъ! а мы еще обожить ее хощемъ. Уже червонецъ есть (Богь драхма) на что желать, чтобъ кошелекъ былъ червоннымъ. Довлѣетъ одинъ. Но неверствіе наше не видитъ въ мѣхѣ нашемъ драхмы. Сей же стоить за стѣною нашею. Пѣснь пѣсней. О отверзи Господи очи наши! да воскреснетъ и блеснетъ намъ внутренный нашъ человѣкъ! да узримъ живаго! Да не обожаемъ діавола! Да услышимъ отъ небеснаго. Миръ вамъ!—Чего вы боитеся?—Пусть дрянь ищезаетъ! Человѣкъ есть серд. це. Миръ сердцу!

Григорій Сынъ Саввы Сковорода. (Извлечены изъ сборника пи­семъ Г. С. Сковороды, принадлежащая Моск. Рум. музею; эти два письма сохранились въ копіяхъ).

Нынѣшняя поѣздка Алексеева привела мнѣ на сердце сіи Павловскіе слова: корень всѣмъ злымъ есть сребролюбіе, отсюду выросли тяжбы, войны, отравы, убійства, воровскіе монеты, затѣи, вражды, неудачи, печали, отчаянія, страстныя піанства, саморучныя убійства... а самъ сей скверный премногихъ (вотъ что значитъ выспръ прорастающій толкуемый о табакѣ) осквернившій корень родился отъ отступленія отъ ввры, сирѣчь отъ безбожія, уничтожающаго промыслъ о насъ, сидящаго на высокихъ Отца нашего и отъ попранія предрагоцѣннаго Маргарита, сирѣчь третіе изъ десятословія заповѣди: не пріемли имени Господа Боіа твоею всуе, какъ Богь чрезъ насъ ту же заповѣдь въ нашемъ законоученіи или катехематѣ истолковалъ, которое и нынѣ предъ вашими лежитъ очима.

Изъ сихъ мыслей возлетѣло сердце мое въ дальнѣшіе думы: что таковые, презрѣвъ незыблемый щастія камень сей,—да будетъ воля твоя... уповаютъ, на себя, на свою волю и на свои хитрости и за­путываются наконецъ въ неизбѣжныя погибельныя лабиринты.

Во время оное теряютъ они всего свѣга дражайшее сокровище сіе: Миръ мой даю вамъ; Веселіс сердца животъ человѣку. Сірахъ. Сыне! храни сердце твое. Притч.

По крайней мѣрfe, можетъ быть спокойно искали погибели своей. Вотъ какъ спокойно! ходихомъ въ пути непроходны... Вотъ какъ спокойно! яко слень устрѣлснъ въ ятра...

Разсудите: не сели гѣ бѣсноватые, что бродятъ по гробовищахъ, по калугахъ, по околицахъ, какъ есть въ Евангеліи.

82е.

Письмо къ Осипу Юрьевичу (1781 г.). Любезный Государь

Осипъ Юрьевичъ!

217

Симъ бѣшенымъ кажется шутка и вздоръ сіе слово: Иже убіетъ душу свою, той спасетъ ю.

Христосъ всѣмъ бѣсноватымъ, искаженнымъ говоритъ почти одно сіе: возвратися въ домъ твой, тоже что, сыне, храни сердце твое. Простѣе сказать: Алексѣе! старайся не о корванѣ, но о спокойствіи сердца. Убій душу, отрѣжъ прихоти твои корванскія. Чтожъ то за волчцы, которые обрѣзать, и что то за душа, которую убить нужно

и пренужно? А вотъ она: не разумеете ли, яко се ну...... годящее въ

человѣкѣ не можетъ осквернити его. А вотъ оно! Прелюбодѣянія, любодѣянія, убійства, татьбы, лихоимство (вотъ и сребролюбіе).

Сіе то есть благородное убійство и истинное обрѣзаніе, ему же похвала не отъ человѣкъ, но отъ Бога; сіи то зміины сѣмена называетъ Павелъ началами, властьми и духами злобы. Нѣсть наша брань и протчая.

Если кто прямой Христовъ солдатъ и повоевалъ оныя духи, тода исполняется на немъ: сердцу веселящуся, цвѣтетъ лице. Вотъ что зна­читъ убить душу! Сіе же значитъ и крещеніе.

Измыемся... отнимите лукъ отъ душъ вашихъ. Сіе же и елеосвященіе есть—помазаніе веселіе плачущимъ. Если же кто не вернетея домой, не заглянетъ въ сердце свое и не убіетъ проклятыя оныя души, правдивѣе сказать, полка бѣсовскаго, тогда сердце отдается симъ бурнымъ вѣтрамъ, какъ лоточка и исполняется: взволнуются и почити не возмогутъ... въ тайнѣ восплачется душа ваша. О горе имъ, яко въ путь Каиновъ поидоша... и не дивно; яко не убивъ злыхъ, убили не­винную душу по пословицѣ:

Daemon in Daemona non suadet, lupus lupinam поп est. (Списано И. И. Срезневскимъ).

83е.

Любезный другъ Василь Максимовичъ

Слава человеку не оцѣненное есть сокровище. Справедливо мы дѣлаемъ, что богатство честно собранное сохраняемъ или похищенное выискиваемъ. Тажъ справедливость требуетъ отъ насъ, дабы мы чест­ными дѣлами наживали и сохраняли себѣ славу, а похищенную клеветничими кохтями опять возвратить себѣ старались. Вы, другъ мой, думаю, повѣрете, коль злобныхъ я имѣю оглагольниковъ. Если бы они обычные мнв беззаконія приписывали, сносно бы было. Но сіи немилосердники толь неограниченнымъ дышутъ на мене языковредіемъ, что кромѣ чрезвычайной моихъ нравовъ порчи, отъ нихъ проповѣдуемой, дѣлаютъ мене душегубителемъ или еретикомъ и по сей причинѣ запрещаютъ подкоманднымъ своимъ слушать моихъ разговоровъ. Сего

217

я не стерпя, сдѣлалъ краткое очищеніе, которое вамъ другу моему посылаю. Онб хотя лаятельныхъ ихъ челюсть заградить не можетъ, однакъ думаю по несколько сдѣлаеть косноязычными, дабы незлобивіи и правіи сердца меньшъ отъ сего соблазновъ претерпевали. Другъ вашъ Григорій Сковорода. Во первыхъ поговоруютъ, будто я нѣкоторымъ молодцамъ внушалъ, что сія или другая какая человѣческой жизни стать вредна и не благополучна и напротивъ того нѣкоторымъ статьямъ существенное приписалъ блаженство. Но можно ли мнѣ быть столь безумнаго и вреднаго мнѣнія? Которіи внутреннее мене спознали, тѣ довольно увѣрены, что я о семъ имѣю мнѣніе съ Максимомъ Св. Онъ говоритъ, что нѣтъ нигдѣ злости ни въ чемъ никогда. Какъ же такъ, если видимъ, что почти вездѣ одна злость? Онъ учитъ, что злость не что иное, точію тѣжъ отъ Бога созданніи благіи вещи, при­ведении кѣмъ въ безпорядокъ. Вотъ, напримѣръ: наложилъ кто на го­лову сапогъ, а на ноги шапку. Безпорядокъ золъ подлинно, но чтобъ шапка или сапоги жизни человѣческой не полезны были, кто скажетъ? А сколько я примѣтилъ, то сей безпорядокъ по большей части зависитъ на разсужденіи времени, мѣста, мѣры и персоны. Напримѣръ, въ горячій лѣтній полдень безъ достойнаго резону шубу таскать; заснулъ ли кто безвременно и безмѣрно или не на мѣстѣ, хулы до­стойна непорядочность, но не сонъ или гнѣвъ; все бо есть благое. И развѣ я не понимаю, что мудріи люди житіе человѣческое уподобили комедіальнымъ играмъ? Можно сказать, что ты этой персоны по при­роде удачно представить на театрѣ не можешь. Но льзя ли сказать, что тая или другая персона комедіи вредна, если благоразумной со­чинитель ея опредѣлилъ? И великіи персоны и подліи маски въ важ­ной сей житія нашего комедіи премудрый Творецъ опредѣлилъ. Разсуждая свойство чьей природы, могу я сказать, что ты, напримѣръ, гидливъ, жалосливъ, робокъ, лѣкаремъ или поваромъ тебъ быть не­удачно. Но когда я кому говорилъ, что личебная наука и поваренное мастерство вредное? Многократно я говаривалъ, что тебѣ или тому быть священникомъ или монахомъ не по природѣ; но чтобъ сказалъ, что священство или монашество стать вредна, никогда сего не было. Кто по натурѣ своей клопотливъ и ретивъ, такому можно ска­зать, чтобъ быть градоначальникомъ берегся, гдѣ безпрестанніи оказіи къ гнѣву и къ здорамъ. Но могу ли помыслить, чтобы своевольству людскому командиры надобны не были? Помилуйте мене! Не толь я подлаго родился понятія, чтобъ ниспуститись въ толикіи сумазброды. Многіе мене называютъ разумнымъ человѣкомъ, но такія разсужденія не могутъ прійти, развѣ въ бѣшеную голову.

Если жъ я правдолюбніи и незлобивіи сердца увѣрить возмогу въ семъ, что мнѣ кую либо стать житія существенно называть вред­

115

ною никогда на умъ невсходило и что я училъ всегда осматриваться на свою природу, кратко сказать, познать себя самого, къ чему онъ рожденъ,Гибо никого Богъ не обидилъ, теперь я тѣмъ же истинну любящимъ умамъ на разсужденіе оставляю—за сіе я хулы или хвалы достоинъ? Только покорнѣйше прошу сіе взять въ разсуЖденіе, откуду межъ народомъ такіи непорядки, смятенія и безокойства? Не оттуду ли, что многіи по пословицѣ не родились къ священству да повлизали въ ризы и не будучи грибомъ повлѣзали въ кузубъ? По сей то причинѣ дѣлается, что онихъ священство ублажило, а многихъ окаянными подѣлало. Отсюду дѣлается, что и самая подлая стать бываетъ человѣку причиною щастія, если она ему природная. Если право и хорошо всякъ свою персону представляетъ, откуда толикое смятеніе на театрѣ? Оттуду безъ сумнѣнія, что неудачно, а неудачно безприкословія отъ того, что при­роде его несогласно, ему вредно и обществу не прочно. Многіи изрядніи были бы купцы или пахари, еслибъ не принялись за против­ную ихъ природѣ стать. Иніи были бы искусніи стряпчіи, еслибъ въ монашество не встряли, въ которомъ одинъ съ природою борю­щихся большъ надвлаетъ соблазновъ, нежели пять честнихъ могутъ загладить, какъ обыкновенно бываетъ въ комедіяхъ. Вотъ мое мнѣніе и намѣреніе, для чего я всегда наставлялъ совѣтоваться молодымъ людямъ съ своею природою, чтобъ они на театрѣ жизни нашей могли наблюдать благопристойность, искуснымъ акторамъ приличную, а если кто по случаю надѣлъ маску не совсѣмъ его натурѣ приличную, дабы сколь возможно удачно въ оной и безъ соблазновъ поступалъ и чтобъ хотя по нѣкоторой части жалобы межъ народомъ и роптанія предъ Богомъ о состояніи своемъ уменьшились. Я бы самъ севодня же бросилъ мое состояніе и вступилъ бы въ иное, если бы не чувствовалъ, что хлопотливая моя и меланхоличная природа къ самой подлой при­ватной и уединенной маскъ способна, въ которой если не могу ни въ чемъ любезному отечеству услужить, то по крайней мѣрѣ всѣми си­лами стараться стану не быть никому ни въ чемъ вреднымъ.

Есть еще одна клевета важнѣйшая прочихъ поговоровъ, а имен­но говорятъ, будто я охуждаю употребленіе мяса и вина и сія есть точно ересь Манихейская, давно ужъ проклятая отъ святыхъ соборовъ. Иніи прописываютъ мнѣ и то, будто злато, серебро, дорогіи одежды и прочтая симъ подобная самими по себѣ вредными и негодными на­зываю. Се слыша смЬются ти, которіи сердце мое знаютъ. Правда, что было время и теперь бываетъ, что я для внутренней моей экономіи воздержуюсь и въ дозволенніи дни иногда отъ мясоястія и отъ вина; но потому ли лѣкарь охуждаетъ напримѣръ чеснокъ, когда велить поудержаться, если жаръ кому вредной вступилъ въ глаза? Ибо то из­вестно, что всѣ благосотворенніи отъ всещедраго творца вещи не всѣмъ

219

и не всегда бываютъ по случившимся обстоятельствамъ полезны. Правда, что я нѣкоторымъ совѣтовалъ, чтобъ они опасно поступали съ виномъ и мясомъ, а иногда и совсѣмъ ихъ отъ того отводилъ, разсуждая го­рячую ихъ младость; но когда отецъ младолѣтнему сынишкѣ вырываетъ съ рукъ ножъ и не даетъ ему употреблять оружейнаго пороху, самъ между тѣмъ симъ пользуясь, не ясно ли показуетъ, что они еще не доросли до того, чтобъ могли обладать сими вещми и обращать въ свою пользу, къ которой они и изобрѣтены? Вотъ откуду мене почли за Манихеева ученика. Подлинно всякой родъ пищи и питія полезенъ и добръ есть, но разсуждать надобно время, мѣсто, мѣру и персону и бѣдствіе было бы смѣшанное со смѣхомъ, если бы хто въ колыбелfe лежащему младенцу налилъ сосать остраго уксусу, а осьмолѣтнему мальчику рюмку крѣпкой водки. Но вернувшемуся съ охоты кавалеру или озябшему отъ многолѣтствія старику поднесъ сладкого молока? А какъ неправильно црчли мене за Манихея, такъ и не по заслугЬ моей и за богатствоненавистника и человѣконенавистника, т. е. бѣгающаго людскаго сообщества почитаютъ. Когда Богъ опредѣлилъ мнь въ подлой маскѣ обращаться на театрѣ, то уже должно и въ уборѣ, и въ обращеніи съ достойными людьми наблюдать благопристойность и всегда помнить свою предъ другими ничтожность. Сіе я самъ наб­людать стараясь, и прочимъ тожъ дѣлать совѣтовалъ и отсюду попалъ въ оклеветанія, отъ которыхъ если помощію благоразумныхъ и милосердныхъ сердецъ хотя по некоторой части освобожденъ буду, то невинность моя безопаснѣйшею отъ сихъ немилосердныхъ угрызателей здѣлавшися латвѣе исполнить возможетъ заповѣдь Господню: любите враги ваши и пр.

(Извлечено изъ сборника писемъ Г. С. Сковороды, принадлежа­щая Моск. Рум. музею; оригиналъ).

84е.

Стефану Никитичу Курдюмову (въ Харьковъ, изъ Изюма

1784 г. j янв.)

Изюмъ, 1784 г. Генв. 5 дня.

Любезный благодѣтель

Стефанъ Никитичъ Радуйтеся въ Новый годъ!

Cum tota tua domo et familia in Domino Iesu Christo. Нынfe скитаюся въ Изюмѣ. Скоро чаю возвратиться въ моя присныя степи, аще гдѣ Господь благоволитъ. Уже пройщла половина зимы, а тулубчикъ вашъ коснитъ. Аще угодно Богу и вамъ пришлите чрезъ Троф. Михайловича, аще же ни, Господня воля да будетъ! По

117

крайней мѣрѣ пришлите маленькій внутренній замочекъ, каковы бываютъ въ гусляхъ. Артемію Дорофеевичу нижайшій поклонъ. Поклонитеся и Якову Борисовичу. Mittat mihi primam et ultimam chordam in violam, ut vocant, saltem ultimam. А сыну вашему вотъ что:

In stadio. currunt multi: et victoria paucis.

Paucis musa favet, plurima turba studet. Navigat ille miser, qui portum tangere nescit. Navigat ille bonus, si cui KephaDeus. Кефа или Кифа, еврейское имя Петру Апостолу дано. По звону значитъ каменную гору и гавань. По силѣ же своей значитъ истин­ной премудрости ключи и входъ оный: исходы мои исходы живота... и внійдетъ и изыйдетъ и пажить обрящетъ. На камень вознеслъ мя еси. Кефа же гречески гласитъ Петра, полски скалы. Въ силу сію Павелъ: сицс юните да постіините. Тутъ почила Ноева голубица оная: кто дастъ мнѣ крилы... Сіе то есть новая земляне мертвыхъ, но живыхъ людей. Я ублажая васъ новымъ годомъ, желаю отцу со сыномъ достигнуть сея блаженныя страны со оными насельниками: блаж. кротціи, яко тіи наслѣдятъ землю. Я издали взирая на сію землю, гавань, гарецъ или герецъ, очима вѣры какъ зрительною трубою, что на обсерваторіяхъ астрономскихъ, всѣ мои обуреванія и горести симъ позорищемъ услаждаю, воспѣвая нѣснь Аввакумову.

На стражѣ моей стану и взыйду на камень На Сіонъ юру взыйдетъ блаювѣтствуя Іер. и пребывая васъ любезнаго моего благодателя искреннимъ слугою

Гр. Сковорода. (Списано И. И Срезневскимъ).

85е.

Къ неизвѣстному. (съ 1785 г.).

Духъ велитъ мало съ тобою побесѣдовать, давъ къ сему случай 4 и время. Обѣщался еси ты меня посѣтить, но и письменно не воззвалъ еси ко мнѣ и не раздражилъ къ отзыву. Скажи мнѣ, друже, здравъ ли ты? Не вопрошаю о тѣлѣ. Не потерялъ ли ты деселѣ самого себя? Т. е. мыслей твоихъ и сердца твоего. Мысли и сердце со мною нынѣ, отвечаешь мнѣ. Вѣрю. Сіе же то и бЬдство есть. Не могу разлучитись отъ того, что всегда мучитъ и зжетъ и въ семъ ли есть горькій источникъ и присно текущій вѣчныхъ мученій; не сія ли есть истин­ная гибель? Погубить самого себя, убѣжать, потерявъ себя. Тако ниже избѣгнути бѣдъ, яко бѣдство, аки удица внутрь сердца увязла, сердце

221

же всегда съ человѣкомъ и оно то есть человѣкъ, се есть едино ис­тинное несчастіе—смерть люта и адъ; не помышляйте, что несчастіе внѣ; въ васъ и въ насъ входящее извнѣ не сквернить человѣка. Для чего же равно обратно не сказать—приходящее извнѣ не обезсчастливитъ? Гдѣ же и откуду? Исходящее отъ сердца. Та суть сквернящая. Ви­дишь, что внутрь насъ счастіе и несчастіе; кое же есть знаменіе спокойнаго и блаженнаго сердца? Тоже что здравія тѣлеснаго. Вкуси пищу, вкушаешь сладко, спитъ и обращается вездѣ весело. Вотъ Па­велъ означаетъ здравіе сердца: радуйтеся непрестанно, о сей радости молитеся, о всемъ благодарите. Если такое сердце еси, тогда ты не ветхи еси человѣкъ и не гробъ повапленный, но цѣлый, не тлѣнный и но­вый; радуйся убо, въ новый годъ желае тебѣ твой другъ Григорій Скаврода. Маначиновка, марта 6 дня.

Любезная душа моя! Радуйся, веселись дерзая; миръ тебѣ да будетъ ввѣкъ.

Благодарю благому сердцу за огнедухновенное отъ тебя письмо твое, а безъ него вся мнѣ вселенная въ даръ приносима, не только твоя юфта не мила. Внялъ ли ты сему Павлову слову; васъ ищу, не вашихъ имѣній. Хвалитъ тебя благій во мнѣ духъ мой, что постоянствуя въ любви и къ нищему моему странничеству обличилъ, яко ты..., т. е. краеугольнаго каменя вижу, что и самъ ты не искалъ во мнѣ ни моихъ ни плоти и крови, но того единаго, о коемъ писано: слыша израиль Господь Боіъ твой посредѣ тебе—держися убо сего царствующаго въ насъ краеугольнаго каменя и кифы, сей среди насъ камень есть прибѣжищемъ для всѣхъ, да ищетъ міръ инде себѣ по­мощи и утѣшенія, да волнуется во всемъ мірномъ потокѣ, себо есть вся тварь, есть ледъ и вода непостоянная, но она есть основаніемъи надеждою людямъ безсердечнымъ по писанному: рѣка текущая основаніе ихъ; ты же, о человѣче Божій, бѣгай сихъ, держися любви; вся преходятъ, любви же никогда, вся тебе оставить, кромѣ любезнаго, внутрь тебе сущаго, се: сей стоитъ за стѣною нашею, въ тюрьмѣ на­шей онъ свѣтъ, если возволнуется море, если воззыграетъ плоть и кровь, естли возвѣютъ смертнаго страха волны, не бѣги искать по­мощи по улицамъ и по чужимъ домамъ, вниди внутрь тебе, мимо иди, плоть и кровь твою пройди всю тлѣнь и дрянь; вотъ тебѣ спаситель­ная пасха, остави всю гибель, поколь даже доидеши туда, дондеже пришедши ста верху, идѣже бfe отроча; и бысть въ мірѣ мѣсто его; онъ отроча тѣмъ, что не старѣется, но послѣ крѣпости есть ветхи деньми Сампсонъ, кричи, вопи, стучи, буди; онъ честолюбивъ хочетъ,

86е.

Къ неизвѣстному.

222

чтобъ мы его просили и будто спитъ, да научитъ насъ наша бѣда горе, гдѣ искать его; сей то проженетъ тебѣ твои филистимы, запретивъ моръ и вѣтрамъ. Докажемъ надѣяся на сію гавань, что ты правдивый сынъ... яже есмь... или Варсава, т. е. сынъ мира, нашедши въ смерти моей истину, во вѣки пребывающую и на ней съ Ноевою голубицею упокоющійся безпечно, да исполнится слово Исаино: прозовешися здатель оградъ и стези твоя посредѣ упокоиши. Другъ твой Варсава.

Простите мнѣ ту дерзость, съ которою осмѣливаюсь я утруждать васъ немного важнѣйшею вещію, коя вамъ только омерзѣніе ко мнѣ въ сердцѣ вашемъ почтется; но когда бы дозволено было мнѣ отъ васъ изъяснить, яснѣе весь тотъ предметъ, который побудилъ меня пред­стать теперь предъ ваше лицезрѣніе, то бы я думаю великое затруд­нение было бъ дать мнѣ на оной милосердное рѣшеніе, а сверхъ бы того увидѣли, что немного важнѣйшія вещи иногда бываютъ не безъ полезной пріятности, а при томъ по истинѣ признаюсь я,—что не осмъѵіился бы я болве прибегнуть подъ ваше покровительство за тѣмъ, что вы меня въ 1й разъ изволили предъ собою видѣть, потому что вашъ обыкновенно кроткой духъ, мудрость и правосудіе рождаютъ во мнѣ нѣкоторую боязнь въ тѣ самыя минуты, когда подумаю я предъ вами предстать и не знаю, отъ радости ли сіе происходить, что вы мнѣ милосердное рѣшеніе пожалуете, или (отъ) того, что лишусь на вѣки моей надежды двлать моему отечеству пользу сверхъ мѣру пре­восходимую.

Хорошо: енесемъ вмѣстѣ и поставимъ будто картину возлѣ кар­тины страхъ Божій и вѣру во Христа, чтобъ усмотреть, великали межъ ними рознь: страхъ Божій—бояться Бога, вѣра Христова вѣруетъ въ негожъ, страхъ—боясь Бога любить его и вѣра вѣруя на­деяться и любить.

Страхъ Божій бояться вездѣ сущаго, вѣра вѣруетъ въ Творца, вся исполняющая, страхъ боится невидимаго, вѣра не видя видитъ того же. Страхъ Божій даръ отъ Господа (Сирахъ 133), вѣра есть даръ Божій (Ефес. г. 2); страхъ Божій уповаетъ на Бога, вѣра уповаетъ на Христа. Страхъ Божій въ Бозѣ какъ на камени и вѣра во Христѣ; камень есть онъ же (Кор. гл. ю, с. 4). Страхъ Божій есть верхъ и цвбтъ щастія, вѣра спасаетъ щастіе и спасеніе (тоже гл. и,

87е.

Къ неизвѣстному.

88е.

Къ неизвѣстному.

223

ст. 6). Страхъ Божій есть вѣнецъ мудрости, вѣра есть символъ лонгусъ и печать христіанъ; страхъ Божій ведетъ въ землю обѣтованную, вѣрою преидоша Чермное море (Евр., гл. и, с. 29). Страхъ Госпо­день прилагаетъ дни (Притчи, гл. ю, с. 27). Вѣра во вѣки стояти будетъ (Сир. гл. 40, с. 12). Страхъ Господень источникъ жизни (Притчи гл. 14, ст. 26). Вѣрою праведникъ живъ будетъ (Аввак., гл. 2я, ст. 4). Страхъ Господень отгоняетъ грѣхи (Сир. гл. і, ст. 21). Вѣра исполняетъ заповѣдь (Іоан., гл. 3, ст. 23). Страхъ Госпо­день, боясь Бога, вѣруетъ въ него; вѣра, вѣря Господу, боится его. Страхъ Господень возвѣщаетъ миръ (Сир., гл. 1). Вѣрою оправдившеся, миръ имамы къ Богу. Какъ можетъ вѣровать Богу, не бояся его? Какъ можетъ боятися не вЬруя? Богъ и Христосъ есть одна воля Божія и заповѣдь Христова есть одно. Видно жъ, что вѣра и страхъ Божій есть тожъ одно. Страхъ Божій есть то(й) духъ Божій въ человѣкѣ, исполнить его духъ страха Божія (Исаія, гл. и, ст. 3). Вѣра Христова есть тоже внутрь духъ Господень, имуще той же духъ вѣры (Кор., гл. 9, ст. 13). Богомъ бо намъ Бога и духомъ духа видимъ, Отецъ насъ влечетъ къ Сыну, сынъ къ отцу. Но отецъ въ сынѣ и сынъ во отцѣ. Страхъ Божій въ вѣрѣ, а вѣра въ страхѣ. Страхъ Божій есть внутреннее свидетельство о сыне его. Вѣра Христова есть наружное предъ человѣки доказательство. Отецъ его— лежащее какъ камень монументъ свидѣнія. Естли кто вѣруетъ, ка­мень свидѣнія конечно имѣетъ страхъ Божій внутри, а уничтоживый внутреннее свидетельство лживымъ Сына Божія почитаетъ. Вѣруяй говоритъ Наперстникъ въ сына Божія иматъ свидетельство въ себе, а не вѣруяй Богови лжу сотворилъ есть его (гл. 5, ст. ю).

Естли бы кто мене спросилъ, какимъ образомъ наследовать страхъ Божій, я бы ему отвѣтствовалъ съ Сирахомъ сыномъ: возжелѣвъ премудрости, соблюди Господеви и Господь подастъ премудрость и страхъ Божій одно. А естли опять спросишь, коимъ путемъ достиг­нуть вѣры, невидимое величество Божіе видящей, или какъ Павелъ говоритъ обличающей, т. е. предъ лице стоящей, скажу тебе со Іоанномъ: всякъ соірѣшая не видѣ ею, не позна ею. Спроси жь теперь мене, коимъ способомъ получить наслѣдіе дражайшихъ заповѣдей. Отвѣчаю съ Давидомъ: блаженъ мужъ бояйся Господа, въ заповвдяхъ его восхошетъ зѣло. Видишь что къ помянутымъ двоимъ при­совокупляется, а сіе тріе суть едино—страхъ Божій и вѣра Христова и животворящія заповвди. Страхъ Божій и вѣра побуждаютъ къ заповѣдямъ, а духъ заповвдей вершитъ двойцу. Страхъ Божій глава и начало, вѣра Христова нива и зерно, и сладчайшія запо­веди суть животворящимъ плодомъ райскаго древа; еже плодъ свой даетъ во время свое. А мы при свидетельстве каменя библіи

224

страхъ божій и вѣру Христову, въ одно поставили, а Давидъ страхъ божій вмѣстѣ съ заповѣдьми ставить; страхъ Господень есть судьбы Господни истины; кто дерзнетъ отъ божественной двойцы нераздѣльной отделить безсмертнаго божества сокровище—заповѣди божіи? Они плодъ, совершеніе и окончаніе всему, конца неимѣюще, а конецъ начало все одно. Богъ всему начало, Богъ средство, Богь и конецъ всему, ничто не можетъ отъ Бога родитись лучшее какъ онъ самъ; тѣмъ то онъ и Богъ, что лучшій всего. Что жъ ты мнѣ сыщешь лучшее заповѣдей? Гдѣ, на небеси или на земли? Когда, въ сей ввкъ или будущій? Право я и самъ хотѣлъ бы ихъ оставить, естлибъ что лучшее онъ нихъ съискалъ, но не могу затѣмъ, что не хочу и затѣмъ что не могу. Сей есть Богъ мой, рай и животъ веч­ный. На пути свидбній твоихъ насладихся, яко о всякомъ богатствѣ наслѣдовахъ свидѣнія твоя въ вѣкъ, яко радованіе сердца моего суть. Скорби и нужды обрѣтоша мя. Однакъ заповѣди твоя—поученіе мое. Боящіися тебе узрятъ мя и возвеселятся, яко на словеса миръ многъ любящимъ законъ твой; во вѣкъ не забуду оправданій твоихъ, яко вразуми мя и научуся. Есть же и другого рода страхъ Божій: онъ не веселитъ, но мучитъ, не ублажаетъ, но погубляетъ, не животъ душѣ, но смерть люта. Онъ называется безбожничій и рабскій, а живеть въ двоихъ сортахъ людей однимъ жребіемъ. Гово­ритъ Давидъ: рече безуменъ въ сердцѣ своемъ; о второмъ сынъ его Христосъ: всякъ соірѣтаяй рабъ есть грѣху, 1й сортъ не признавая за господина войну ведетъ противъ Божіего стана; 2й признаваетъ, не боится какъ мучителя, не какъ отца; противляяися волѣ его—се живущіи по слѣпотѣ своея, вотъ страхъ ихъ. Бѣгаетъ нечестивый, никому же гонящу (Притчи); неправедный же волнуются и почити не возмогутъ и тамо убояшася страха, идѣже все житіе нечестиваго въ въ попеченіи. Страхъ же его во ушесѣхъ его. Примѣть то его не Божій страхъ, жало же смерти, грѣхъ. Одинъ боится, чтобъ не про­пала тлѣнность, другой печется грѣхомъ, а всѣ мучатся. Сей страхъ можно назвать адскимъ, не Божіимъ и какъ страхъ есть погибель­ный, такъ и вѣра есть суетная, лицемѣрная, бѣсовская, рабская; она конечно вѣруетъ, что есть Богъ, но дѣлами, какъ Павелъ учитъ, отмещется и тѣми плодами, кои свидѣтельствуютъ о вѣрѣ во Христа сокровенной, какъ зерно въ сердцѣ. Говоритъ устами: Господи, Гос­поди, и не творитъ воли его. Покажи мнѣ вѣру твою отъ дѣлъ твоихъ, кричитъ апостолъ Іаковъ. Иное дѣло есть вѣрить о томъ, что Богъ есть, а иное вѣрить въ Бога, любить, положиться на него и жить по Бозѣ. Бѣсы вѣруютъ, что есть точно Богъ и трепещутъ. Видишь въ бѣсахъ вѣру, видишь въ нихъ и страхъ, но не вѣруютъ въ Бога и не идутъ по немъ, какъ путемъ щастія. Вѣруютъ разбой­

224

ники, что есть судъ гражданскій и боятся его, но не живутъ позаконамъ его, а симъ самимъ не вверяются ему, избравъ собственный путь къ мнимому своему счастію. Не тотъ есть богатымъ, кто вѣруетъ, о томъ, что золото находится въ нѣдрахъ земныхъ, но кто погнался за нимъ, влюбясь въ оное и собравъ обогатился онымъ и укрѣпилъ домъ свой, ввѣряяся на оное. Такъ вѣрный христіанинъ не тотъ, кто вѣруетъ о томъ, что находится въ свѣтѣ Богъ, но кто послѣдуетъ ему, влюбясь въ него, и основалъ домъ счастія на любви Божіей, утвердивъ оной соблюденіемъ воли его блаженной, ввѣряяся какъ на твердѣйшій адамантъ, что домъ его не подвижится во вѣки, обогащенъ самъ сокровищемъ; благъ мнѣ законъ устъ твоихъ. Вотъ въ чемъ есть обрученіе вѣры съ Господомъ по слову Осіи: обручатся себѣ въ правдѣ и въ милости и въ щедротахъ и обручатся себѣ въ вѣрѣ и увѣси Господа. (Гл. 2я, ст. 19). Видишь—вѣра не раздѣляется отъ правды, суда, милости и щедротъ, что есть правда. Слушая Да­вида: правда твоя правда во вѣкъ и законъ твой истина. Что есть судъ: сотворихъ судъ и правду. Отъ судебъ твоихъ убояхея. Что есть милость: по милости твоей и по судьбѣ твоей живи мя; что есть щедроты твои многи Господи: по судьбѣ твоей живи мя; вѣруяй въ мя, иматъ животъ вѣчный. Что жъ есть животъ?—во вѣки не за­буду, яко въ нихъ живилъ мя еси. Вотъ тебѣ животъ, вотъ чѣмъ оживляются мертвые жаломъ грѣховнымъ. Но долго ли намъ не вѣрить животу сему, долго ли тяжекъ намъ будетъ свѣтъ и миръ повелѣній его. Ослѣпленные сердца и несчастные умы. Заповѣдь его есть печать дружбы. Вы друзіи есте, аще творите, елика заповѣдахъ вамъ.

89е. Къ неизвѣстному.

Скажите мнѣ, что значитъ ваше сіе: «сильно вы меня принудили» также и то «чрезвычайно мнѣ эти вѣсти непріятны». Развѣ вы противитися, чтобъ васъ принудить; я не доспытуюсь, а вы не враги, или развѣ то Павелъ долженъ говорить, что нашимъ застарѣлымъ мнѣніямъ пріятно, а не то, что правдѣ божіей угодно. Мнѣ кажется что вы говорили сіи слова не какъ любители, но какъ рабы не послуш­ные правдѣ библейской. Развѣ по преодолвнію. Если такъ, вы отриньте сіе изънутри рабство, а возлюбите ея какъ сынъ. Догадуйтеся нѣчтр; едваль не внутренній тайный шепотникъ и тутъ присовокупился тотъ, о коемъ написано: предсташа ангели; юоо лѣтъ по пѣнію птичку уз­нать можно; справтесь съ тайностьми сердечными; не вкрался ли сей змій къ гбмъ мыслямъ, кои ища истины Господней вышнему столу присутствуютъ. Я съ Августиномъ говорю, что онъ вездѣ сѣти по­

225

ставилъ, даже при самомъ небесномъ столѣ, внутрь самого чертога, гдѣ пируютъ жаждущіе правды; онъ то причиною сему плачевному случаю, друже, какъ вшелъ еси. Можно ли веселу быть при томъ столѣ безъ одѣянія брачнаго, можетъ ли съ охотою слушать; кто говоритъ, это, весьма для меня непріятно. Развѣ принудите кушать? У меня по­зыву нѣгъ. Познавайте сами, что это за духъ. Духъ душа, день, днесь осмотритеся гораздо дома; враги человѣку домашніе его. Я его въ васъ ужасно не люблю за тѣмъ, что васъ люблю. Онъ хочетъ отъ васъ желаніе присудить сему кушанью выкрасть и кажется такъ шепчетъ: къ чему всѣ сіи высокости? Да ты жъ ихъ и понять не въ силахъ, а можетъ быть и не родился; тѣмъ тебѣ вреднѣе; будь доволенъ тѣмъ, что умѣешь, а сіе все утверждаетъ священными словами, чтобъ отъ священныхъ книгъ отвлечъ подобно змію, кои собранный изъ тѣхъ же цвѣтовъ, изъ коихъ пчелы сладчайшій сотъ собираютъ, божіи соки по природному яду въ ядъ обращаетъ, онъ насъ всѣхъ искушаетъ во спасителѣ нашемъ, находящемся въ насъ, а насъ въ немъ; но кому сей змій мѣшать не устыдился? рцы, говоритъ, да каменемъ хлѣбы будутъ, на что де по духу тосковать довольно по плоти одной вотъ еще. Но Христосъ нашъ говоритъ, что одинъ хлѣбъ къ насыщенію не доволенъ, два рожденія два человѣка и два живота. Сколько змій силился, чтобы ввернулся домой Спасъ нашъ, но сей благій человѣкъ все въ горняя до Господа, до Духа, до Бога—и такъ оставилъ его; не могъ отъ небесъ къ землѣ приклонить. Духъ божій до Духа божія поднимается, а злый къ долу влечется. Я теперь го­ворю и прежде глаголахъ, что священное писаніе должно читать со страхомъ божіимъ, оставивъ всѣ подлыя свѣтскоплотскія повѣрія, такъ какъ Авраамъ осла съ рабами, восходя съ Исаакомъ на гору божію. Въ то время не будешь говорить: сіе мнѣ не пріятно, то моему мнѣнію противно, къ оному меня принудить кажется не такъ бы надобно, да и не могу оспорить. Не и!кушалъ ли Богъ Авраама, т. е. не мучилъ ли словомъ истины своей святой? Какъ можно кажется, чтобы благій духъ Божій требовалъ смерти единороднаго сына его? Но о Боже мой! Что за преданное сердце въ незлобивой той дупгѣ было! Тотчасъ сказалъ: се азъ изволь. Ахъ, поспорю, будто не знаетъ, что онъ тамъ еще мудрѣе, гдѣ кажется неприличенъ. Я сего не понимаю, ибо мой умыселъ малъ; но можно ли, чтобъ я худо о тебѣ и о словѣ твоемъ подумалъ, изволь: одинъ мнfe наслѣдникъ — и того для тебя зарѣжу; сноснѣе мнѣ всего въ свѣтѣ лишиться, нежели твоей дружбы; она состоитъ въ согласіи мнѣній, а ты мнѣ вождь. Скажи пожалуй: какъ, такому сердцу не откроетъ Богъ. О несчастные мы съ нашими рабами и ослами! Туда жъ на гору силуемся, но тамъ имущимъ не даютъ... Брось мнѣнія, омый совѣсть и потомъ одежду, оставь всѣ свои пороки,

226

тогда восходи; что ты несешь, потомъ хвали, а, хваля свое, осуждаешь Божіе. Да будутъ же ризы твоя бѣлы. Что за риза? Слушай: Исаія одеждою весьма одѣя тя. Что за веселіе? Слушай Сираха — страхъ Господень возвеселитъ сердце. Сей есть жезлъ, раздвляющій море, да не погрязнемъ какъ олово, сей есть ключъ отверзающій, кто затворить затворяющій и кто отверзетъ. Страхъ Господень—даръ отъ Господа, любленіе Господа, преславная премудрость и наказаніе. Страхъ Госпо­день, имъ же является, не всѣ его знаютъ, раздѣляетъ себе въ вѣдѣніе его (Сирахъ, гл. 1я).

90е.

Къ неизвѣстному.

Такъ сего не разумеете, отдѣляюще себе отъ единства вѣры, куда вы недосмысленны; развѣ уже истекло то, что тамъ же сказано: по своихъ похотехъ ходяще и нечестіи ихъ, ибо вся сія рѣчь о тѣхъ же еднихъ людяхъ. Сіи несчастливцы, основавшіе блаженство сіе на внѣшнихъ церемоніяхъ, ведутъ жизнь свою по своихъ прихотяхъ. Что за прихоть,—слу­шай Павла; явлена же суть дѣла плотская, т. е. прелюбодѣяніе, блудъ, не­чистота, студодѣяніе, идолослуженіе,чародѣяніе, вражда, рвеніе зависти, ярость, разженіе, распри, соблазны, ереси, убійства, пьянство, безчинство, кличи и подобная симъ: всякая церемонія называется плотскимъ, ведущая ни къ чему тайному, какъ будто букварь къ чтенію. Сіе чтеніе къ понятію силы, но сіи сивые голубчики, оставивъ самую силу и конецъ церемоніи, и души ихъ поставили домъ свой на песцѣ, какъ на лду, уповая на сіе песчаное свое основаніе, не на камень твердый и іщѣлный, о коемъ Давидъ: и сперва познахъ отъ свндѣній твоихъ, яко во вѣкѣ основалъ я еси. О таковыхъ Павелъ вопіетъ: имущіе образъ благочестія, силы же его отвергшися. Се Іуда говоритъ: отдѣляюще естество вѣры; тоже, что и Павелъ и пророки называють каменемъ или твердостью, а богословъ «юбовію или единствомъ; лю­бовь и единство; тожъ самое нашъ Іуда называетъ единостію; сіе зна­читъ камень заповѣдей Господнихъ: на камени мя вѣры утвердивъ; и по сей причинѣ зоветъ тѣлесными, плотяными и песчаными, т. е. ни­чего твердости не имѣющими, о коихъ Богъ у Исаіи: «увѣждь, гово­ритъ, яко пепелъ сердце ихъ прельщается» вспомните созидающаго храмину на песцѣ; песокъ есть нѣчто не одно, но изъ разностей смѣшенное;но камень есть нѣчто одно и за тѣмъ твердое. Таковыхъ лю­дей на обряды упованія можно назвать вѣрою за гѣмъ, что на нихъ положились, но не твердою и плотяною. И посему то тутъ же сплошь нашъ Іуда говоритъ: вы же возлюбленніи самою вашею вѣрою, т. е. не песчанок» сами себе въ любви Божіей соблюдайте; истинная вѣра ведетъ къ концу. Что жъ есть конецъ? Слушай Павла: конецъ же за­

227

вѣщаніе есть. Что такое любовь отъ чистаго сердца и совѣсти благія и вѣры нелицемѣрныя. (Къ Римл., гл. 13я говоритъ и Тимоѳ., гл. 15): ни единому же ничимъ же должніи бывайте, точію еже любити другъ друга, любяй бо друга, законъ исполняется.

91е. Къ нензвѣстному.

Захотѣлось мнѣ несколько съ вами изъ отсутствия поговорить. Примѣтили ль вы, что отсутственная дружеская персона похожа на музыкальный инструменты онъ издали бренчитъ пріятнѣе. Дай Богъ, чтобъ мы могли взаимнымъ бренчаніемъ веселить наши внутреннія уши согласнымъ слѣдующей симфоніи — хвалите Господа, яко сей благъ; Псаломъ. И чтожъ лучше, какъ почаще бряцать о томъ—зиждяй Іерусалима Господь, исцѣляяй сокрушенный сердцемъ и обязуяй сокрушенія ихъ. Посылаю вамъ одинъ и другой гостинецъ ій слонъ, 2й солнце; естли ихъ сложить, то сдѣлаютъ символъ, т. е. складку ис­ключать прекрасную силу. Слонъ со удовольствіемъ на солнце свѣтомъ облившееся взираетъ, поднявъ хоботъ будто для объятія руки своей. Взирайте на сей символъ почаще, онъ вамъ не меньше будетъ полезенъ, какъ израилтянамъ зміи повѣшенныи; не забывайте того: въ семъ миръ вамъ, исцѣляющій сокрушеніе сердечное. Естли жъ хо­тите, подпишите въ книгу сіе: совѣсть чистая Богу угодна;—коль из­рядно симъ узломъ назнаменываются сыны дне и въ ложахъ своихъ лягутъ; клянусь, пишетъ, что слоны въ лвто збираются всякой день, чтобъ проздравить восходящее солнце. Видно, что они къ нему при­вержены. Пишутъ тожъ, что изъ большихъ звѣрей нѣтъ разумнѣе слона. Случилось и въ библіи читать, что весь израиль рано предъ Господемъ предстаетъ. Вотъ что поетъ Давидъ: «.ниже пребудутъ беззаконницы предъ очима твоима» и самъ о себѣ вопіетъ: заутра пред­стану ти; и далѣе—глаголы моя внуши, Господи. Не кажется ли вамъ, Давидъ съ слономъ, солнце проздравляющимъ, весьма сходное позо­рище; счастіемъ кои рано въ си часъ дня съ веселіемъ взираютъ на внутренніе свои правды свѣтило. Таковые то действительно прочитываютъ правило ю часа. Слѣдующій и весело свѣтящій день есть плодомъ вчерашняго дня, въ страхѣ божіи проведеннаго, такъ какъ до­брая старость есть награжденіе доброй юности.

92е. Яг» неизвѣстному.

За не отъдѣлъ закона. Конечно подъ дѣлами закона разумеются дѣйствія, церемоніи; они всегда находятся въ Божіей истинѣ или Духа

228

Святаго нѣмымъ начертаніемъ и слабымъ образомъ, яснѣе сказать, дѣйствій церемоніальныхъ суть комплекты и обманныя паружности, обѣщающіи усердіе къ Богу и дружбу, которая печатлѣется еще исполненіемъ закона его, до котораго они находятся нѣкою частію или съ милостиною и будто съ алфавитомъ букваря. Закономъ оно назвато для того, что узаконено было; всякому не миновать гѣмъ дѣйствій, могущихъ со временемъ вперить въ присущное сердце понятіе и просвѣщеніе Высо­чайшей пользы и счастія истиннаго человѣка. Напримѣръ: яденіе пасхи есть то внѣшнее дѣйствіе 2) обрѣзаніе 3) неяденіе свинаго мяса 4) омытіе внѣшнихъ членовъ стихійною водою и npoif. безчисленная. Названо оно еще для того закономъ, что, закрывая и назнаменуя тай­ный Божій законъ, находится его короною и шелухою и будто поло­вою, зерно Царства Божія закрывающею и надѣющіися на сію коро­ну называются шелуханами, т. е. суевѣрами. Вся сія шелуха законна, ведетъ сердце наше къ святому Духу. Онъ есть возсіяніе блаженныхъ и чистѣйшихъ мыслей, называется духъ вѣры, духъ премудро­сти, духъ страха Божія. Духъ Божій начало всего того плода, о коемъ Павелъ говоритъ: плодъ же духовный и пр. къ сему концу приспѣлъ; тотъ оправданъ Духомъ и исполнивъ церемоніи, чрезъ окончаніе можетъ сказать съ Павломъ: законъ ли убо разоряю вѣрою? никакъ! Но законъ утверждаю; а если кто безъ церемоніи добрымь сдѣлался, пускай съ Павломъ же вопіетъ: единъ Богъ, иже оправдивъ обрѣзанцовъ, дастъ вѣры необрѣзанцовъ, ни обрѣзаніе что мо­жетъ, ни необрѣзаніе, но нова тварь (Къ Галат. гл. 2, ст. 15).

Нѣчему дивиться: вы еще въ семъ родѣ баталіи не очень практикъ, а непріятель старинный, всеобшій, а посему великій искусникъ. Если бы Давидъ не пріобучился къ битвѣ, конечно какъ прочимъ и ему страшенъ былъ Голіафъ, но онъ уже съ олкомъ и львомъ дѣло имѣлъ во время паствы овецъ. Чего не можетъ Богъ? Онъ родить охоту, а охота мать труда, трудъ все побѣждаетъ; по малу на гору и буди современемъ сойдешь, пождутъ отъ силы въ силу что и при­лежно глядимъ очами, чтобъ узнать коль блаженное дѣло жить въ мірѣ и дружбѣ съ Богомъ, а другого пути къ счастью никоимъ об­разомъ найти нельзя и самимъ ангельскимъ силамъ. Въ то время съ крѣпкою упрямостію защищать станемъ градъ мира нашего, тогда мы сію цитадель теряемъ, когда подлаго о ней мнѣнія и думая что не довольна сего одного къ счастью нашему; какъ только устранились къ Іерихону, тотчасъ попадаемъ въ бѣду, а Іерусалимь

93е.

Къ нензвѣстному.

229

въ блокаду; надобно всегда говорить съ Авакумомъ: на стражѣ моей стану.

. 94е.

Къ неиэвѣстномц.

Не поѣду къ Вамъ, потому что меня любите: луна издали свѣтлве, музыка вкуснѣе, а пріятель пріятнѣе. Все то, что вблизи, не­столько мило: милѣе младость, когда уже протекла, а приблизив­шаяся старость не столко желательна. Естли есть въ насъ самихъ подлая часть, заключаемая тѣснотою мѣста и временемъ, разделяемая рѣками и вѣками, то напротивъ того есть тутъ же часть, и стихія мнѣ подвержена, но владѣющая ими. Катонъ о Цицероновой старо­сти говоритъ: что тѣло трудомъ дѣлается костнѣе и лѣнивѣе, а духъ быстропарнѣе чѣмъ болѣе движимый; для чего жъ нельзя по се же формѣ вылить: что чѣмъ и по бренному тѣлу удаленнѣе отъ круга, гЬмъ ближе сердпемъ. Сердце его вижу и соединяюся тѣснѣе; а Іеримія говоритъ, что точнымъ въ человѣкѣ человѣкъ есть. Сердце, а не тѣло стихійное (Г. 17. ст. 9). И совершенно человѣка видитъ и сердце его любить, кто любитъ мысли его; любить и вмѣстѣ быть и въ единствѣ жить все то одно. Сіе есть истинное собраніе и друже­ство, а не то чтобъ въ однѣхъ стѣнахъ собраться по тѣлеснымъ чучеламъ, сердцами же разбрестися, желаніями и совѣтами поразниться, какъ небо отъ земли единство ни въ тѣлесномъ подобіи, ни въ той же статьfe, ни въ сообществе покрова, ни въ количествѣ лѣтъ или въ ровестничествѣ, ни въ землячествѣ или одноземствѣ, ни на небесъхъ, ни на земли, но въ сердцахъ союзомъ Христовой философіи связанный; бѣ въ нихъ едина душа дѣянія и изъ за горъ и изъ за рѣкъ васъ вижу, люблю и почитаю, но вижу душою и люблю ею же. Естли любите Евангеліе—а конечно любите— естли любите Духа Божія, среди сокровеннѣйшихъ сердца ва­шего тайностей живущаго, сему васъ и вамъ подобныхъ поручая пребываю.

(Эти іо писемъ взяты изъ рукописи, хранящейся въ Моск. Рум. музеѣ.)

95е.

Изъ Гусинки 1787 года генваря 23 дня.

Любезный друже, Иванъ Васильевиче Дерзай и возмогай! Что ты друже? Зашелъ въ тѣсные непроходности. Но кто возвѣстилъ тебѣ яко нагъ еси. Конечно вкусилъ уже ты отъ мірскія мудрости? Тре­буешь отъ насъ утѣшенія? Право твориши. Міръ уязвлять только насъ можетъ, исцѣлять не можетъ. Толи тебя мучитъ что столь горько

230

уязвитися тебѣ допустилъ Богъ со Іерихонскимъ странникомъ равно? Но знай, что человѣкъ всѣхъ скотовъ и звѣрей упрямѣе и что, не наложивъ на него тяжкихъ ранъ, не можетъ иначе къ себѣ обратить Его отъ міра Богъ и не загремѣвъ страшнымъ онымъ тайнымъ громомъ: Сауле! Сауле! что мя гониши? Адаме! Адаме! гдѣ еси? Куда тебе чортъ занесъ?...

Таковы то, друже, всѣ мы есмы—согниша раны моя отъ лица безумія моего. Вотъ какое бываетъ начало спасенія нашего!—Послѣ ранъ, милость блудному сыну и примиреніе. А безъ того вѣчно бы онъ за мырскою со Езоповымъ псомъ гонялся суетою, оставивъ... И блажаю жь вправду и поздравляю тебя новымъ годомъ; знай, что послѣ сихъ ранъ уродится въ тебfe новое сердце, а прежнее твое (сердце) никуда не годится: буйе, ветхое, пепельное, а вмѣсто сего дастся тебѣ и уже начинается сердце чистое, истинное и новое. Вотъ второе наше рожденіе! А естли правдиво сказать, то мы прежде второго рожденія никакого сердца не имѣемъ; и безумные нарицаются у Саломона безсердыми. Удивительно, что самое нужное въ человѣкѣ, коснѣе и поз­днее созидается, яко сердце есть существомъ человѣческимъ, а безъ него онъ чучеломъ и пнемъ есть.—Но чему же дивлюся? Не прежде ли корабль, потомъ кормило и компасъ, иже есть сердцемъ кораблю? Куда положишь новое сердце, не создавъ прежде тѣлеснаго мѣха? Въ сію силу Павелъ: primum carnale, deinde spiritale. Воззри на орѣхъ! Пер­вое скорлупа, съ наполняющимъ оною молочкомъ, потомъ зерно, кое распространяясь такъ уничтожаетъ молочную пустоту, какъ Даніилевъ камень, несѣченный отъ горы отваленъ: всю міра сего суету единъ самъ исполнилъ. Безъ зерна орѣхъ ничтоже есть, а безъ сердца человѣкъ. Когда слышишь сіе: созда Богъ человѣка, разумѣй такъ: сер­дце чисто создалъ еси во мнѣ Боже... а безъ него былъ я доселѣ мертва и несущая тварь. Когда слышишь: Лазаре! долго ли тебѣ стра­дать въ земненностяхъ мірскихъ? разумѣй сіе: дунувъ, пріймите Духъ святъ! востани спяй!—Разумѣй сіе: долго ли тебѣ валяться во блатѣ мірскихъ скверностей; прійми Духъ Святъ, сирѣчь новое сердце. Да будетъ свѣтъ! Сирѣчь свѣгозарное и свътлое сердце. Видишь, что по­следовавшее щастіе всегда предваряемо было тяжчайшими бѣдами, и какъ не бываетъ весна прежде прошествія стужи, такъ день спасенія не является человеку, аще не предидетъ гнѣвъ Бога нашего. Зло стражди убо и потерпи. Се избавленіе твое при дверехъ! Проси у Бога не плотской жизни, но свѣтозарное сердце. Тогда будетъ Сампсонъ. Какъ?—Такъ: левъ, сирѣчь смерть весь родъ человѣческій мучить и раздираетъ, а ты сего аспида одною рукою поведешь. А ра­зодравши не мучительный въ немъ страхъ сыщешь, но медъ. Да уразу­меешь, коль храбра и сильна премудрость Божія и коль младенче­

І231

екая есть слабость мірскія буія премудрости и коль истинна есть истина сія:

змія возмутъ.

Вамъ искренній другъ и нижайшій слуга

Григорій Сковорода. (Изъ сборника писемъ Г. С. Сковороды къ М. И. Ковалинскому; копія).

9Ge.

Liberalissime Неге!

Вся Катехеса моя состоитъ изъ 12 чвертокъ, сверхъ предисловія. Самая же ея эссенчіа, сог, тоесть, толкъ десятословія, занимаетъ двѣ только чвертки. Посылаю видь вамъ дщерь мою по плоти, но по духу Божію, катехезу, но съ такимъ нарокомъ, дабы отъ васъ, отнюдъ ни­куда на сторону не пошла, и не окаляла бы внвшнія своея одежды, разумейте, бумагу и оправку. Она есть, не копіа: но самый родникъ и оригиналъ, начертанный отца рукою. Бродила она, даже до Кавказкихъ горъ, и Богъ ее сохранилъ, да сохранится жъ и у васъ! Впротчемъ, боленъ не ѣду къ вамъ и спѣшу совершить маленькій свитокъ или книгочку, да не явлюся лживъ, во обѣщаніи другамъ моимъ.

Пишите до Михаила, и отъ мене цѣлуйте его, и ее. Я все отъ него посланное получилъ. Единаго его (человечески глаголю) до­селе не получаю. Всѣхъ подарковъ миляе дружнихъ, самъ другъ тому, иже взаимный есть другъ. Получилъ я и отъ васъ 4 дары. Rependat tibi Deus, qui est omnium pauperum nutritor. Amen! Tuus servus Gr. Sartago. Decembr. Die Ambrosij Sancti. 1787 изъ Гусинки.

(Ibidem.).

97e.

Письмо свщ. Іакову Правицкому 1792 г. ).

1792 го года. Генв. 5. го и3 Гусинки.

Во3любленны" Друже и Брате во Хртѣ, Іакове !

Радуйся с любезною Христиною, и со Чады в новы" сей Год! О Б же! Ей! мнѣ давно скучно, что с вами не бесѣдую. Аще в сію Зиму или Весну не совлеку моего тѣлёснаго брённаго Линбвища: [Exuviu") а) потщуся вйдѣти вас, и насладйтися бесѣдою во

J) Помѣщаемъ это письмо въ видѣ образца съ транскрипціей автора. а) т. е. exuvias.

130

ХтѢ, иже мя вѣст, и а3 Его".... Нынѣже Голубиными Любви Крйлами вас посѣщаю. Прости, Любезны": что на твоё, и на твоего Чада писмо не отвѣтствовал. Сердце воистину желает: но Старост и Лѣност, ест1 студено кровна. Пишу вид к вам : обаче болен. Благословен Б г мо"! Егдй немоществуто, тогда Силен есм1 с Пав­ло1. Болѣзн моя ест, Старост, Ток Кровны", и Огневица: не стол и3 не во3дёржныя, как и3 несрбдныя Пищи. Шуія част моя угризает мя: а част благая, во боках дому моего, Сарра моя, поглаждает... О discors Concordia геги!

Удивйся Ра3ум твой от мене. Пришли, Држе, Златостаго Рѣч4 о том: что человек ест всея Біблш Конец и Центр и Гаван. Он жертва, Олтар, Ѳіміа и вся протчая...

Нынѣ вас поручаю с во3любленною Христиною и со Чадами Б гу Авраамлю и пребываю,

Любезны" Држе! вам всеусёрдным Старчик, Григ. Сковорода.

(Автографъ хранится въ Моск. Румявцевскомъ музеѣ; списанъ, по просьбѣ пр. А. С. Лебедева, проф. А. И. Кирпичниковымъ).

98е.

С. И. Тевлшову.

Милостивый государь! Идутъ къ Вамъ два разговора, жаждущіе Вашего лицезрѣнія. Удостойте ихъ своего пріятія: они уже прежде рожденія своего определены доброму вашему духу; почтеніе мое къ человѣколюбному и кротчайшему батюшкѣ вашему, усердіе мое къ Вамъ и доброжелательство къ цѣлой фамиліи вашей приносить оные. Душа есть mobile perpetuum—движимость непрерывная. Крыла ея есть мысли мнѣнія совѣту; она или желаетъ чего или убѣгаетъ отъ чего; желая любитъ, убѣгая боится. Естли не знаетъ, чего желать, а чего убѣгать, тогда недоумѣетъ сомневается, мучится сюда и туда, какъ шарикъ, качается, мятется и вертится, какъ магнитная стрѣла, до­коль не устремитъ взоръ свой въ дражайшую точку холоднаго сѣвера. Такъ и душа наконецъ, когда нашла того, кого нигдѣ нѣтъ и вездfe есть, счастлива. Сей одинъ довлѣетъ ее насытить, а безъ сего глотаеть воздухъ съ ядущимъ вся дни живота своего землю зміемъ.

Мнѣнія подобны воздуху: онъ между стихіями не видѣнъ, но твердѣе земли, а сильнѣе воды—ломаетъ дерева, низвергаетъ строенія, гонитъ волны и корабли, ѣстъ желѣзо и камень, тушить и разъяряетъ пламень. Такъ и мысли сердечныя: они не видны какъ будто

131

ихъ нъть, но отъ сей искры весь пожаръ, мятежъ и сокрушеніе; отъ сего зерна зависитъ цѣлое жизни нашей дерево; если зерно доб­рое, добрыми (въ старости наипаче) наслаждаемся плодами; какъ сѣемъ, такъ и жнемъ.

Весьма я радъ буду, естли сія книжечка въ прогнаніи только нѣсколькихъ дней скуки послужитъ; но какъ я доволенъ, если она хоть въ кашгѣ внутренняго міра поспособствуетъ. Вседражайшій сердечный миръ подобенъ самымъ драгоцѣннымъ камушкамъ: одна крошечка цѣну свою имѣетъ; если станемъ его одну каплю щадить, тогда можемъ со временемъ имѣгь цѣлую чашу спасенія. Разливши мысли наши къ однимъ наружнымъ попеченіямъ и не помышляемъ о душѣ, не разсуждая, что отъ нее всякое дѣло и слово проистекаетъ, а естли семя зло, нельзя не послѣдовать худымъ плодамъ; все насъ сирыхъ оставить, кромѣ сего неотъемлемаго сокровища. Представьте себѣ смѣсь людей, во всю жизнь, а паче въ кончину лѣгъ своихъ тоскою малодушіемъ, отверженіемъ утѣхъ, задумчивою грустью, печалью, страхомъ среди изобилія, отчаяніемъ, безъ ослабы мучащихся, и вспом­ните, что все сіе зло и родное несчастье родилось отъ преслушанія сихъ Христовыхъ словъ:

«Ищите прежде царствія Божія; «Возвратися въ домъ твой; «Царствіе Божіе внутрь Васъ есть; «Омый прежде внутренность стакана».

Но благодареніе Вышнему за то, что никогда не бываетъ поздній трудъ, что для человѣка есть самонужнвйшее. Царствіе Божіе вдругъ какъ молнія озаряетъ душу и для пріобрѣтенія вѣры надобенъ одинъ только"пунктъ времени.

Дай, Боже, Вамъ читать слово Божіе со вкусомъ и примѣчаніемъ, дабы исполнилось на Васъ: «блаженны слышащи слово Божіе и хра­нящий. Другіе разговоры скоро послѣдуютъ, а я пребуду М. Г. Вашего благородія покорнѣйшій слуга, любитель священный библіи Григорій Сковорода.

(Это письмо помѣщено при рукописи «О душевномъ мирѣ» пространной редакціи,

хранящейся въ Рум. музеѣ.)

99е.

Письмо Андрея Ковалевскаго къ М. И. Ковалинскому.

Ваше Превосходительство Милостивой Государь

Михайло Ивановичъ! Изъ писма вашего къ Григорію Савичу Сковородѣ выжу, что вы менязабыли, но приверженность моего почтенія къ вамъ, истенная

233

любовь никогда не умалитца, почему чрезъ сіе свидетельствую вамъ съ фамиліею мое достодолжнѣйшое почтеніе и желаю от всего сердца вамъ здравія и душевнаго спокойствія. Благословенной старыцъ Ско­ворода утружденной болезнями по власти Божіей понемногу началъ обмагатца и живописецъ здѣшнѣй Лукьяновъ партретъ снево снялъ, которой къ вамъ самъ доставлю съ украинскимъ домашнимъ гостинцемъ, толко не знаю, гдѣ бъ мнѣ васъ найтить; не разсудители меня увѣдомить. Есьмъ вашего превосходительства, милостиваго государя, покорнѣйшій слуга

Апреля 2 1794 года. Ивановка.

PS. Ви намъ часто во снfe видитесъ и мы всякой почти день съ Григоріемъ Савычомъ об васъ беседуемъ и желаемъ, чтобъ вы внашихъ мѣстахъ купили деревню и для его старости уготовали пріютъ.

Андрей Ковалевской.

ІІ-Е ОТДѢЛЕНІЕ.

НАРКИССЪ.

РАЗГЛАГОЛЪ О ТОМЪ: УЗНАЙ СЕВЕ.

Прологъ.

Сей есть сынъ мой первородный. Рожденъ въ седьмомъ десятіеѣ вѣка сего. Наркіссъ нарицается нѣкій цвѣтъ и нѣкій юноша. Наркіссъ юноша, въ зерцалѣ прозрачныхъ водъ, при источнике, взирающій самъ на себе и влюбившійся смертно въ самого себе есть предревняя притча изъ обветшалыя богословіи египетскія, яже есть матерь еврейскія. Наркіссовъ образъ благовѣститъ сіе: узнай себе! Будто £ы ска­залъ: хощеши ли быть доволенъ собою и влюбиться въ самого себѣ? Узнай же себе! Испытай себе крепко... Право! Како бо можно влюбитися въ невѣдомое? Не горитъ сѣно, не касаясь огня. Не любитъ сердце, не видя красоты. Видно, что любовь есть Софіина дщерь. Гдв мудрость узрѣла, тамъ любовь сгорѣла. Воистину блаженна есть самолюбность, аще есть свята; ей свята, аще истинная; ей глаголю истинная, аще обрѣла и узрѣла едину оную красоту и истину. Посредѣ васъ стоитъ, его же невѣсте. Блаженъ мужъ, иже обръте въ домѣ своемъ источникъ утѣшенія и не гонитъ вѣтры со Исавомъ, ловительствуя по пустымъ околицамъ. Дщерь Саулова Мелхола, изъ отчаго дома, сквозь окно, разсыпающая по улицамъ взоры своя, есть мати и царица всѣхъ, шатающихся по окольнымъ пустынямъ во слѣдъ безпутнаго того волокиты, кого, какъ буйную скотину, встрѣтивъ, загонйтъ въ домъ пастырь нашъ. Куда тя бѣсъ женетъ? Возвратисл въ домъ твой! Сіи суть Наркіссы буіи. А мой мудрый Наркіссъ амурится дома, по Соломоновой притчѣ разумывъ праведникъ, себѣ другъ

1

234

будетъ. Кто, де, прозрѣлъ во водахъ своея тлѣни красоту свою, тотъ не во внешность кую либо, ни во тлѣнія своего воду, но въ самого себе и въ самую свою точку влюбится. Стези твоя посредѣ тебе упокоиши. Наркіссъ мой правда что жжется, ражжигаясь угліемъ любви, ревнуя рвется, мечется и мучится, ласкосердствуетъ, печется и молвитъ всѣми молвами, а не о многомъ же, ни о пустомъ чемъ либо о себе, про себе и въ себе. Печется о единомъ себѣ. Едино есть ему на потребу. Наконецъ, весь, аки ледъ, истаявъ отъ самолюбнаго пламя, преображается во источникъ. Право! Право! jk что кто влюбился, въ то преобразился. Всякъ есть тѣмъ, чіе сердце въ немъ. Всякъ есть тамъ, гдѣ сердцемъ самъ.

О милая моя милосте, Наркіссе! Нынѣ изъ ползущаго червища восталъ еси пернатымъ мотыликомъ. Нынв се воскрес л ъ еси! Почто не преобразился еси въ ручай или потокъ? Почто не въ рѣку или море? Скажи мнѣ! Отввщаетъ Наркіссъ. Не дѣйте мене, добро бо дѣло сотворихъ. Море изъ рѣкъ, рѣки изъ потоковъ, потоки изъ ручаевъ, ручаи изъ пары, а пара всегда при источнике: сущая сила и чадъ его, духъ его и сердце. Се что люблю! Люблю источникъ и главу, родникъ и начало, вѣчныя струи источающее отъ пары сердца своего. Море есть гной. Рѣки проходятъ. Потоки изсыхаютъ. Ручаи ищезаютъ. Источникъ вѣчно парою дышетъ, оживляющею и прохлаж­дающею. Источникъ единъ люблю и ищезаю. Протчее все для мене стечь, сѣчь, подножіе, сѣнь, хвостъ... О сердце морское! Чистая бездно! Источниче святый! Тебе единаго люблю. Ищезаю въ тебе и преображаюся... Слышите ли? Се что воспъъаетъ Орлій птенецъ, Орлія ма­тери Ѳеваидскія премудрости! Лицемв{ы и суевѣры, слыша сіе, со­блазняются и хулятъ. Во источникъ преобразитися? Како могутъ сія быти? Не ропщите! Вельми легко вѣрующему, яснѣе скажу, узнав­шему въ себѣ красоту оную: пара бо есть силы Божія и изліяніе Вседержителя славы чистое. Лучше, де, было ему преобразитися во злато или въ драгоценный камень или... Постойте! Онъ самое лучшее нашелъ. Онъ преобразуется во владыку всѣхъ тварей, въ солнце. Ба! Развѣ солнце и источникъ есть тоже? Ей! Солнце есть источникъ свѣта. Источникъ водный источаетъ струи водъ, напаяя, прохлаж­дая, омывая грязь. Огненный же источникъ источаетъ лучи свѣта, просвѣщая, согрѣвая, омывая мракъ. Источникъ водный водному морю начало. Солнце есть глава огненному морю. Но како, де, могутъ сія быти: дабы человѣкъ преобразился въ сонце? Аще сіе не возможно, како убо глаголетъ истина: вы есте свѣтъ мыру; сіе есть сонце. О лицемѣры! не по лицу судите, но по сердцу. Ей! Сонце есть источникомъ. Како же не и человѣкъ Божій сонцемъ? Сонце не по лицу, но по источничей силѣ есть источникомъ. У

3

Тако и человѣкъ Божій, источающій животворящія струи и лучи Божества испущающій, есть сонцемъ не по сонечному лицу, но по сердцу. Всякъ есть тѣмъ, чіе сердце въ немъ: волчее сердце, есть истинный волкъ, хотя лице человѣчее; сердце боброво, есть бобръ, хотя видъ волчій; сердце вепрово,. есть вепръ, хотя видъ бобровъ. Всякъ есть тѣмъ, чіе сердце въ немъ. Но лицемѣры бодутъ рогами упорно. Да будетъ, де, сіе тако здраво! Обаче, де, человѣку преоб­разитися въ лицо сонцово отнюдь не возможно. Лице, де, и сердце разнь... Право! право судите! и я сужду: отнюдь не возможно. Да и кая полза? Видъ бобровъ не творить волка бобромъ. О глухіи лицелюбцы! Внемлите грому сему:—плоть ничтоже: духъ животворить. И сего ли не вѣсте, яко видъ, лице, плоть, идолъ есть тоже и ничто­же? Не вѣсте ли, яко мыръ сей есть идолъ поля Деирскаго? Сонце же истукану сему есть лице его и златая глава его; и се суета суетъ! Даніилъ не кланяется, а Наркіссъ не любитъ его. Мыръ есть улица Мелхолина, блудница Вавилонска, бѣсноватое море, а Даніилъ и Наркіссъ въ горящихъ сихъ адскихъ водахъ узрѣли любезную свою ми­лость. Кую? Росоносный источникъ и истое сонце, какъ написано: допде же дхнетъ день, сирвчь сонце. Гдѣ почиваеши? Яви мнѣ зракъ твой. О блага мудрость есть человѣку, паче же видящимъ сонце! Благодареніе убо блаженному Богу. Сія есть неизреченная его милость и власть, сотворшая безполезное не возможнымъ, возможное полезнымъ. Нынѣ мой Наркіссъ преобразится во истое, не въ пустое сонце. Воп­росъ отъ лицемѣровъ: что се? Тако ли въ сонцѣ единомъ два будутъ сонца? Отвѣтъ. А гдв же ваши уши тогда, когда громчайшею трубою небеса проповѣдуютъ: въ сонцѣ положи селенге свое? Видите, что во златой главѣ кумира вашего, мыра сего, и во Вавилонской сей пещѣ обитаетъ и субботствуетъ свѣтъ нашъ незаходимый и не ва­ше мрачное, но наше сонце прославляется слѣдующею трубною пѣснею: источникъ и схож дат с и напаягие вся. Но оставимъ, да лицемвры мучатся во огненномъ ихъ своемъ озерѣ. Самы же со Ізраилемъ да прейдемъ на оную страну моря, по совѣгу Варухову, кто прейде на ону страну моря и обрѣте премудрость? Тамо рай. Тамо амурятся все узнавшіи себе Наркіссы. Се первый встрѣчаетъ насъ возлюбленный Давидъ, воспѣвая пѣснь свою! У тебе источникъ живота. Во свѣтѣ твоемъ узримъ Свѣтъ. Оставайтеся, лицемѣры, съ наличнымъ вашимъ сонцемъ. Мы въ дурномъ вашемъ сонцѣ обряшемъ новое и прекрас­ное оное. Да будетъ свѣтъ! Да станетъ сонце! и утвердися сонце. Се за стѣною и за предѣлами вашими встрвчаетъ насъ, одѣяйся свѣтомъ вашимъ, яко ризою! Се возглашаетъ къ намъ: радуйтеся! Дерзайтеі Миръ вамъ! Не бойтеся! Азмъ есмь свѣгъ! Азъ свѣтъ сонцову кумиру и его мыру. Жаждой да грядетъ ко мнѣ и да піетъ.

3

236

Чудо явленное во водахъ Нарвіссу.

Скажи мнѣ, прекрасный Наркіссе: во водахъ твоихъ узрѣлъ еси что ли? Кто ли явился тебѣ въ нихъ? Отвѣтъ. На водахъ моихъ восплыло Елиссейское желѣзо. Узрѣлъ я на полотне протекающія моея пло­ти нерукотворенный образъ, иже есть сілніе славы Отчія. Положи мя яко печать на мышцѣ твоей. Знаменася на насъ свѣтъ. Вижу Петра вашего гавань: землю по среди воды, словомъ Божіимъ составлении. Я вижу моего друга, друга Исаина сего: царя со славою узряме, и очи ваши узрять издалеча. Волшебница плоть моя явила мнѣ моего Са­муила. Сего единаго люблю, таю, ищезаю и преображаюся. Въ протчемъ отъ египетскаго взглянемъ на еврейскія Наркіссы. Вотъ первый насъ встрѣчаетъ! Ревнуя поревновахъ по Господѣ Бозѣ. Вотъ вторый! Луша моя изыйде во слово твое, то есть, преобразуется. Вотъ еще тебfc Наркіссы! Се вся оставихомъ и во слѣдъ тебѣ идохомъ. А Давідъ не истинный ли есть Наркіссъ? Ищезе сердце мое и плоть моя. Ищезоша очи мои во спасеніе твое. Когда прійду и явлюся лицу твоему? А се не точный ли Наркіссъ? Мыръ мнѣ сраспяся, и азъ миру. Не живу азъ, но живетъ во мнѣ Христосъ. Дондеже преобразить тѣло смиренія нашего... Желаю разрѣшитисл. Мнѣ бо жити—Христосъ, а умрѣти—пріобрѣтеніе. Какъ во источникѣ лице человѣчее, такъ во Исаиныхъ словахъ будто дуга во облакѣ, виденъ сихъ Наркіссовъ амуръ. Будетъ Богъ твой съ тобою присно, и насытишися, яко же желаеть душа твоя и кости твоя утучнѣють и будутъ яко вертоірадъ напоенный, и яко ис­точникъ; ему же не оскудѣ вода и кости твоя прозябнуть, яко трава, и разботѣютъ и наслѣдятъ роды родовъ и созиждутся пустыни твоя вѣчными и будутъ о снова нія твоя вѣчная родамъ родовъ, и прозовеиіися здатель оградъ, и стезя твоя посредѣ тебя упокоиши.

Равговоръ о томъ: знай себе.

Лица: Лука, Его другъ и Сосѣдъ.

Лука. Вчера обѣдали мы оба у моего брата, я и сосѣдъ мой— нарочно для воскреснаго дня, чтобъ поговорить о чемъ либо изъ Божіего слова. Столъ былъ въ саду. Случай къ разговору подали слова, написанный въ бесѣдкѣ, слѣдующіи: Той сотретъ твою главу; ты же блюсти будеши ею пяту. Случилися при обвдѣ два ученые: Навалъ и Сомнасъ. Они много тѣ слова толочили, по прошенію брата моего. Я непоколебимо вѣрю, что Священное писаніе есть райская пища и врачевство моихъ мыслей. Для того окаевалъ самъ себе за то, что не могъ никакого вкуса чувствовать въ тѣхъ сладчайшихъ словахъ.

5

Другъ. Какъ же называешь сладчайшими словами, не чувствуя въ нихъ вкуса?

Лука. Такъ какъ той, кто издали смотритъ на райскія цвѣты, не слышитъ ихъ духа, а только вѣритъ, что дивнымъ какимъ то дышутъ благовоніемъ.

Другъ. Слушай, брате. Хотя бы они подъ самый нашъ носъ ды­шали; нельзя намъ вкуса чувствовать.

Лука. Для чего? Развѣ у насъ головы и ноздрей нѣгъ?

Другъ. Главы и ноздрей? Знай, что мы цѣлаго человѣка лишены и должны сказать: Господи! Человѣка не имамъ...

Лука. Развѣ же не имвемъ и не видимъ у насъ людей?

Другъ. Что же пользы: имѣгь и не разумѣть? Вкушать и вкуса не слышать?.. А если хотишь знать, то знай, что такъ видимъ людей, какъ, если бы кто показывалъ тебѣ одну человѣческую ногу или пяту, закрывъ протчее тѣло и голову; безъ оной же, никакъ узнать человѣка невозможно. Ты и самъ себе видишь, но не разумеешь и не понимаешь самъ себе. А не разумѣть себе самого, слово въ слово, одно и тоже есть, какъ и потерять себе самого. Если въ твоемъ домѣ сокровище зарыто, а ты про то не знаешь, слово въ слово, какъ бы его не бывало. И такъ, познать себе самого и сыскать себе само­го; и найти человѣка: все сіе одно значитъ. Но ты себе не знаешь и человѣка не имвешь, въ которомъ находятся очи, и ноздри, слухъ и протчая чувства; какъ же можешь твоего друга разумѣть и вѣдать, если самъ себе не разумѣешь и не имѣешь? Слушай, что говоритъ истинный человѣкъ тому, кто хощетъ его снискать и увѣдать? Аще не увѣси самую тебѢу о добрал въ женахъ, иэыйди въ пятахъ паствъ и паси козлища твоя, у кущей пастырскихъ.

Лука. Какъ же? Видь вижу руки, ноги и все мое тѣло.

Другъ. Ничего не видишь и вовся не знаешь о себfc.

Лука. Жестокъ твой сей замыслъ и очень шыповатъ. Не можно мнѣ его ни какъ проглотить.

Другъ. Я видь тебѣ говорилъ, что не можешь вкуса слышать.

Лука. Такъ что же вижу въ себѣ? Скажи пожалуй!

Другъ. Видишь въ себѣ то, что, ничто—и ничего не видишь.

Лука. Замучилъ ты мене. Какъ же не вижу въ себѣ ничего?

Другъ. Видишь въ себѣ одну землю. Но симъ самымъ ничего не видишь, потому что земля и ничто одно и тоже. Иное видвть гвнь дуба, а иное—самое дерево точное. Видишь тѣнь свою, просто ска­зать, пустошь свою и ничто. А самого тебе отъ рода ты не видывалъ.

Лука. Боже мой! Откуду такія странныя мысли....? Ты наговоришь, что у мене ни ушей, ни очей нбтъ.

Другъ. И да я уже давно сказалъ, что тебе всего нвтъ.

6

Лука. Какъже? Развѣ очи мои не очи и уши не уши?

Другъ. Спрошу жъ и я тебе. Скажи: пята твоя и тѣло твое— все ли то одно?

Лука. Пята моя есть послѣдня часть въ тѣлѣ, а голова начало.

Другъ. Такъ я жъ тебѣ твоимъ же отвѣтомъ отвѣщаю, что сіе твое око есть пята или хвостъ въ твоемъ окѣ.

Лука. А самое жъ точное око, главное и начальное око, гдѣ?

Другъ. Я видь говорилъ, что хвостъ только свой видишь, а го­ловы не знаешь. Такъ можно ли узнать человѣка изъ одной его пяты? А какъ ока твоего не видишь кромѣ послѣднія его части, такъ ни уха, ни твоего языка, ни рукъ, ни ногъ твоихъ никогда ты не видалъ, ни всѣхъ твоихъ протчіихъ частей, цѣлаго твоего тѣла, кромѣ поагѣднія его части, называемыя пята, хвостъ или тѣнь... Такъ, можешь ли сказать, что ты себе узналъ? Ты самъ себе потерялъ. Нѣтъ у тебе ни ушей, ни ноздрей, ни очей, ни всего тебе, кромѣ одной твоей тѣни.

Лука. Для чего жъ мене тѣныо называешь?

Другъ. Для того что ты существа твоего потерялъ исту, а во всемъ твоемъ твлб наблюдаешь пяту или хвостъ минуя твою точность и по­терялъ главность.

Лука. Да почему же мои члены хвостомъ зовешь?

Другъ. Потому что хвостъ есть послѣдня часть; она послѣдуетъ. головѣ, а сама собою ничего не начинаетъ.

Лука. Мучишь мене, другъ любезный. Можетъ быть оно и такъ, какъ сказуешь. Но ты, уничтоживъ мои мнѣнія, своихъ мыслей не даешь.

Другъ. Послушай, душа моя! Я и самъ признаюсь, что точно не знаю. А если тебѣ понравлятся мои мысли, такъ поговоримъ откровеннѣе. Ты видь безъ сомнѣнія знаешь, что называемое нами око, ухо, языкъ, руки, ноги и все наше внвшнее тѣло само собою ничего не дѣйствуетъ и ни въ чемъ. Но все оно порабощено мыслямъ нашимъ. Мысль, владычица его, находится въ непреривномъ волнованіи день и ночь. Она то разсуждаетъ, совѣтуетъ, опредѣленіе дѣлаетъ, понуждаетъ. А крайняя наша плоть, какъ обузданный скотъ или хвостъ,. поневолѣ ей послѣдуетъ. Такъ вотъ видишь, что мысль есть главною нашею точкою и среднею. J) А по сему то она часто и сердцемъ на­зывается. И такъ, не внешня наша плоть, но наша мысльто главный нашъ человтжъ. Въ ней то мы состоимъ. А она есть нами.

Лука. Вотъ! я сему вѣрю. Я примѣтилъ, что, когда я (отселѣ, стану

J) Mens cujusque, is est quisque. Cicero.

Умъ коегождо той есть кійждо. Цицеронъ. Отсюду у Тевтоновъ человѣкъ нарицается меншъ, сирѣчъ, mens то есть, мысль, умъ; у Еллиновъ же нарипается мужъ, фос, сирѣчъ, свѣтъ, то есть умъ.

238

себе мыслію называть) на сторону устремился, тогда безъ мене мое око ничего и самого въ близости видѣть не можетъ. Что жъ оно за такое око, если видѣгь не можетъ? Ты его хорошо назвалъ не окомъ, а тѣнью точнаго ока или хвостомъ Благодарствую, что ты мнѣ меня найшолъ. Слава Богу! Я теперь, очи, уши, языкъ, руки, ноги и все имѣю. Потерялъ я старое, а найшолъ новое. Прощай, моя тѣнь! Здрав­ствуй, вожделѣнная истина! Ты будь мнѣ обѣтованна земля. Полно мнв быть работникомъ. Да я жъ о семъ никогда и не думалъ. Куда! я люблю сіе мнѣніе. Пожалуй! подтверди мнѣ оное. Хощу, чтобъ оно было непоколебимо.

Другъ. Пожалуй, не спѣши! Кто скоро прилѣпляется къ новому мігѣнію, тотъ скоро и отпадаетъ. Не будь вѣтренъ. Испытуй опасно всякое слово. Въ то время давай мѣсто ему въ сердцѣ твоемъ. Я и самъ сіе мнвніе несказанно люблю. И желаю, чтобъ оно твоимъ на вѣки было, дабы въ насъ сердце и мысль одна была. И сего сладчае быть ничто не можетъ. Но пожалуй же, ражжуй первѣе хорошенько. По­томъ въ радости и въ простотѣ сердца принимай. Будь простъ. Но будь при томъ обережливъ. Если мое мнѣніе тебѣ нравно, то знай, что оно не мой вымыслъ есть. Вглянь на Іеремію въ гл. 17й въ стихѣ 9томъ.

Лука. Боже мой! Самаго точнаго увижу Іеремію, если мысль его увижу. Но пожалуй точныя его слова...

Другъ. Вотъ тебѣ! Глубоко сердце человѣку, паче всѣхъ, и человѣкъ есть; и кто познаетъ Ею? Если теперь очи и уши имѣешь, примѣчай! А чувствуешь ли?

Лука. Чувствую, другъ мой. Пророкъ называетъ человѣкомъ сердце.

Другъ. А чтожъ кромѣ сего примѣчаешь?

Лука. То, что утаенная мыслей нашихъ бездна и глубокое серд­це все одно. Но удивительно! Какъ то возможно, что человѣкомъ есть не внешняя или крайняя его плоть, какъ народъ разсуждаетъ, но глубокое сердце или мысль его: она то самымъ точнымъ есть человѣкомъ и главою. А внешняя его наружность есть ни иное что, какъ тѣнь, пята и хвостъ.

Другъ. Вотъ видишь? Уже начинаешь отпадать. Легко ты съ на­чала повѣрилъ. Для того стала скоро оскудѣвать вѣра твоя. Что вдругъ зажигается, тое вдругъ и угасаетъ. Но твердое дѣло съ косностію укрѣпляется, потому что совѣтъ не бываетъ безъ медленности. Ахъ! земля прилипчива есть. Не вдругъ можно вырвать ногу изъ клейкихъ,

!) Соесі sunt oculi, ubi mens aliud agit. Proverbium.

Слѣпы суть очи, буде умъ иное дѣетъ, сирѣчь, аще инде устранился. Древня притча.

8

шютскихъ мнѣній. Они то, въ насъ вкоренившись, называются повѣріемъ. Плотскаго нашего житія плотская мысль началомъ и источни­комъ есть, по землѣ ползетъ, плоти желаетъ, грязную нашу пяту наблюдаетъ и бережетъ око сердца нашего, совѣтъ нашъ.... Но кто намъ сотретъ главу зміину? Кто выколетъ вранови ока, вперившеесь въ ночь? Кто намъ уничтожить плоть? Гдѣ Финеесъ, пронзающій блудницу? Гдѣ ты, мечу Іереміинъ, опустошающій землю?... Но сыскалъ Богъ мудраго противу мудраго, змія на змія, сѣмя противу сѣмени, зем­лю вмѣсто земли, рай вмѣсто ада, вмѣсто мертваго живое, вместо лжи правду свою... Се! Спаситель твой грядетъ, имѣя со собою воздаяніе.

Лука. Говори пожалуй пояснѣе. Ничего не понимаю.

Другъ. Но кто вкусъ можетъ слышать, не имѣя вѣры? Вѣра, свѣгь во тмѣ видящая, страхъ Божій, плоть прободающій, крѣпка, яко смерть, любовь Божія—вотъ единственна дверь къ райскому вкусу. Можешь ли вврить, что чисгвйшій духъ весь пепелъ плоти твоя содержитъ?

Лука. Вѣрую. Но самъ чувствую слабость вѣры моея... Пособи, ес­ли можешь, выдраться изъ грязи невѣрія. Признаюсь, что сіе слово вѣра въ грязныхъ моихъ устахъ мечтается за одинъ только обычай, а вкуса въ ней ничего не слышу.

Другъ. По крайней мѣрѣ, знаешь, куда смотритъ вѣра?

Лука. Знаю, что должно вѣровать въ Бога. А въ протчемъ ниче­го тебfc не скажу.

Другъ. О бѣдный и безплодный человѣче! Знай же, что вѣра смотритъ на то, чего пустое твое око видѣть не можетъ.

Лука. Что за пустое такое око?

Другъ. Уже говорено, что вся плоть пустошь.

Лука. И да! я въ цѣлой поднебесной ничего другаго не вижу, кромѣ видимости, или, по твоему сказать, плотности или плоти.

Другъ. Такъ по сему ты неверный язычникъ и идолопоклонникъ.

Лука. Какъ же идолопоклонникъ, если вѣрую во единаго Бога.

Другъ. Какъ же вѣруешь, если кромѣ видимости ничего не ви­дишь? Видь вѣра пустую видимость презираетъ, а опирается на томъ, что въ пустошѣ, головою, силою есть и основаніемъ и никогда не погибаетъ.

Лука. Такъ по сему другаго ока надобно, чтобъ еще повидѣть и невидимость?

Другъ. Скажи лучше такъ, что надобное для тебе истинное око. Дабы ты могъ истину въ пустошѣ усмотрЬть. А старое твое око ни куда не годится. Пустое твое око смотрить во всемъ на пустошю. Но если бы ты имѣлъ истиннаго въ себѣ человѣка, моглъ бы ты его окомъ во всемъ усмотрѣть истину.

9

Лука. Какъ же сего человѣка нажить? Другъ. Если его узнаешь, то и достанешь его. Лука. А гдѣ жъ онъ?.. Но прежде отвѣщай: для чего ты гово­рилъ о вѣрв, а теперь объ окѣ?

Другъ. Истинное око и вѣра—все одно. Лука. Какъ такъ?

Другъ. Такъ, что истинный человѣкъ имѣетъ истинное око, ко­торое, понеже минуя видимость, усматриваетъ подъ нею новость и на ей опочиваетъ, для того называется вѣрою. А вѣровать и положиться на что, какъ на твердое основаніе, все то одно.

Лука. Если находишь во мнв два ока, то и два человека.

Другъ. Конечно, такъ.

Лука. Такъ довольно и одного. На что два?

Другъ. Глянь на сіе дерево. Если сего дуба не будетъ, можетъ ли стоять тѣнь?

Лука. Я видь не твнь. Я твердой корпусъ имвю.

Другъ. Тыто гбнь! Тма и тлвнь! Ты соніе истиннаго твоего че­ловека. Ты риза, а онъ тѣло. Ты привидѣніе, а онъ въ тебѣ истина. Тыто ничто, а онъ въ тебв существо. Ты грязь, а онъ твоя красота, образъ и планъ, не твой образъ и не твоя красота, понеже не отъ тебе, да только въ тебѣ и тебе содержитъ. О прахъ и ничто! А ты его по твхъ мвстъ не узнаешь, поколь не признаешься со Авраамомъ въ томъ, что ты земля и пепелъ. А теперь кушай землю. Люби пяту свою. Ползай по землѣ О сѣмя зміино и тѣнь безбытная! Прійдетъ богообілцанный тотъ день, въ которой благословенное чистыя души слово лукавый совьть твой уничтожить сей. Той сотрешь твою главу.

Клеопа. Правду говоришь. Однако панъ Сомнасъ сколько ни велервчивъ, я въ немъ вкуса не слышу. Пойдемъ опять къ нашему Дру­гу. Слова его ѣдкіи, но не знаю, какъ то пріятны.

Лука. А вотъ онъ и самъ къ намъ...

Другъ. Тѣнь мертвая! Здравствуйте!

Лука. Здравствуй, Мысль! Духъ! Сердце! Видь се твой человѣкъ? Пересказали мы твои мысли нашимъ книгочимъ. Они говорили, что долженъ ты свое мнѣніе въ натурѣ показать.

Другъ. Что се значитъ—въ натурѣ показать?

Лука. Я сего не знаю.

Клеопа. Какъ сего не знать? Должно показать, что не только

Равговоръ 2й о томъ же: знай оѳбе.

Лица: Клеопа, Лука и Другъ.

10

въ одномъ человвкв, но и въ протчіихъ тваряхъ невидимость пер­венству етъ.

Лука. Такъ точно. Затѣмъ хотвли къ тебв ити. Другъ. А вы доселв сего не знаете? Лука. Конечно, долженъ ты доказать. Другъ. Вѣрите ли, что есть Богъ?

Лука. Его невидима сила вся исполняетъ и всѣмъ владѣетъ. Другъ. Такъ чего жъ ты еще требуешь? Ты уже самъ доказалъ. Лука. Какъ доказалъ?

Другъ. Когда говоришь, что невидима сила все исполняетъ и всѣмъ владѣетъ, такъ не все ли одно сказать, что невидимость въ тваряхъ первенствуетъ? Ты уже самъ назвалъ невидимость головою, а види­мость хвостомъ во всей вселенной:

Лука. Такъ возьми что изъ всея вселенныя въ примѣръ для изъ

Другъ. Я тебѣ всю подсолнечную и вси Коперниковы миры пред­ставляю. Возьми изъ нихъ, что хочь. А что говорите, показать въ на­туре, то должно было сказать: изъясни намъ притчами или примѣрами и подобіями то, что человѣкъ состоитъ не во внвшней своей плоти и крови, но мысль и сердце его—то истинный человѣкъ есть. Взглянь на стѣну сію. Что на ней видишь?

Лука. Вижу написаннаго человѣка. Онъ стоить на змів, раздавивъ ногою голову зміину.

Другъ. Видь живопись видишь? Вижу. Скажишь, что такое жи­вописью почитаешь? Краски ли, или закрытый въ краскѣ рисунокъ?

Лука. Краска не иное что какъ порохъ и пустоша; рисунокъ или пропорція и расположеніе красокъ—то сила. А если ея нѣтъ, въ то время краска грязь и пустошь одна.

Другъ. Чтожь еще при сей живописи видишь?

Лука. Вижу приписанный изъ Библіи слова. Слушайте! Стану ихъ читать. Мудраго очи его—во главѣ его. Очи же безумныхъ—на концахъ земли.

Другъ. Ну! Если кто краску на словахъ видитъ, а писменъ про­честь не можетъ, какъ тебѣ кажется? Видитъ ли такій письмена?

Лука. Онъ видитъ плотянымъ окомъ одну послѣднюю пустошу или краску въ словахъ, а самыхъ въ письмѣ фигуръ не разумѣетъ, одну пяту видитъ, не главу.

Другъ. Право судилъ еси. Такъ посему, если видишь на старой въ Ахтыркѣ церквѣ кирпичъ и ванну, а плана ея не понимаешь; какъ думаешь—усмотрѣлъ ли и узналъ ея?

Лука. Никакъ! Такимъ образомъ, одну только крайнюю и послед­нюю наружность вижу въ ней, которую и скотъ видитъ, а симметріи

ясненія.

242

ея или пропорціи и размера, который всему связь и голова матеріалу, понеже въ ней не разумѣю; для того и ея не вижу, не видя ея головы.

Другъ. Добрый твой судъ. Скинь же теперь на счеты всю сумму. Лука. Какъ?

Другъ. А вотъ какъ! Что въ краскахъ рисунокъ, тоже самое есть фигурою въ письменахъ, а въ строеніи планомъ. Но чувствуешь ли, что вси сіи головы, какъ рисунокъ, такъ фигура и планъ, и симметрія и размѣръ не иное что есть какъ мысли?

Лука. Кажется, что такъ.

Другъ. Такъ для чего же не постигаешь, что и въ протчіихъ тва­ряхъ невидимость первенствуетъ не только въ человѣкѣ? Тожъ разу­меть можно о травахъ и деревахъ и о всемъ протчемъ. Духъ всенавсе вылѣпливаетъ. Духъ и содержитъ. Но наше око пяту блюдетъ и на послвдней наружности находится, минуя силу, начало и голову. И такъ, хотя бы мы одно безъ души тѣло были, то и въ самое то время еще не довольно самихъ себя понимаемъ.

Лука. Для чего?

Другъ. Для того, что, почитая въ гблѢ нашемъ наружный прахъ, не поднимаемся мыслію во планв, содержащемъ слабую сію персть. И никогда вкуса не чувствуемъ въ словахъ сихъ Божіихъ, ползущее по землѣ наше понятіе къ познанію истиннаго нашего тѣла возвышающихъ, а именно: Не бойся Іякове! Се на рукахъ моихъ написахъ стѣны твоя... Но поступимъ повышше.

Клеопа. Мы вышше поступать еще не хощемъ, а сумнѣніе имѣемъ. И желаемъ хорошенько узнать то, что называешь истиннымъ тѣломъ. Намъ дивно, что...

Другъ. Что такое дивно? Не Богъ ли все содержитъ? Не самъ ли глава и все во всемъ? Не онъ ли истиною въ пустошѣ истиннымъ и главнымъ основаніемъ въ ничтожномъ прахѣ нашемъ? И какъ сумнишся о точномъ, ввчномъ и новомъ гвлв? Не думаешь ли сыскать, что ни есть такое, въ чемъ бы Богъ не правительствовалъ за голову и вмѣсто начала? Но можетъ ли что бытіе свое кромѣ его имѣгь. Не онъ ли бытіемъ всему? Онъ въ деревв истиннымъ деревомъ, въ травѣ травою, въ музыкѣ музыкою, въ домѣ домомъ, въ тѣлб нашемъ перстномъ новымъ есть тѣломъ точностію или главою его. Онъ всячиною есть во всемъ, потому что истина есть Господня; Господь же Духъ и Богъ— все одно есть. Онъ единъ, дивное во всемъ и новое во всемъ двлаетъ самъ собою, и истина его во всемъ во вѣки пребываетъ, протчая же вся крайняя наружность не иное что токмо тѣнь его и пята его и подножіе его и обвѣтшающая риза... Но мудраго очи ею во главѣ его; очи же безумныхъ—на концахъ земли.

243

Разговоръ 3й о тоижѳ: внай себе.

Лица: Клеопа, Филонъ, Другъ.

Клеопа. Ахъ! Перестань пожалуй. Не сумнѣвался. Онъ человвкъ добрый и ничіею не гнушается дружбою. Мнѣ твое доброе сердце изввстное, а онъ ничего кромѣ сего не ищетъ.

Филонъ. Я знаю многихъ ученыхъ. Они горды. Не хотятъ и го­ворить съ поселяниномъ.

Клеопа. Пожалуй же повѣрь.

Другъ. О чемъ у васъ споръ?

Клеопа. Ба! а мы нарочно къ тебѣ... Вотъ мой товарищъ. Пожа­луй не погнввайсь.

Другъ. За что? Человѣкъ зритъ на лице, а Богъ зритъ на сердце. А Лука гдѣ?

Клеопа. Не можетъ понять твоихъ рѣчей. Онъ прилѣпился къ Сомнасу при вчерашнемъ разговорѣ, а намъ твои новинки милы.

Другъ. О чемъ была рѣчь?

Клеопа. Помнишь ли, Филонъ.

Филонъ. Помню. Была рѣчь о безднв.

Клеопа. А! а! вотъ слова!., и тма верху бездны.

Филонъ. Потомъ споръ былъ о какихъ то старыхъ и новыхъ мѣхахъ и о винѣ.

Клеопа. Одинъ спорилъ, что бездною называется небо, на которомъ плаваютъ планеты, а господинъ Навалъ кричалъ, что точная бездна есть окіанъ великій; иный клялся, что чрезъ то значится жена; иный толковалъ ученіе и протч., и протч.

Другъ. Если хошемъ измѣрить небо, землю и моря, должны вопервыхъ измѣрить сам ихъ себе съ Павломъ собственною нашею мврою. А если нашея, внутрь насъ, мѣры не сыщемъ, то чѣмъ изме­рить можемъ? А не измѣривъ себе прежде, что пользы знать мѣру въ протчіихъ тваряхъ? Да и можно ли? Можетъ ли слътгь въ домѣ своемъ быть прозорливымъ на рынкѣ? Можетъ ли сыскать мѣру, не уразумѣвъ, что ли есть мѣры? Можетъ ли мѣрить, не видя земди? Можетъ ли видѣть, не видя головы ея? Можетъ ли усмотреть голову и силу ея, не сыскавъ и не уразумѣвъ своея въ самомъ себѣ? Голова головою и сила понимается силою.

Клеопа. Не можно ли поговорить простѣе?

Другъ. Измѣрить и узнать мѣру есть одно. Если бы ты долготу и широту церкви измѣрилъ сажнемъ или веревкою, какъ тебѣ ка­жется? Узналъ ли ты мѣру ея?

Клеопа. Не думаю. Я бы узналъ одно только пространство мате

13

ріаловъ ея; а точную ея мѣру, содержащую матеріалы, въ то время узнаю, когда понимаю планъ ея.

Другъ. Такъ посему хотя бы всѣ Коперниканскія мыры перемѣрилъ, не узнавъ плана ихъ, который всю внѣшность содержитъ, то бы ничего изъ того не было.

Клеопа. Думаю, что какъ внѣшность есть пуста, такъ и мѣра ея.

Другъ. Но кто можетъ узнать планъ въ земныхъ и небесныхъ пространныхъ матеріалахъ, пршгвпившихся къ вѣчной своей симметріи, если его прежде не могъ усмотрѣть, въ ничтожной плоти своей? Симъ планомъ всенавсе созданно или слѣплено. И ничто держаться не можетъ безъ него. Онъ всему матеріалу цепь и веревка. Онъто есть рука десная, перстъ, содержаний всю персть и пядь Божія, всю тлѣнь измѣрившая и самый ничтожный нашъ составъ; Слово Божіе, сове­ты и мысли его—сей есть планъ, по всему матеріалу во вовсевселенной не чувствительно простершійся, все содержащій и исполняющій. Сія есть глубина богатства и премудрости его. И что можетъ обширнѣе разлиться, какъ мысли? О сердце! Бездно всѣхъ водъ и небесъ ширшая!... Коль ты глубока! Все объемлешь и содержишь, а тебе ни­что не вмѣщаетъ.

Клеопа. Правду сказать, помню слово Іереміино сіе: глубока серд­це человѣку паче всѣхъ и человѣкъ есть...

Другъ. Вотъ сей же то человѣкъ содержитъ все! Онъ то утверждаетъ плотскія твои руки и ноги. Онъ голова и сила очей твоихъ и ушей. А если ему вѣрить можешь, не отемнѣютъ очи твои и не истлѣютъ уста твоя во вѣки вѣковъ.

Клеопа. Вврую и понуждаю сердце мое въ послушаніи вѣры. Но не можно ли хотя маленько мене подкрѣпить? Прошу не гнѣваться. Чѣмъ вышше въ понятіе не видимости взыйду, гвмъ крѣпша будетъ вѣра моя.

Другъ. Праведно требуешь, для того что Богъ отъ насъ ни молитовъ ни жертвъ принять не можетъ, если мы его не узнали. Люби его и приближайся къ нему всегда, сердцемъ и познаніемъ прибли­жайся, не внешними ногами и устнами. Сердцн твое есть голова внеш­ностей твоихъ. А когда голова, то самъ ты еси твое сердце. Но, ес­ли не приближишься и не сопряжешься съ тѣмъ, кой есть твоей головѣ головою, то останешься мертвою тѣнью и трупомъ. Если есть тѣло надъ тѣломъ: тогда есть и голова надъ головою и вышше стараго новое сердце. Ахъ! не стыдно ли намъ? и не жалко ли? Что Богъ суда себѣ отъ насъ проситъ, да и не получаетъ.

Клеопа. Возможно ли? Какъ такъ?

Другъ. Соперники его—идолы и кумиры. Сихъ то, сидя на судѣ, оправдаемъ.

245

Клеопа. Ужасная обида! и ея не понимаю.

Другъ. Не понимаешь? Вотъ самъ сейже часъ будешь судіею противу его.

Клеопа. Боюсь. Но пожалуй, подкрѣпи мнѣ мое невѣріе о безсмертномъ тьѵгѣ. Любы мнѣ твои слова сіи: не отемнѣютъ очи твои...

Другъ. Ну! скажи мнѣ. Если бы твое внѣшнее тѣло или скотское чрезъ юоощу лѣтъ невредимо было, любилъ ли бы ты плоть свою?

Клеопа. Сему статься нельзя. А если бы можно, нельзя не любить.

Другъ. Знай же, что ты себе самого ни мало еще не узналъ.

Клеопа. По крайней мѣрѣ знаю, что тѣло мое на вѣчномъ пла­не основанно. И вѣрую симъ обѣщаніямъ Божіимъ: се на рукахъ мо­ихъ написахъ стѣны твоя...

Другъ. Если бы ты въ строеніи коегото дома планъ узналъ и силу стѣнъ его, довольно ли то ко познанію совершенному онаго дома?

Клеопа. Не думаю. Надобно, кажется, еще знать и то, для кото­рыхъ совѣтовъ или дѣлъ тотъ домъ построенъ—бѣсамъ ли въ немъ жертву приносятъ или невидимому Богу, разбойническое ли жилище, или ангельское селеніе?

Другъ. И мнѣ кажется, что не довольно понимаешь, напримѣръ, сосудъ глиняный, если разумеешь одну его фигуру, на грязи изобра­женную, а не знаешь, чистымъ ли или нечистымъ наполненъ ликеромъ или питіемъ?

Клеопа. Теперь понимаю, что тѣло мое есть точно то, что стѣны храма или то, что въ сосудѣ черепъ. А сердце и мысли мои то, что во храмѣ жертвоприношеніе или то, что въ сосудѣ вода. И какъ сте­ны суть дешевлѣе жертвъ потому, что они для жертвъ, не жертвы для стѣнъ и черепъ для воды, не вода для сосуда, такъ и душа моя: мысли и сердце есть лучшее моего тѣла.

Другъ. Но скажи мне. Если бы тіи стены прекрасный развалилися, погибли ли бы они? Пропалъ ли бы тотъ сосудъ, еслибъ его че­репъ фигурный расшибся?

Клеопа. Тфу! Сіе и младенецъ разумѣетъ. Конечно онъ не цѣлый, если...

Другъ. Не радуйсяжъ, мой Израилю, и не веселися. Заблудилъ ты отъ Господа Бога твоего. Не слыхалъ ли ты отъ пророковъ ни­когда, что Богъ судъ имѣетъ со соперникомъ своимъ землею?

Клеопа. Да кто можетъ его судить?

Другъ. Уже ты далъ судъ твой на него, уничтоживъ сторону его. Клеопа. Коимъ образомъ?

Другъ. Кто неправеднаго оправдалъ, безъ сумнѣнія обидилъ невиннаго. А оправдать обоихъ никакъ нельзя. Таковъ то судія былъ, каковъ ты, Ефремъ, котораго нѣкто изъ пророковъ называетъ голу

15

бомъ безумнымъ, лишеннымъ сердца. Да и не дивно, потому что, по сказкfe того же пророка, на подобіе печи, огнемъ ражженныя, толь вси судіи страстію къ видимости разгорвлись, что вси наставники съ землею сляглися и не было ни одного, которій бы былъ пріятель Богу.

Клеопа. Умилосердись. Скажи, кой я судъ произнесъ противу Бога?

Другъ. Такъ! Ты, влюбясь въ землю, отдалъ ей судомъ твоимъ то, что единственно къ Богу принадлежитъ.

Клеопа. Не понимаю.

Другъ. Слушай! Голубъ темноокій! Не Божія ли есть сила? И не Господня ли крепость?

Клеопа. Да ктожь о семъ спорить?

Другъ. Какъ же ты дерзнулъ сказать, что при разбитіи черепа сосудъ пропалъ? Смѣешь ли сосудъ утвердить на прахв, а не въ Богѣ? Кая твердость быть можетъ въ томъ, что всеминутно подверженно развалинамъ и перемЬнамъ? Не Божій ли, невидимый персть, содержитъ въ стѣнахъ прахъ? Не онъ ли голова в стѣнахъ? Не стѣна ли вѣчна, если главное начало ея вѣчное? Какъ же ты посмѣлъ, уничтоживъ голову, возвеличить хвостъ, присудивъ тлѣнію безвредность, праху твердость, кумиру божество, тмъ свътъ, смерти животъ? Вотъ нече­стивый на Бога судъ и совѣтъ! Вотъ лукавое лукаваго змія око, люблящее пяту, а не главу Христа Іисуса. Иже есть всяческая во всемъ... Не ты ли сказалъ, что нельзя не любить тлѣннаго тѣла, еслибъ оно чрезъ юоощу лътъ невредимо было? И какъ можешь сказать, что ты по крайней мѣрѣ узналъ твое тѣло? Да и къ чему хвалишся Божіими сими милостивыми словами? Се на рукахъ моихъ написахъ стѣны твоя и предо мною еси присно. Можетъ ли тлѣнь стоять всегда, то есть вѣчно? Можетъ ли недостойное честнымъ быть? а тма свѣтомъ? и зло добромъ? Не все ли одно увѣриться праху ногъ твоихъ и положить­ся на серебряннаго кумира? Все то идолъ, что видимое. Все то безчестное, что тлѣнное. Все то тма и смерть, что преходящее... Смотри на земленность плоти твоея. Вѣришь ли, что въ семъ твоемъ прахѣ зарыто сокровище? то есть таится въ немъ, невидимость и персть Божій, прахъ твой сей и всю твою персть сію содержащій?

Клеопа. Вѣрую.

Другъ. Вѣруешьли, что Онъ есть голова и первоначальное основаніе и вѣчный планъ твоей плоти? Клеопа. Вѣрую.

Другъ. Ахъ! Когда бы ты вѣрилъ, никогда бы ты не говорилъ, что тѣло твое пропадаетъ при разсыпаніи праха твоего. Видишь одно скотское въ тебѣ тъѵю. Не видишь тѣла духовнаго. Не нмѣешь жезла и духа къ двойному раздѣленію. Не чувствуешь вкуса въ тѣхъ Божіихъ словахъ: аще изведеши честное отъ недостойнаю, яко уста моя будеши.

Клеопа. Не понятно мнѣ то, какимъ образомъ присудилъ я кумиру божество, а животъ тому, что мертвое. Слыхалъ я, что погибшій есть тотъ, кто называетъ свътъ тмою, а горькое сладкимъ.

Другъ. Не удивляйся, душа моя! Bcfc мы любопрахи. Кто только влюбился въ видимость плоти своея, не можетъ не гоняться за види­мостью во всемъ небесномъ и земномъ пространстве. Но для чего онъ ея любитъ? Не для того ли, что усматриваетъ въ ней свѣглость и пріятность, жизнь, красу и силу?

Клеопа. Конечно для того.

Другъ. Такъ не все жъ ли одно: почитать идола за живое и при­судить ему жизнь; а ему умрѣти должно? Мнѣ кажется тоже: почи­тать горькое сладкимъ и дать судъ въ томъ, что медовая сладость дринадлежитъ къ желчи. Но можно ли желчи сладость присудить безъ обиды меду? Вотъ какимъ образомъ всѣ собираемся на Господа и на Христа Его! Онъ кричитъ: моя крѣпость и сила! Во мнв путь, исти­на и животъ. А мы судимъ, что все сіе принадлежитъ къ внвшней плоти и къ плотской внешности. И сей судъ нашъ несумнБнно подтверждаемъ таковымъ же житіемъ нашимъ предъ людьми.

Клеопа. Вижу теперь вину свою. И ужасно удивляюся, что за тма наши очи покрыла. Столько пророки вопіютъ: Духъ, Духъ! Богъ, Богъ! Всяка внешность есть трава, тѣнь ничто, а мы ропщемъ, тужимъ, ког­да плоть наша увядаетъ, слабѣетъ и прахъ переходить къ праху. Мож­но ли сыскать упрямѣйшую и жестоковыйнѣйшую несчастливость..

Другъ. Сему я часто дивлюся. Теперь, думаю, понимаешь, что то за судъ, котораго насъ толь ревностно и единственно требуетъ Богъ чрезъ пророковъ? И какъ можемъ дать добрый судъ меншимъ на­шимъ братіямъ, обидивъ первороднаго брата, Христа Іисуса? Онъ пер­вый сирота, что всfc его оставили. Онъ первый нищій, что все отъ него отняли. Всѣ за тмою, оставивъ свътъ, пошли, побѣжали.

Клеопа. Но откуда въ насъ проклятое сіе сѣмя рождается? Если земля проклята, тогда и любовь къ ней.

Другъ. Хорошо мысли называешь сѣмямъ. Сѣмя есть началомъ плодовъ. А совѣтъ въ сердцѣ—голова нашихъ дѣлъ. Но понеже серд­це наше есть точнымъ человѣкомъ, то и видно, кого премудрость Божія называетъ свмямъ, и чадами зміиными. Сіи люде люблятъ землю, а она есть пята и подножіе Божіе и тѣнь. По сей то причинѣ ни чѣмъ они не сыты. Блаженъ, если въ чіемъ сердце проклята сія го­лова раздавленна. Она то насъ выводить въ горести, а намъ во мнимыя сладости. Но откуду сей змій въ сердце зароживается? Ты ли спрашуешь?

Клеопа. Хощу знать.

Другъ. Откуду злое сѣмя на грядкахъ огороднихъ? Полно вездfe

247

всякихъ совътовъ. Не убережется, чтобы не родилось. Но что двлать? Сыне! Храни сердце твое! Стань на стражѣ со Аввакумомъ. Знай себе. Смотри себе. Будь въ домъ твоемъ. Бережи себе. Слышь! Береги сердце.

Клеопа. Да какъ себе беречь?

Другъ. Такъ какъ ниву. Выплѣняй или искореняй и вырывай всякій совѣтъ лукавый, все злое сѣмя зміино.

Клеопа. Что есть совѣтъ лукавый и сѣмя зміино?

Другъ. Любить и оправдать во всякомъ дѣлъ пустую внѣшность или пяту.

Клеопа. Скажи простѣе.

Другъ. Не вѣрь, что рука твоя согніетъ, а вѣрь, что она вѣчна въ Бозѣ. Одна тѣнь ея гибнетъ, не истиная рука; истинная же рука и истина есть вѣчна, потому что невидима, а невидима потому, что вѣчна.

Клеопа. Сіи мысли чудный.

Другъ. Конечно новый. Если же содержаніе твоея руки прису­дишь плотской тлѣни, а не Божіей невидимости, тогда будешь старымъ мъхомъ, надутымъ бездною мыслей непросвѣщенныхъ поТоль, поколь возможешь сказать: Богъ рекій изъ тми свѣту возсілти, иже возсія въ сердцахъ нашихъ... А сіе сдѣлается присотвореніи новаго неба и земли. Се азъ новая сотворю! Глаголетъ Господь. Исаіа.

Разговоръ 4й о томъ же: внай оѳбе. Лица: Лука, Клеопа, Филонъ, Другъ.

Лука. По сему весьма не малое дѣло узнать себе.

Другъ. Одинъ трудъ въ обоихъ сихъ—познать себе и уразумѣгь Бога, познать и уразумѣть точнаго человека. Весь трудъ и обманъ отъ его тѣни, на которой всѣ останавливаемся. А видь истинный человѣкъ и Богъ есть тожде. И никогда еще не бывала видимость ис­тиною, а истина видимостью. Но всегда во всемъ тайная есть и не­видима истина, потому что она есть Господня. А Господь и Духъ, плоти и костей неимущій, и Богъ—все то одно. Видь ты слышалъ рѣчи истиннаго человѣка. Если (де) не узнаешь себе, о добрая жено, тогда паси козлы твои возлѣ шалашей пастушскихъ. Я (де) тебѣ не мужъ, не пастырь и не господинъ. Не видишь мене потому, что себе не знаешь. Пойди изъ моихъ очей и не являйся! Да и не можешь быть предо мною, поколь хорошо себе не уразумѣешь. Кто себе знаетъ, тотъ одинъ можетъ запъть: Господь пасетъ мя...

Клеопа. А мы изъ послѣдняго разговора имвемъ нѣкоторыя сумнѣнія.

18

Другъ. Когда рѣчь идетъ о важномъ дѣлв, то и не дивно. Но что за сумігѣнія?

Клеопа. Первое. Ты говорилъ, что человвкъ, влюбившійся въ ви­димую плоть, для того вездѣ гонится за видимостью, понеже усматри­ваем въ ней свѣтлость и пріятность, жизнь, красу и силу.

Другъ. А вы какъ думаете?

Клеопа. Намъ кажется для того, что не можетъ вѣрить о пребываніи невидимости и думаетъ, что одно только то бытіе свое имѣетъ, что плотяными руками ощупать можетъ и что въ тлѣнныхъ его очахъ мечтается. Въ протчемъ онъ и самъ понять можетъ и совершенно знаетъ, что все то преходитъ, что онъ любитъ. По семуто онъ и плачетъ, когда оно его оставляетъ, разсуждая, что оно уже совсѣмъ про­пало, подобно какъ младенецъ рыдаетъ о разбитомъ орѣхѣ, не пони­мая, что орѣшная сущая иста состоитъ не въ коркѣ его, но въ зернѣ, подъ коркою сокровенномъ, отъ котораго и самая корка зависитъ.

Другъ. Сія есть самая правда, что былъ бы весьма глупъ землѣдѣлъ, если бы тужилъ о томъ, что на его нивѣ начало пшеничное стебло въ мѣсяцѣ августѣ сохнуть и дряхлъть, не разсуждая, что въ маленькомъ, закрытомъ зернв закрылась и новая солома, весною на­ружу выходящая, а вѣчное и истинное свое пребываніе въ зернѣ не­видимо закрывшая. Но не все же ли то одно—причитать соломѣ силу ея и существо, а не главѣ ея или зерну и не вѣрить, ниже поминать о пребываніи зерна? Для тогото (на примѣръ) судія присудилъ дво­юродному брату власть и силу въ наслѣдіи, понеже увѣренъ, что роднаго наслѣдника въ живыхъ нѣтъ. И сей то есть той нечестивый судъ, о которомъ въ послѣднемъ разговоре ишла межъ нами рѣчь.

Клеопа. Другое сумнѣніе. Я сказалъ видь такъ: помню слово Іереміино сіе—глубоко сердце челоѳѣку паче всѣхъ и оно то истинный человѣкъ есть... А ты къ симъ словамъ присовокупилъ слѣдующее: вотъ сей же то человѣкъ и содержитъ все и протчая.

Другъ. Такъ въ чемъ же сумнишся?

Клеопа Я безъ сумнѣнія понимаю, что всѣ внвшніи наши члены закрытое существо свое въ сердцѣ имѣютъ, такъ какъ пшеничная со­лома содержится въ своемъ зернѣ. Она, изсохши и издряхлѣвши, то закрывается при согнитіи въ зернѣ, то опять наружу въ зелености выходить и не умираетъ, но обновляется и будто перемвняетъ одѣяніе. Но понеже на всѣхъ, безъ изъему, людяхъ видимъ внѣшніи члены, который свидътельствуютъ и о зернѣ своемъ, то есть, что всякъ съ нихъ имѣетъ и сердце, которое (какъ пророкъ Божій учитъ) точнымъ есть человъжомъ и истиннымъ, а сіе есть великое дѣло, такъ что се будетъ? Всѣмъ ли быть истиннымъ человѣкомъ? И кая разнь межъ добрымъ мужемъ и злымъ?

19

Другъ. Не такъ! Отведи мысли твои на время отъ человѣка и посмотри на протчую природу. Не всякій орѣхъ и не всякая солома со зерномъ.

Клеопа. Ужасное позорище!

Другъ. Не бойся! Знаю. Ты, осмотрясь на людей, ужаснулся. Но видь видишь, что сіе въ природѣ не новое. Довольно сего водится въ земляныхъ плодахъ и въ древесныхъ. Но нигдѣ больше не бываетъ, какъ въ людяхъ. Весьма тотъ рѣдокъ, кто сохранилъ сердце свое или, какъ обще говорятъ, спаслъ душу свою. А какъ научилъ насъ Іеремія, и ему вѣруемъ, что истиннымъ человѣкомъ есть сердце въ человѣкѣ, глубокое же сердце и одному только Богу познаваемое не иное что есть, какъ мыслей нашихъ не ограниченная бездна, просто сказать, душа, то есть истое существо и сущая иста и самая ессенціа (какъ говорятъ) и зерно наше и сила, въ которой единственно состоитъ родная жизнь и животъ нашъ, а безъ нея мертвая гѣнь есмы, то и видно, коль несравненная тщета потерять себе самого, хотя бы кто завладѣлъ всѣми Коперниковыми мырами. Но никогда бы сего не было, если бы старалися люде уразумвть, что значитъ человѣкъ и быть человѣкомъ, то есть, если бы самихъ себе узнали.

Клеопа. Ахъ! не могу сего понять, потому что у каждаго свои мысли и не ограниченный стремленія какъ молнія въ безмврныи разстоянія раскидаются, ни однымъ пространствомъ невмѣщаемыи и никіимъ временемъ не усыпаемый, одному только Богу извѣстныи...

Другъ. Перестань! Не такъ оно есть. Правда, что трудно изъяс­нить, что злыи люде сердце свое, тоесть, самихъ себя потеряли. И хотя межъ нами въ первомъ разговоре сказано, что, кто себе не уз­налъ, тотъ тѣмъ самымъ потерялся, однако жъ для лучшія увѣренности вотъ тебѣ голосъ Божій! Послцщайте мене, поіублшіи сердце, сущіи далече отъ правды.

Клеопа. Ахъ! мы всему вѣруемъ. Но какъ они потеряли? Видь и у нихъ мысли также плодятся и разливаются. Чего они себѣ не воображаютъ? Чего не обнимаютъ? Цѣлый мыръ ихъ вмѣстить не мо­жетъ. Ничто имъ не довлѣетъ. Одно за другимъ пожираютъ, глотаютъ и не насыщаются. Такъ не безденная ли бездна сердце ихъ? Ты сказалъ, что сердце, мысли и душа—все то одно. Какъ же они по­терялись?

Другъ. Чего досягнуть не можемъ, не испытуймо. Понудить себе должно и дать мѣсто въ сердцfc нашемъ помянутому Божію слову. Если его благодать повѣетъ на насъ, тогда все намъ простымъ и прямымъ покажется. Часто мелочей не разумѣемъ самыхъ мелкихъ. А человѣкъ есть онъ маленькій мырокъ и такъ трудно силу его узнать, какъ тяжело во всемирной машинѣ начало сыскать; затвердѣлое наше

250

нечувствіе и заобыклый вкусъ причиною есть нашея бѣдности. Рас­кладывай предъ слѣпцемъ все, что хочешь и сколько хочешь, но все тое для его пустое. Онъ ощупать можетъ, а безъ прикосновенія ни­чего ни понимаетъ. Сколько разъ слышимъ о воздухѣ? Не по возду­хъ ли опираются птицы? Онъ твердѣе желѣза. Однако деревянную стѣну всякъ скорѣе примътить можетъ. А воздухъ почитаютъ за пус­тошь. Для чего? Для того что не столько онъ примѣгенъ. Сгвну ско­рее ощупаешь. Скорѣе различный краски усмотришь. А воздухъ не столько казистъ. Однакъ крѣпшій камня и желѣза. А нуженъ столь, что дхнуть безъ его нельзя. Вотъ! въ самыхъ мѣлочахъ ошибаемся и слабвйшее вещество за дѣйствителыгѣйшее почитаемъ. Почему? По­тому что стѣна грубее и нашимъ очамъ погуще балванѣетъ, какъ уже сказано, а воздухъ сокровеннѣе и кажется, будьто въ немъ ни­чего силы нѣтъ, хотя корабли гонитъ и моря движетъ, дерева ламлетъ, горы крушить, вездѣ проницаетъ и все снвдаетъ, самъ цѣіъ пребывая. Видишь, что не такова природа есть, какъ ты разсуждаешь. Въ ней то силыгѣй, что непоказнѣе. А когда что то уже столь закрылося, что ни кіими чувствами ощупать не можно, въ томъ же—то самая сила. Но если о воздухе почти увѣриться не можемъ и за ни­что почитаемъ, будьто бы его въ природѣ не бывало, хотя онъ шумитъ, гремитъ, трещитъ и симъ самымъ даетъ знать о пребываніи сво­емъ, тогда какъ можемъ почесть то, что очищено отъ всякія вещественныя грязи, утаенно отъ всвхъ нашихъ чувствъ, свобожденно отъ всЬхъ шумовъ, тресковъ и перемѣнъ, во вѣчномъ покоѣ и въ по­койной вѣчности, блаженно пребываетъ? Спортивъ мы отъ самаго на­чала око нашего ума, не можемъ никакъ проникнуть до того, что одно достойное есть нашего почтенія и любви во вѣки вѣковъ. Пробудися жъ теперь мыслію твоею! И если подунулъ на твое сердце Духъ Божій, тогда долженъ ты теперь усмотрѣть то, чего ты отъ , рожденія не видалъ. Ты видѣлъ по сіе время одну только стѣну болванвющія внѣшности. Теперь подними очи твои, если они озаренны духомъ истины, и взглянь на ее. Ты видѣлъ одну только тму. Те­перь уже видишь свѣтъ. Всего ты теперь подвое видишь: двfe воды, двѣ земли. И вся тварь теперь у тебе на двѣ части раздѣленна. Но кто тебfe раздѣлилъ? Богъ. Раздѣлилъ Онъ тебѣ все надвое, чтобы ты не смѣшивалъ тмы со свѣтомъ, лжы съ правдою. Но понеже ты не видѣлъ кромѣ одной лжы, будьто стѣны, закрывающія истину, для того Онъ теперь тебѣ здѣлалъ новое небо, новую землю. Одинъ онъ творить дивную истину. Когда усмотрѣлъ ты новымъ окомъ и истин­нымъ Бога, тогда уже ты все въ немъ, какъ въ источникѣ, какъ въ зерцалѣ увидѣлъ то, что всегда въ немъ было, а ты никогда не видѣлъ. И, что самое есть древнѣйшее, тое для тебя, новаго зрителя,

251

новое есть, потому что тебѣ на сердцfe не всходило. А теперь будто все въновъ здѣлано, потому что оно прежде тобою никогда не ви­двино, а только слышанно. И такъ ты теперь видишь двое—старое и новое, явное и тайное. Но осмотрись на самого себе. Какъ ты преж­де видалъ себе?

Клеопа. Я видалъ (признаюсь) одну явную часть въ себѣ, а о тайной никогда и не думалъ. А хотябъ и напомянулъ кто, какъ тое часто и бывало, о тайной, однакъ мнв казалось чудно почитать тое, чего нѣтъ, за бытіе и за истинну. Я, напримѣръ, видѣлъ у мене руки, но мнѣ и на умъ не всходило, что въ сихъ рукахъ закрылись другія руки.

Другъ. Такъ ты видѣлъ въ себѣ одну землю и прахъ. И ты доселѣ былъ земля и пепелъ. Кратко сказать, тебе не было на свѣгв, потому что земля, прахъ и тѣнь и ничтожная пустошь—все то одно.

Лука. Видь же ты изъ Іереміи доказалъ, что человѣкомъ нахо­дится не наружный прахъ, но сердце его. Какъ же Клеопы не было на свѣтѣ? Видь Клеопино сердце всегда при немъ было и теперь есть...

Другъ. Постой! постой! Какъ ты такъ скоро позабылъ—двое, двое? Есть тѣло земляное и есть тѣло духовное, тайное, сокровенное, веч­ное. Такъ для чего же не быть двоимъ сердцамъ? Видѣлъ ты и лю­билъ болвана и идола въ твоемъ тѣлѣ, а не истинное гвло, во Христѣ сокровенное. Ты любилъ самъ себе, тоесть, прахъ твой, а не со­кровенную Божію истинну въ тебѣ, которыя ты никогда не видѣлъ, не почиталъ ее за бытіе. И понеже не моглъ ощупать, тогда и не вѣрилъ въ ее. И когда тѣлу твоему болѣть опасно довелось, въ той часъ впадалъ въ отчаянье. Такъ что се такое? Не старый ли ты Адамъ? Тоесть, старый мвхъ съ ветхимъ сердцемъ? Одна ты тѣнь, пустота и ничто съ твоимъ таковымъ же сердцемъ, каковое тѣло твое. Земля въ землю устремилася, смерть къ смерти, а пустота люба пустотб. Душа тошная и гладная, пепелъ не хлвбъ истинный ядущая и питіе свое внѣ рая со плачемъ растворяющая. Слушай! Что о тако­выхъ ко Исаіи говоритъ Богъ? О Исаіе! Знай, что пепеломъ есть серд­це ихъ. И прельщаются. И ни единъ можетъ душы своея избавити... Помяни сія Іякове и Ьраилю, яко рабъ мой еси ты... Се бо отъяхъ, яко облакъ, беззаконія твоя и, яко примракъ, грѣхи твоя. Обратися ко мнѣ—и избавлю тя... Нѣкій старинныхъ віжовъ живописецъ изобра­зить на сгбнѢ какіи то ягоды столь живо, что голосныи птички, отъ природы быстрый имвющіи взоръ, однакъ билися во сгвну, почитая за истинныя ягоды. Вотъ почему таковыи сердца глотаютъ и насы­титься не могутъ! Покажи мнѣ хоть одного изъ такихъ любопраховъ, кой имѣетъ удовольствіе въ душѣ своей. Любовь къ тѣни есть мати глада, а сего отца дщерь есть смерть. Каковое же таковыхъ сердецъ

22

движеніе? На то одно движется, чтобъ безпокоиться. Видалъ ли ты по великихъ садахъ болынія, круглыя, на подобіе бесѣдокъ, птичіи клѣти?

Лука. Довелось видать въ царскихъ садахъ.

Другъ. Они желвзными сътьми обволоченны. Множество птичокъ— чижовъ, щигловъ непрестанно внутрь ихъ колотятся, отъ одной сто­роны въ другую бьются, но нигдб пролета не получаютъ. Вотъ точ­ное изображеніе сердецъ, о коихъ ты вышше сказывалъ, что они въ разныя стороны какъ молніа мечутся. Мечутся и мучатся въ стѣнахъ заключенный. Что есть столь узко и тѣсно, какъ видимость? По сей причинв называется ровъ. Что фигурѣ (кажется) пролетъть сквозь сѣть на свободу духа? Но какъ же намъ опять вылегѣть туда, чего за бытіе не почитаемъ? Мы видь давно изъ самаго дътска напоенны симъ лукавымъ духомъ, засвяны симъ зміинымъ сѣмямъ, заняты вне­дрившеюся въ сердцѣ ехидною, дабы одну только грубую видимость, послѣднюю пяту, внешнюю тму любить, гониться, наслаждаться всегда и во всемъ? Такъ ли? Такъ! Всегда и во всемъ... Ахъ! Гдѣ ты, мечу Іереміинъ, опустошающій землю? Мечу Павловъ? Мечу Фенеэсовъ..? Заблудили мы въ землю, обнялися съ нею. Но кто насъ избавить отъ нея? Вылетитъ ли, какъ птица, сердце наше изъ свтей ея? Ахъ! не вылетитъ, потому что сердцемъ ея сердце наше здѣлалось. А когда уже сердце наше, глава наша и мы въ ее претворились, тогда кая надежда въ пепелб? Можетъ ли прахъ, во гробѣ лежащій, востать и стать и признать, что еще и невидимость есть, есть еще и духъ? Не мо­жетъ... Для чего? Не можетъ востать и стать предъ Господомъ. Для чего же? Для того, что сей прахъ не можетъ принять въ себе сего сѣмени. Коего? Чтобъ вѣрить, что есть сверхъ еще и то, чего не мо­жемъ ощупать и аршиномъ мѣрить... О семя благословенное! Начало спасенія нашего! Можемъ тебе и принять, но будешь у насъ безплодно. Для чего? Для того, что любимъ внѣшность. Мы къ ней за обыкли. И не допустимъ до того, чтобъ могла согнить на зернѣ вся внешняя видимость, а осталася бы сила въ немъ одна невидима, ко­торой увѣриться не можемъ. А безъ сего новый плодъ быть никакъ не можетъ... Такъ насъ заправили наши учители. Се азъ напитаю ихъ пелынемъ и напою ихъ желчію. Отъ пророковъ бо Іерцсалимскихъ изыйде оскверненіе на всю землю. Іерем. 23.

Филонъ. Отсюду то думаю старинна пословица: столько ілупъ, что двоихъ нащитать не знаетъ. Но и мы по сіе время одно только

Разговоръ 5й о томъ же: знай оебе.

Лица тѣ же.

23

во всемъ свѣтѣ нащитали, затѣмъ что другаго въ немъ ничего не видали.

Клеопа. Не лучше ли тебѣ сказать? что намъ одна тѣнь была вид­на. Ничего намъ не было видно. Мы хватали на водѣ одну тѣнь пу­стую. А теперь похожи на жителя глубокія Норвегіи, который по шестимѣсячномъ зимнемъ мракѣ видитъ чутьчуть отверзающееся утро и всю тварь, начинающую несколько болванвть.

Другъ. Если не будете сожимать и отвращать очей, тогда уви­дите всю тварь просвѣщенну. Не будьте подобны кроту, въ землю влюбившемуся. А какъ только невзначай прорылся на воздухъ,—ахъ! сколь онъ ему противень! Приподнимайте очи и приноровливайте оныя смотрѣть на того, который сказуетъ: азъ есмь сеѣтъ міру. Все, что мы доселѣ видѣли, что такое есть? Земля, плоть, пѣсокъ, пелынь, желчь, смерть, тма, злость, адъ... Теперь начинаетъ свѣтать утро воскресенія. Перестаемъ видѣть то, что видѣли, почитая всю види­мость за ничто, а устремивъ очи на то, что отъ насъ было закрыто, а посему и пренебреженно. Мы доселѣ безплотныя невидимости не удостоевали поставить въ число существа и думали, что она мечта и пустоша. Но теперь у насъ напротиву того видимость есть травою, лестью, мечтою и ищезающимъ цвѣтомъ, а вѣчная невидимость нахоходится ей головою, силою, каменемъ основанія и щастіемъ нашимъ. Послушаймо, что говоритъ къ намъ новый и истинный человвкъ и что обѣщаетъ: дамъ тебѣ (говоритъ) сокровища темная; сокровенная, невидимая отверзу тебѣ, да увѣси; яко Азъ Господь Богъ твой, прозы­вая имя твое, Богъ Израилевъ. Теперь разсуждайте. Нравится ли вамъ переходъ? Или будьте, по прежнему, во видимой землѣ вашей, или очищайте сердце ваше для принятія новаго духа. Кто старое сердце отбросилъ, тотъ сдѣлался новымъ человѣкомъ. Горе сердцамъ затвердѣлымъ...

Лука. Для того то самого смягчить сердце и сокрушить трудно. Закоренѣлое мнѣніе похоже на младенца, возросшаго во исполина. Трудно наконецъ бороться.

Другъ. Но что намъ воспещаетъ въ жизни о семъ разсуждать и разговаривать, а употребить къ сему хотя закомплетное время? Новый духъ вдругъ какъ молнія облистать сердце можетъ. боо тысящъ выз­ваны были во обѣтованную землю ивши; но для чего два только въ ее вошли?

Лука. Два. Сынъ Наунинъ и Халебъ.

Другъ. А вотъ для чего! Тфу! Какъ можетъ то быть, чего видѣть нелзя? Вотъ какая пустошь! Векую (зароптали) вводитъ насъ Гос­подь въ землю сію, чтобъ пасти на брани. Посему, если руки и ноги потерять, что въ насъ будетъ? Не хотимъ мы сего. Где сіе водится,

254

чтобъ то было да еще сильное тое, чего видишь? Дай намъ вер­нуться въ нашу старую землю. Не нравится намъ тотъ, кто въ пустоту выводить... Слышите ли вы мысли сихъ старовѣрцовъ? Вотъ шестьсотътысящъ дураковъ! Представьте себѣ ветхіи кади, сквернымъ за­нятия квасомъ. Можно ли этакимъ скотамъ что либо внушить. По ихъ мнѣнію, нельзя бытія своего Богу имѣть, если онъ захочетъ чистъ быть всякія видимости. Если того нѣтъ, чего не видятъ, такъ Бога давно не стало. Вода прерѣканія! Сѣмя зміино! Сердце невѣрное! Совѣтъ лукдвъ! Не сіе ли есть не исповѣдатися Господеви и не призы­вать имени его? Не таково было въ сердцѣ свмя двоихъ тѣхъ благополучныхъ наслѣдниковъ. И даде Господь Халеву крѣпость. И даже до старости пребысть у нею найти ему на высоту земли. И сѣмя его обдержа въ наслѣдіе, яко да видятъ вси сынови Израилевы, яко добро ходити въ слѣдъ Господа. Вси же разгнѣвавшіися не узрятъ ю, глаюлетъ Господь. Рабъ же мой Халевъ, яко бысть Духъ мой въ немъ, и возслѣдова мнѣ, введу ею въ землю, въ нюже ходилъ тамо, и сѣмя ею наслѣдитъ ю.

Клеопа. Посему вся сила въ Богѣ, а не во внѣшней видимости.

Другъ. А чтожъ есть идолопоклонство, если не въ томъ, чтобъ приписовать силу истуканнымъ? Не хочешь рукъ невидимыхъ. Видно, что видимости воздаешь силу и почтеніе твое. Но долго ли сія твоя видимость пребудетъ? На что ты положился? Что есть видима плоть, если не смерть? И на ней то ты основалъ сердце твое и любовь? Всяка внѣшность есть мимо протекающею рѣкою. Не на льду ли ты воткнулъ кущу твою и поставилъ шалашъ твой. Пожалуй перенеси его на твердость; перенеси его во дворы Господни; воткни на новой землѣ. А иначе, что твоя за радость? Кой покой? Не всегда ли опаеаешся, что Когда либо ледъ однакъ распустится? Когда либо смерт­ное тѣло оставлять надобно. О бѣднѣйшіи, почитающіи тѣло свое тлѣнное и не вѣрующіи новому! Таковыи то возволнуются и почити не возмоіутъ. Нѣсть радоватися нечестивымъ, глаюлетъ Господь Богъ.

Филонъ. Что есть нечестивый? . Другъ. Тлѣніе почитающій.

Филонъ. Какъ?

Другъ. Такъ почитающій, что, если отнять у его тлѣніе, тогда думаетъ, что ему безъ него никакъ бытія своего имѣть не возможно. Не великое ли се почтеніе для праха?

Филонъ. Кажется, что весьма не малое, ибо такимъ образомъ бо­готворить онъ сей пепелъ, приписуя ему живота своего действи­тельность.

Другъ. Такъ теперь, думаю, постигаешь сіи слова: Азъ Господь Богъ! Сіе мое (не чуждее) есть имя. Славы моея иному не дамь, ниже

254

добродѣтелей моихъ истуканамъ. То, что мы назвали действитель­ностью, называется тутъ добродетелью, тоесть, силою и крѣпостью, которую Богъ за свое преимущество отъ всей тлѣнности такъ отнялъ и себѣ присвоилъ, что ужасно ярится, если кто дерзнетъ ея хотя мало удѣлить твари или кумирамъ, съ которыми Онъ отъ начала вѣка всегда ревностную тяжбу имѣетъ. Мы все его въ семъ ужасно обижаемъ всегда и вездѣ. Филонъ. Какъ?

Другъ. А вотъ такъ! Весь мыръ состоитъ изъ двоихъ натуръ: одна видимая, другая невидима. Видима называется тварь, а невиди­мая Богъ. Сія невидимая натура или Богъ всю тварь проницаетъ и содержитъ, вездfe и всегда былъ есть и будетъ. Какъ же Ему не до­садно, если мы, смотря на перемѣну тлѣнныя натуры, пугаемся? А симъ самымъ приписуемъ ей важность въ жертву, чего здѣлать нельзя, не отнявъ ея отъ Бога, который всю важность и силу, и бытіе, и имя, и всенавсе исполненіе себѣ точію одному полно и безъ причастниковъ приусвоилъ. Ражжуй! Если онъ бытіе и всему исполненіе, тогда какъ можешь что твое потерять? Что ли у тебя есть, Онъ тебѣ всѣмъ тѣмъ есть. Ничто твое не пропадаетъ потому, что Богъ порчи не знаетъ. Одна для тебе остается школа вѣры или, какъ Давидъ говоритъ, поученіе ввчности. Потерпи въ немъ немножко, поколь старовѣрное твое пепельное сердце нѣсколько отъ сего—свѣтныхъ очистится душковъ.

Другъ. Земле! Земле! Земле! слыши слово Господне! Филонъ. Не слышу. Другъ. Для чего?

Лука. Кто можетъ взойти на небо, развѣ сошедый съ небесе? Кто можетъ слышать слово Божіе, аще не будетъ Бога въ немъ? Свѣтъ видится тогда, когда свѣтъ въ очахъ есть. Чрезъ стѣну про­лазить тогда, когда Богъ вождемъ есть. Но когда сила во окѣ спороченна, лучше сказать, когда сила отъ ока отступила и селенія сво­его во веществв его не имѣетъ, въ то время никоего она различія межъ тмою и свѣтомъ не находитъ.

Клеопа. Но не можетъ ли Богъ мертваго живымъ, а видимаго невидимымъ здѣлать? Ей! Есть время и теперь воскреснуть. Можетъ искра Божія пасти на темну бездну сердца нашего и вдругъ озарить. В"ѣруймо только, что Богъ есть во плоти человѣческой. Есть подлин­но онъ, во плоти видимой нашей, не вешественъ во вещественной,

Разговоръ 6й о томъ же: знай оѳбѳ.

Лица тѣ же.

255

вБчный въ тлѣнной, единъ въ каждомъ изъ насъ и цѣлъ во всякомъ, Богъ во плоти и плоть въ Бозб, но не плоть Богомъ, ниже Богъ плотію. Ахъ зерно горчичное! Bfepo! Страше и любовь Божія! Зерно правды и царствія Его! Чувствую, что тайно падаешь на земное мое сердце, какъ дождь на руно. О дабы не позобали тебе воздушный птицы!

Филонъ. Вспомнимо теперь съ Давидомъ вѣчныи лѣта и поучим­ся въ нихъ.

Клеопа. Кому или чему поучиться?

Филонъ. Вѣчности поучимся... Кому подобенъ истинный человѣкъ Господь нашъ во плоти?

Другъ. Подобенъ доброму и полному колосу пшеничному. Разсуди теперь. Стебло ли съ вѣтвами? Постой! Не то колосъ. Колосъ все заключаетъ въ себв. Ость ли на колосе, она ли есть колосъ? На колосѣ ость правда и въ колосе ость, но не колосомъ ость, не она есть колосъ. Что жъ есть колосъ? Колосъ есть самая сила, въ кото­рой стебло съ своими вѣтвами и ость съ половою заключается. Не въ зернѣ ли все сіе закрылось и не весною ли выходить все сіе, перемѣнивъ зеленую вмѣсто желтыя и ветхія одежды? Не видима ли си­ла зерна? Такъ. Оно въ то время дѣйствуетъ, когда вся внешность уже на немъ согнила, дабы не причелъ кто новаго плододѣйствія мертвой и нечувственной землв, то есть, гніющей внѣшности, но всябы слава отдана была невидимому Богу, тайною своею десницею вся действующему, дабы онъ одинъ во всемъ былъ глава, а вся внешность пятою и хвостомъ.

Филонъ. Теперь мне въ колосв показуется то, что по сіе время не было видно.

Клеопа. Лучше скажи, что ты въ немъ одинъ хвостъ видѣлъ.

Другъ. Пускай же сія въ колосв новость называется ростъ. Гос­подь Богъ приростилъ его намъ.

Лука. Но какъ мы съ поля перешли въ садъ, взгляньте, чгѣмъ насъ привѣтствуетъ въ бесвдкѣ сей человѣкъ?

Филонъ. Сію икону написалъ мой другъ живописецъ.

Клеопа. Куда мне нравится: Изъ чернаго облака луча касается головы Его. Но что за слова въ лучfc? Они вмъхтб съ лучею съ вы­соты снисходить во облитую свѣтомъ голову Его. Прочитай Лука! Ты отъ числа книгочихъ.

Лука. Образъ пророка Исаіи. Въ лучѣ написано сіи слова. Возопій...

Клеопа. Но что за слова изъ устъ его исходятъ?

Лука. Знаю тѣ слова. Всяка плоть сѣно и ее яка слава чслЬвѣка, яко цвѣтъ травный...

Филонъ. А что жъ написано на бумажкѣ, которая въ его рукахъ.

256

Луна. Знаю. Глаіолъ же Боіа нашею пребываешь во вѣки. Другъ. Видите ли списанну бумажку?

Клеопа. Мы два съ Филономъ столько уже лвтъ около од­ного земледѣлства упражняемся, а колосъ недавно усмотрѣли. Чтоже касается до бумажокъ да еще пророчіихъ, спрашуй Луку — его то дѣло.

Другъ. Лука! Ты видишь въ рукахъ пророчіихъ бумажку. Но знай, что видишь дѣло весьма малое и весьма великое. Сей блажен­ный старикъ легко держитъ въ правой рукв тое дѣло, въ коемъ всегда вездѣ все содержится. Разсуди, что самъ откровенія сввтомъ озаренный старецъ въ его состоитъ рукѣ; носимымъ носится и дер­жится у себе держимымъ. Смотрѣлъ ты на колосъ. Посмотри теперь на человека и узнай его. Видалъ ты въ колосв зерно, а теперь взглянь на сѣмя Авраамово да тутже и на твое. Видѣлъ ты въ колосе солому съ половою. Посмотри жъ и на траву тлвнныя твоея плоти съ пустымъ до селѣ цвѣтомъ пепелышхъ твоихъ разсужденій. Усмотрѣлъ ты въ колосѣ то, чего прежде не видывалъ. Теперь узнавай въ чело­веке то, что для тебе видно не было. Видя колосъ, не видѣлъ его и не зналъ человека, зная его. Но что показалось тебе въ колосе напослѣдокъ, тое не было отъ плоти, но отъ Бога. Подними жъ отъ земли мысли твои и уразумей человека въ себе отъ Бога рож­дена, а не сотворена въ последнее житія время. Усмотрел ъ ты въ колосе новый ростъ толь сильный, что для всея соломы съ половою здвлался онъ головою и убежищемъ. Познай же въ себе новаго Іосифа (значитъ приращеніе), новаго пастыря, отца и кормителя на­шего. Въ пшеничномъ зерне приметилъ ты легенькую внешность, въ которой закрылась тайная действительность невидимаго Бога. Взгляньже теперь на глаголъ Божій, пророчею бумажкою, какъ легенькимъ облакомъ, прикрытый. Силу зерна умнымъ ты окомъ увидвлъ. От­крой же око веры и увидишь въ себе тожь силу Божію, десницу Божію, законъ Божій, глаголъ Божій, слово Божіе, царство и власть Божію, тайную невидимую, а, узнавъ сына, узнаешь и Отца Его. Дряхлая на колосе солома не боится погибели. Она какъ изъ зерна выйшла, такъ опять въ зерне закроется, которое хотя по внешней кожице согніетъ, но сила его вечна. Чего жъ ты трепещешь, трава и плоть? Дерзай! Не бойся! Ты уже видишь въ себе десницу Божію, которая тебе также бережетъ, какъ пшеничну солому. Или не ве­ришь? Если такъ, тогда бойся. Нетъ надежды. Вся плоть гибнетъ. Где деваться? Бежи жъ съ Давидомъ въ домъ Господень или со Іереміею въ его жъ дворы. Раскрой же сердце твое для принятія ве­ры и для обнятія того человека, который отцу своему вместо дес­ницы и вместо силы его есть во веки вековъ. Слушай, что отецъ

257

его чрезъ его жъ самаго и въ немъ къ намъ говоритъ. Слушай же: положу словеса моя во уста твоя и подъ сѣнію руки моея покрыю тя... А коею рукою? Ею же поставихъ небо и основахъ землю. Слышишь ли? Коль сильное зерно въ тебfe! Небо сіе видимое и земля въ немъ за­крывается. И тебе ли сіе сѣмя сберечъ не сильно будетъ? Ахъ! по­жалуй будь увѣренъ, что и самый нечувственный головы твоея волосъ, наличность одну потерявши, въ немъ безъ всякаго вреда закроется, сохранится, ублажится. Скажи съ Пауломъ: вѣмъ человѣка. Нашелъ я человека. Обрѣтохъ Мессію, не плотеннаго кумира, но истиннаго Божіего во плоти моей человѣка. Въ силу я нашелъ его въ травѣ и тѣни моей во остатокъ дней моихъ. Сѣмя благословенное! Спасеніе всея наличности моея! Свѣтъ откровенія слѣпому языку! Доселѣ былъ я во тмѣ и во грязи я былъ, то есть сердце мое. 1лъ и насыщался землею. А теперь отъ узъ ея меня отпущаешь, убивъ семя ея во мнѣ, пустую пяту наблюдающее. А вмѣсто Его во вѣки ты во мнѣ воцарися, открывъ мнѣ небо, новое и тебе, сидящаго на мѣстѣ десницы, Отца Небеснаго. Будь же мнѣ теперь миръ въ силѣ твоей и спокойство! Будь мнѣ теперь суббота благословенная! Вынесли мене крила голубины изъ земныхъ безднъ и почію. Чего жъ больше скорбѣть те­бе, душа моя? Зачѣмъ тебѣ теперь безпокоить мене? Познала ты уже въ себѣ человѣка и сила его безконечна. Уповай же на него, если узнала его. И точно знаешь его. Онъ мужъ твой. Онъ глава твоя въ тебѣ подъ видомъ твоея плоти и крови. Спасеніе лица всего твоего и Богъ твой.

Разговоръ 7й о истинномъ чѳловѣкѣ или о воокрѳоеніи.

Бесѣдующія персоны: старецъ Памва, Антонъ, Квадратъ, Другъ

и протчіи.

Другъ. Слушай, Памва! Куда долго учишься... Уже ли ты научил­ся Давидовому псалму?

Памва. Да я только одинъ псаломъ умѣю.

Другъ. Одинъ?

Памва. Однимъ одинъ...

Другъ. Кій же псаломъ?

Памва. А вотъ онъ! Рѣхъ: сохраню пути моя... А больше для меня не надобно. Я уже устамъ моимъ сыскалъ завору и заложилъ.

Антонъ. Самая правда. Языкъ все тѣло обращаетъ и всему го­лова есть.

Квадратъ. Ахъ, Памво! Блаженъ еси, если не согрѣшаешь языкомъ

258

твоимъ. Коль горячо сего отъ Бога себfe просятъ Давидъ и Сираховъ сынъ.

Лука. А прежде о чемъ ты говорилъ, Памво? Видь ты и прежде имвлъ языкъ.

Памва. Я уже древнему моему языку наложилъ печать.

Антонъ. А кто тебѣ его запечаталъ?

Памва. Кто можетъ запереть бездну кромѣ Бога?

Лука. Не худо называешь языкъ бездною, потому что и Давидъ языку лстиву даетъ имя потопныхъ словъ: потопъ и бездна—все одно.

Квадратъ. Я слыхалъ, что и разумъ премудраго потопомъ у Сирахова сына называется.

Другъ. Рѣчь какова либо есть не иное что какъ рѣка, а языкъ есть источникомъ ея. Но если уже тебе, Памво, Господь отъ языка не преподобно избавилъ, тогда видно, что вмѣсто лстиваго дарилъ тебѣ языкъ Давидовъ, весь день правдѣ Божіей поучаю щійся, силу его всему роду грядущему возвѣщающій.

Квадратъ. Самая правда. Кто можетъ говорить о бѣлости, чтобы ему не была знакома черность? Одинъ вкусъ чувствуетъ горькое и сладкое. Если кому открылъ Господь узнать языкъ лстивый, таковъ вдругъ узнать можетъ праведный уста, поучающіися премудрости.

Антонъ. Что такое? Вы насказали чудное. Развfc не разумѣетъ и стараго языка тотъ, кто не знаетъ новаго?

Памва. Безъ сумнвнія. Въ то время покажется старое, когда ура­зумеешь новое. Гдѣ ты видалъ, чтобы кто разумѣлъ тму, не видавъ никогда свѣга? Можетъ ли кротъ, скажи пожалуй, сказать тебѣ, гдѣ день, а гдѣ ночь?

Антонъ. Если кротъ не можетъ, тогда можетъ сказать человѣкъ.

Памва. Можетъ ли слѣпый усмотреть и тебѣ показать на портретѣ краску бѣлу?

Антонъ. Не можетъ.

Памва. Зачѣмъ?

Антонъ. Затѣмъ что онъ не видалъ и не знаетъ черныя. А еслибы онъ хоть одну изъ противныхъ межъ собою красокъ могъ разу­меть, въ то же мгновеніе могъ бы понять и другую.

Памва. Вотъ также и тутъ. Тотъ понимаетъ юность, кто разумѣетъ старость.

Антонъ. Довольно надивиться не могу, если всякъ человѣкъ такъ родится, что не можетъ и сего понять, что такое есть старость и юность, если не будетъ другой разъ свыше рожденъ.

Памва. Свѣтъ открываетъ все то, что намъ во тмfe несколько болванѣло. Такъ и Богъ единъ всю намъ истину осввщаетъ. Въ то время усматриваемъ пустую мечту, усмотрѣвъ истину и уразумѣвъ

259

юность, понимаемъ старость. Земляный человвкъ думаетъ про себе, что понимаетъ будто. Но мало ли младенецъ видитъ въ потемкахъ, а того не бывало? Но возсіявшій свѣтъ все привидвніе уничтожаетъ. Не вся­кому ли знакомы сіи слова: время, жизнь, смерть, любовь, мысль, ду­ша, страсть, совѣсть, благодать, вечность? Намъ кажется, что разумѣемъ. Но если кого о изъясненіи спросить, тогда всякъ задумается. Кто можетъ объяснить, что значитъ время, если не приникнетъ въ Божественную высоту? Время, жизнь и все протчее въ Богѣ содер­жится. Кто жъ можетъ разумѣть чтолибо со всѣхъ видимыхъ и невидимыхъ тварей, не разумвя того, кой всему голова и основаніе? Начало премудрости—разумвти Господа. Если кто не знаетъ Господа, подобенъ узникамъ, воверженнымъ въ темницу. Таковъ что можетъ понять во тмѣ? Главнвйшій и начальнвйшій премудрости пунктъ есть знаніе о Бозѣ. Не вижу Его, но знаю и вѣрую, что Онъ есть. А если вѣрую, тогда и боюсь; боюсь, чтобъ не разгнввать Его; ищу, что такое благоугодно Ему. Вотъ любовь! ЗнаніеБожіе, вfepa, страхъ и любленіе Господа—одна то есть цѣпь. Знаніе во вѣрѣ, вѣра въ страхѣ, страхъ въ любвѣ, любовь въ исполненіи заповѣдей, а соблюденіе за­поведей въ любви къ ближнему, любовь же не завидить и протчая. И такъ, если хочешь что либо познать и уразумѣгь, должно прежде взыйти на гору вѣдѣнія Божія. Тамъ то ты просвѣщенъ тайными Бо­жества лучами, уразумѣешь, что захочешь, не только юность орлюю, обвътшающую старости ризу, но и ветхая ветхихъ и небеса небесъ. Но кто насъ выведетъ изъ преисподнято рова? Кто возведетъ на гору Господню? Гдѣ ты, свѣте нашъ Христе Іисусе? Ты одинъ говоришь истину въ сердцѣ твоемъ. Слово твое истина есть. Евангеліе твое есть зажженный фонарь, а ты въ немъ Самъ свѣтомъ. Вотъ единственно сред­ство ко избвжанію обмана и тмы незнанія. Вотъ домъ Давидовъ, въ которомъ судейскій престолъ всяку ложь рѣшитъ и рѣжетъ. О чемъ ты, Ан­тонъ, знать хочешь? Ищи въ сихъ возлюбленныхъ селеніяхъ. Если не сы­щешь входа въ одинъ чертогъ, постучи въ другой, въ десятой, въ сотой, въ тысящной, въ десятотысящной... Сей Божій домъ снаружи кажется скотскою пещерою, но внутрь дѣва родить того, котораго ангелы поютъ непрестанно. Въ сравненіи сея премудрости всѣ свѣтовыи мудро­сти не иное что суть, какъ рабскія ухищренія. Въ сей домъ воровскимъ образомъ не входи. Ищи дверей и стучи, поколь не отверзутъ. Не достоинъ будешь входа, если что въ свѣтѣ предпочтешь надъ Божію сію гору. Не впущаютъ здѣсь никого съ одною половиною сердца. А если насильно продерешься, въ горшую тму выброшенъ будешь. Сколь горѣлъ Давидъ любовію къ сему дому! Желалъ и истаевалъ отъ желанія дворовъ Господнихъ. Зналъ онъ, что никоимъ образомъ нельзя выбраться изъ началородныя безумія человѣческаго тмы, развѣ

260

чрезъ сіи вороты. Зналъ онъ, что вси заблудили отъ самаго матер­иал) чрева. И хотя говорили: се дверь! вотъ путь! однакъ все лгали. Зналъ онъ, что ни кая либо птица и никакая мудрость человѣческая, сколько ли она быстра, не въ силѣ вынесть его изъ пропасти, кромѣ сея чистыя голубицы. Для того изъ нетерпеливости кричитъ: кто дастъ мнѣ крылп? Да чтобъ они таковы были, каковыи имѣетъ сія голубица, тоесть, посребренны, а между связью крилъ блещало бы зо­лото. А если не такъ, то не надобно для мене никакихъ летаній, сколько хочь они быстропарны. Сею то нескверною голубкою онъ столь усладился, столь ею плѣнился, что,дсакъ Магдалина при гробѣ, всегда сидѣлъ у окошка своея возлюбленныя. Просилъ и докучалъ, чтобъ отворила для него дверь, чтобъ окончила его страданія, чтобъ разбила мглу и мятежъ внутреній. Называя ее всею своею утѣхою, встань, говоритъ съ плачемъ, славо моя, встань ты, сладчайшая моя десятострунная псалтирь и гусли сладкозвонныи! Если ты только вста­нешь, то я и самъ тотъ часъ встану, а встану рано, поднимуся на сввтъ. Долго ли мне во тмѣ жить? Когда я прійду и явлюся лицу Божгю?

Кто кромѣ тебе, о краснѣйшая всѣхъ дщерей въ мірѣ дѣво, кто воведетъ я во градъ утвержденъ? Твоими только дверьми и однимъ только твоимъ слѣдомъ привестися могутъ къ царю Небесному дѣвы, если съ тобою имбютъ дружество. Не безъ пользы же трудил­ся Давидъ. Съ коликимъ восторгомъ кричитъ: отверзите мнѣ врата правды. Исповѣмся тебѣ, яко услышалъ мя еси! Сей день возрадуемся и возвеселимся: Богъ Господь и явися намъ. Призвахъ Господа и услыши мя въ пространство. Что теперь сотворитъ мнЬ человвкъ! Ничего не боюся. Широкъ вельми сталъ Давидъ. Вылетѣлъ изъ сѣтей и преисподнихъ гбснотъ на свободу духа. Ищезла въ разъ вся тма. Гдѣ по­шелъ, вездѣ свѣтъ. Камо пойду отъ духа Твоего? Окрылатѣлъ Давидъ, боится, любитъ, удивляется, отъ мЬста на мѣсто перелетываетъ, все видитъ, все разумѣетъ, видя того, въ котораго рукѣ свѣтъ и тма.

Квадратъ. Правда, что вѣрно и ревностно возлюбленный Давидъ свою любезнѣйшую любитъ. Ее то онъ, думаю, называетъ матерію, Сіономъ, дщерью, царицею, въ золото одетою и преукрашенною, ко­лесницею Божіею, царствомъ живыхъ людей, жилищемъ всѣхъ весе­лящихся и протч. Едино просить отъ Господа, чтобы жить въ домб семъ Божіемъ на мѣстѣ покрова сего предивнаго, гдfe гласъ радую­щихся и шумъ празднующихъ. А въ протчемъ ничего ни на небеси, ни на землѣ не желаетъ, кромѣ сея чаши, наполненный благо ща

Отселѣ въ письмѣ моемъ изгонятся изъ числа буквъ сіи буквы: ерь и ерь. Аще же гдѣ дебелость буквы умягчить потреба, довлѣетъ свышше поставить знаменіе сіе— напримѣръ яд, яд; пѣт, пѣт; брат, брат. Примгѵчаніе самого Г. С. Скоеороды.

261

стіемъ, кроме сея дщери царскія, которыя вся красота внутрь ея со­крывается и сокрылася. И столько сія врата Сіонскія и путь сей, веду­ний его къ вѣдѣнію Господа, любъ ему былъ, что на немъ такъ наслаж­дался, какъ во всякомъ родѣ богатства. Что либо въ немъ говорится, все то называетъ чуднымъ и преславнымъ, отъ общенароднаго мнѣнія во вся отличнымъ. Тутъ то его жертва, пѣніе и покой душевный, при­станище хотѣнія. Ахъ покой душевный, коль ты рѣдокъ, коль дорогъ! Здесь то онъ закрывается въ тайне лица Божія отъ мятежа человѣческаго и отъ прерѣканія языковъ, сіе есть, отъ всѣхъ свѣтовыхъ мнѣній, противныхъ Божіей, премудрости, называемой отъ него благолѣпіемъ дома Господня, каменемъ прибежища для перестрашенныхъ грѣшниковъ, о коихъ пишется: бѣжитъ нечестивый, никому же гонящу.

Антонъ. Безъ сумнѣнія жъ въ сія каменныя возводить онъ же очи свои горы, надѣясь отъ нихъ помощи.

Квадратъ. Известно, что грѣшникъ, какъ только почувстовалъ опасность своего пути, бѣжитъ, какъ гонимый заяцъ къ симъ горамъ, находясь въ замешательстве бѣдныхъ своихъ разсужденій, которыя ему прежде весьма казалися правильными. Но когда изъ Божіихъ горъ блеснувшій свѣгъ на лицо ему покажетъ его прелыценіе, въ то время весь свой путь самъ уничтожаетъ такъ, какъ случилось Павлу, ѣдущему въ Дамаскъ. И въ сей то силѣ говоритъ Давидъ: просвѣщаеши дивно отъ іоръ вѣчныхъ. Смятошася вси неразумный сердцемъ. Кому жъ сей свѣтъ не былъ бы любезенъ, если бъ мы хоть мало его вкуси­ли? О Кивоте свѣта святый славы Отца Небеснаго! Конечно, твое блистаніе—несносное очамъ нашимъ, ко тмѣ заобыкшимъ, а то бы мы непременно сна очамъ нашимъ не дали, дондеже бы дверь открылась, дабы можно увидѣть, где селеніе свое имѣетъ Богъ Іяковль, гдfe царствіе и правда Его, гдѣ начало, глава и щастіе наше, дабы можно и о насъ сказать: онѣма же отверзостеся очи—и познаста Ею и той невидимъ быстъ има; или сіе: прШоста же и видѣста, гдѣ живяше, и у нею пребыста день той.

Антонъ. Какъ же ты говорилъ прежде, что священное писаніе возводитъ на гору познанія Божія, а нынѣ оное называешь горою?

Квадратъ. Оно у Давида называется гора Божія. Такъ разве те­бе удивительно то, что горою восходимъ на гору? Если путь ведетъ и?ъ рова на гору, то конечно первая его часть есть низка, а послед­няя высока столько, сколько гора, на которую конецъ дороги подни­мается. Тоже видѣть можно и на лѣствицѣ, къ высокому месту при­ставленной. Она дольнею своею частью долнихъ или долиннихъ жи­телей принимаетъ, а горнею возноситъ на высоту; по сей же причи­не и крилами называется, и дверьми, и предвломъ, или границею, при­станью, пескомъ, или брегомъ, море ограничившимъ, и стеною.

261

Антонъ. Для чего стеною и предѣломъ называется?

Квадратъ. Развв мало сего водится, что стѣна грань дѣлаетъ, раздѣляя наше собственное отъ чужаго? А сія Богосозданная стѣна какъ не можетъ назваться предѣломъ, когда она граничить между свътомъ и между чужостранною тмою? Сія сгѣна имветъ темную сто­рону ту, которая смотритъ ко тмѣ. Но страна ея, къ востоку обра­щенная, есть внутренняя и вся свѣтомъ вышняго Бога позлащенная, такъ что, если темный житель приходить къ ея дверямъ, изнаружи темнымъ, не видить ни коея красы и отходить назадъ, бродя во мракѣ; когда же увѣрится и паче чаянія отверзутся двери, въ то время, снѣтомъ Воскресенія облиставшися, закричитъ съ Давидомъ: исповѣмся тебѣ, яко страшно удивился еси; нѣсть сіе, но домъ Божій и сія врата небесная.

Антонъ. По сему она подобна лунѣ, когда луна межъ солнцемъ и землею. Въ то время одинъ полукругъ ея темный, а тотъ, что къ солнцу, свѣглый.

Квадратъ. Сія посредственница похожа и на мостъ, двлающій сообщеніе между Богомъ и смертными.

Антонъ. Если сей чудный мостъ переводить смертныхъ въ животъ, то достойно и праведно называтись можетъ Воскресеніемъ.

Квадратъ. Ахъ! сія то голубица точное есть Воскресеніе мертвыхъ человвковъ. Она насъ, спадшихъ отъ горы долу, поставляетъ паки на той же горѣ.

Луна. И я сему согласенъ. Сіе слово (Воскресеніе) въ греческомъ и римскомъ языкахъ, значитъ, кажется, то, если падшаго поставить паки на ноги. Кромѣ того я слыхалъ, что голубица по еврейскому Іона. Да и Богь явно говоритъ Іереміи, что поставить его опять на ноги, если будетъ ему послушенъ. И какъ въ священномъ писаніи весьма бѣдственное состояніе значитъ сіе слово (сидѣгь), такъ напротивъ того стоять есть то быть въ точномъ благополучіи. А какъ нещасное дѣло есть сидѣть и быть колодникомъ въ темницѣ, такъ еще хуже быть въ компаніи тѣхъ, кои Павелъ пробуживаетъ: востани спяй и воскресни отъ мертвыхъ... Разбій сонъ глазамъ твоимъ, о нещасный мертвецъ! Поднимись на ноги! А восьлибо уразумѣешь, что то такое есть Христосъ, свѣтъ мыра.

Другъ. Не могу больше молчать, услышавъ блаженнѣйшее и слад­чайшее имя Свѣтлаго Воскресенія. Я правда между протчіими и самъ сижу въ холодномъ смертномъ мракѣ. Но чувствую во мнѣ тайную лучу, тайно согрѣвающую сердце мое... Ахъ Памво! Сохранимъ сію божественную искру въ сердцѣ нашемъ! Поберегимъ ея, дабы прахъ и пепелъ гробовъ нашихъ не затушилъ ее. Въ то время что ли мы останемся такое.? Развѣ единъ прахъ и смерть...? Огня истребить не

262

можемъ. Не спорю. Но что самимъ намъ дЬлать безъ огня? Кая поль­за намъ въ томъ, что имвемъ въ себНЬ плоть и кровь? Вѣдай, что ей должно опуститься во истлвніе. Въ то время погибать ли намъ безъ конца? И мы не иное что есмы, развѣ мечта, сонъ, смерть и суета? О премногобѣдственноежъ наше состояніе, если всенавсе одно только есть тлѣнное безъ ввчности, если кромѣ явнаго ничего не имѣется въ немъ тайнаго, въ чемъ бы существо наше, какъ на твердомъ основаніи, задержалось, если всяческая суть суета и всякъ живущій. Подлинножъ теперь (если такъ) сильное твое царство, о горькая смерте, непобѣдимая твоя побѣда, о аде! Кто или что можетъ противиться тлѣннымъ вашимъ законамъ, все въ прахъ безъ остатка обращающимъ? Ахъ бѣда! Погибель! Болѣзнь! Горесть! Мятежъ... Слышите ли? По­нимаете ли? Кій сей есть языкъ?

Памва. Господи! Избави душу мою отъ устенъ сихъ неправедныхъ... отъ языка не преподобна, отъ человвка не праведна... Языкъ ихъ сей есть мечь остръ... Гробъ отверстъ...

Другъ. Вотъ точный ядъ аспидовъ, жало грѣховное, языкъ зміинъ, низводящій Адама въ трудъ и болвзнь... Что ли ты намъ нашепталъ, о древня злобо и прелесть? Для чего ты вельми высоко возно­сишь умирающую мертвость и старѣющуюся старость, и тлѣющую тлѣнь? Одна ли смерть царствуетъ? и нвсть живота? Лесть одна безъ правды? и злоба безъ благости? и старость безъ юности? и тма безъ свѣта? и потопъ безъ сушы..? Да запретить же тебѣ Господь, о потопный языче, рвку водъ лживыхъ изблевающій, потопляющій матери Сіона младенцевъ, покрывающій мракомъ и облакомъ чернымъ, низводящій во адъ отъ Господа, котораго клевещешь съ гордостью, унич­тожая его царство и правду, юность и вѣчность, новую землю и живый родъ... Слушай же, бѣсе глухій, языче нвмый и пустый! Понеже не признаешь пребыванія Господня, исповѣдуя, что одна только смерть вездь владветъ, низводя всенавсе во адъ истлѣнія, того ради знай, что новый и нетлѣнный человѣкъ не точію поперетъ тлѣнныи твои законы, но совсѣмъ вооруженъ местю до конца тебе разрушить, низвергнетъ отъ престола твоего, здѣлавъ тебе изъ головы ничтожнымъ ошибомъ: Памво! Слушай Памво! Зачвмъ ты молчишъ? Вѣдай, что ты уже позналъ путь твой. Не шепчетъ въ твоемъ сердцѣ онѣмѣвъ злый языкъ. Развѣ опять ожилъ? Развѣ опять болѣзнь грѣшнаго языка во утробѣ твоей обновилась? Паки бодетъ мечь душу твою? Видно, что для того молчишь, онѣмѣвъ и смирився, не говоришь добраго, не вопро­шаешь о мирѣ Іерусалима.

Памва. Я давно уже тайно сей языкъ проклинаю въ сердив моемъ.

Другъ. Но для чего явно не поешь? Если действительно научился псалму Давидову, для чего со Исаіею возлюбленному твоему пѣсни

263

чрезъ весь день не простираешь? Если далъ тебѣ Господь новый уста, зачѣмъ со Іереміею не говоришь: и отверстая уста мѳя къ тому не затворятся. Если согрѣлося сердце твое въ тебѣ, долженъ ты въ поученіи твоемъ раздувать ввчнующую Воскресенія искру, дондеже возгориться ярость блаженнаго сего пламеня и поясть всю себѣ сопротивную тлѣнь, дондеже наполнится огненная рѣка Божія, потопляю­щая нечестивый. Согрѣтое сердце есть огненный Духа Святаго языкъ, новое на небеси и на землѣ поющій чудо Воскресенія. Не видишь ли, что во всѣхъ ветхое сердце, земленный языкъ? Всѣ боязливы, печаль­ны, не сыты, отчаянны, лишении небеснаго Параклитова утвшенія. Кольже напротивъ того мало тѣхъ, о коихъ сказано: на стѣнахъ твоихъ, Іерусалиме, приставихъ стражи день и нощь, иже не престанутъ поминающе Господа. Мало сыновъ Амосовыхъ для утѣшенія людей Божіихъ. Не много Аввакумовъ, стоящихъ на Божественной стражѣ. О всѣхъ можно сказать: мертвъ еси съ мертвымъ твоимъ сердцемъ. Желѣзо пройде душу твою. Сидишь во тмѣ, лежишь во гробѣ... О Бо­жественная искро! Зерно горчично и пшенично! Сѣмя Авраамле! Сыне Давидовъ! Христе Іисусе! Небесный и новый человѣче! Главо и сердце и свѣте всея твари! Пунктъ вселенныя! Сила, законъ и царство ми­ра! Десница Божія! Воскресеніе наше! Когда тебе уразумѣемъ?.. Ты истинный человѣкъ еси во истинной плоти. Но мы не знаемъ такова человѣка, а которыхъ знаемъ, тѣ всв умираютъ. Ахъ! Истинный че­ловвкъ никогда же умираетъ. Такъ видно, что мы никогда истиннаго не видывали человѣка, а которыхъ знаемъ, у тѣхъ руки и ноги и все тѣло въ прахъ обращается. Но что свидвтельствуетъ камень Священнаго Писанія? Не отемнѣста (говоритъ) очи Его и не истлѣстѣ уста его. Но где такій человѣкъ? Мы его никогда не видали и не знаемъ. Не разумѣемъ ни очей, ни ушей, ни языка. Все то, что только зна­емъ, на сіе не похоже Тутъ говорится о беземертномъ человѣкѣ и не тлѣнномъ тѣлв, а мы одну грязь посѣли и ничего такого не ви­димъ, чтобы не было порчное. И такъ, сидя въ грязи и на нея на­деясь, подобными ей и сами здѣлались. Очи имѣемъ тѣ, которыми ничего не видимъ, и ноги, ходить не могущіи, и таковыи жъ руки лишении осязанія, языкъ и уши такого жъ сложенія. Вотъ какъ хо­рошо разумѣемъ, что такое то есть человвкъ. Кто жъ изъ воскрес шихъ не скажетъ, что мы тѣнь мертвая, что мы не прахъ, вѣтромъ колеблемый? Можетъ ли не чувственная земля признать невидимаго?

Памва. Скажи лучше по Давидовому: еда исповѣстся тебѣ персть? Бреніе и вода мимотекущая есть естествомъ своимъ всяка плоть изъ стихій составленная, ровъ страданій и глубина тмы. Спаси мя, вопгетъ Давидъ, отъ бренгя, да не углибну и отъ водь многихъ и глубокихъ. Не мерѳыи восхвалять тя...

264

Другъ. Отъ сего жъ то бренія изводить насъ помянутая царская дщерь Давидова чистѣйшая голубица и прекраснвйшая двва, одѣвъ насъ не бренными, но позлащенными во междораміи и посребренными Духомъ Божіимъ крильми. Сими окрилагввъ, возлѣтуемъ съ Давидомъ и почиваемъ. Бросивъ земнаго Адама съего хлвбомъ, болвзни, перелвтуемъ сердцемъ къ человвку Павлову, къ невидимому, небес­ному, къ нашему міру, не за моря и лвса, не вышше облаковъ, не въ другіи мвста и вѣка;—Единъ Онъ есть во ввки, но проницаемъ въ самый центръ сердца нашего и души нашея и, минувъ всѣ бренный и потопныи мысли со всею крайнею внвшностію плоти нашея, оставивъ всю бурю и мракъ подъ ногами Его, восходимъ чрезъ помянутыя лѣствицы высокій восходъ и исходъ къ животу и главfc нашей, ко истинному человеку, въ нерукотворенную скинію и къ Его нетлѣнной и пречистой плоти, которыя земная наша храмина слабою тѣнъю и видомъ есть въ разсужденіи истинныя, сопряженныя въ едину ипос­тась безъ слитія естествъ Божіего и тлЬннаго. Сей то есть истин­ный человѣкъ предвечному своему отцу существомъ и силою равенъ, единъ во всѣхъ насъ и во всякомъ цѣлый, его же царствію нѣсть конца... Сего то человека, если кто уразумѣлъ, тотъ и возлюбилъ и самъ взаимно любезнымъ здѣлался и едино съ нимъ есть, такъ какъ прилѣпившійся бренію и самъ есть землею и въ землю возвращается. А познавшій нетлѣннаго и истиннаго человѣка не умираетъ и смерть нимъ не обладаетъ, но со своимъ господиномъ вѣрный слуга вѣчно царствуетъ, раздавшись какъ изъ обвътшалыя ризы, изъ земныя плоти, надѣвъ новую сообразно его плоти плоть, и не уснетъ, но измѣняется, принявъ вмѣсто земныхъ рукъ нетлѣнныя, вмѣсто скотскихъ ушей, очей, языка и протчіихъ всѣхъ членовъ истинныя, сокровенный въ Богѣ, какъ Исаіа говоритъ: се Спаситель твой грлдетъ, имѣлй съ собою мзду или награжденіе, воздали мѣсто желѣза сребро, мѣсто мѣди злато, пола­гали на основаніе твое камень сапфиръ, то есть, небеснц, нерукотворенну храмину. Да будетъ Богъ всяческая во всемъ твоемъ, а не мертвая земля и бреніе. Кто ли охотникъ къ сему истинному животу, къ симъ блаженнымъ днямъ? Сей часъ вдругъ какъ молніа дастся тебѣ Удержи только языкъ твой отъ зла и устнѣ твои... О злый языче! О главо зміина! Начало горестныхъ дней! Всѣхъ изъ рая выводишь, всѣхъ во бездну потопляешь. Кто дастъ на сердце наше раны и на помышленія наша наказаніе премудрости? А иначе нелзя намъ долой не пасть. Къ тебѣ прибвгаемъ, о горо Божія! Купино не опалимая! Свѣщниче златый! Святая Святыхъ! Ковчеже завѣта! Дѣво чистая и по рождествѣ твоемъ! Ты одна и рождаеши и дѣвствуеши. Твоее диныя Святѣйшее сѣмя единъ сынъ твой, умершій по внешности, а симъ самымъ воскресшій и воцарившійся можетъ стерти главу зміеву, языкъ поношающіи Господеви.

37

Антонъ. Если Священное Писаніе есть сладкая гусль Божія, не худо, еслибъ кто нашу кампанію повеселилъ, поигравъ на семъ инструментѣ хоть немножко.

Лука. Я въ семъ согласенъ съ Антономъ и сего жъ прошу.

Квадратъ. Не поврежу и я вашего добраго согласія и о томъ же прошу.

Другъ. Слышишь ли, Памво? Принимайся за гусли. Ты долго учился Давидовой пѣснѣ. За десять лѣтъ можно пріучиться хоть мало.

Памва. Ахъ! Что ли мнѣ въ жизни пріятнѣе, какъ пвть возлюб­ленному моему человѣку? Но боюся, чтобъ не поразить голосовъ. Стра­шить мене сынъ Сираховъ сими словами: глаголи, старѣйшино и не возбрани мусикіи.

Другъ. Пой и воспой! не бойся! Будь увЬренъ, что сладка Ему будетъ бесѣда наша.

Памва. Но что ее присладитъ, если я не искусенъ?

Другъ. Что пріусладитъ? Тое, что дѣлаетъ пріятнымъ отцу младолвтнаго сыночка не правильное болтаніе въ рѣчи или худое играніе на арфѣ. Развѣ ты позабылъ, что искусство во всѣхъ священныхъ инструментовъ тайнахъ не стоить полушки безъ любви? Не слышишь ли Давида? Возлюбите Господа. А потомъ что? И исповѣдайте, хвали­те и превозносите. Любленіе Господа есть преславная глава премудро­сти. Кая жъ нужда въ протчемъ! Пой дерзновенно! Но какъ въ свѣцкой музьпсѣ одинъ тонъ безъ другаго согласнаго не можетъ показать фундамента, а пріобщеніе третяго голоса совершенную дѣлаетъ му­зыку, которая состоитъ вся въ троихъ голосахъ, мѳжъ собою согласныхъ, такъ точно и въ Давидовыхъ гусляхъ одна струна сумнительна, если ее съ другимъ стихомъ не согласить. А при троихъ же свидѣтеляхъ совершенно всякій глаголъ утверждается. Воскликнемъ же Господеви во гуслехъ! Вооружимся согласіемъ противу проклятаго языка, врага Божественному нашему человѣку. Авосьлибо по крайней Mfcpfc изъ нашей компаніи выженемъ сего нечистаго духа.

Оимфоніа, сирѣчь, ооглаоіе свящѳнныхъ оловъ со слѣдующимъ

стихомъ:

рѣхъ: сохраню пути мол, еже не согрѣгиати лзыкомъ моимъ.

Разговоръ: Памва, Антонъ, Луна и протчіи. Лука. Продолжай же притчу твою, Памво.

Памва. Наконецъ тѣ два невольники пришли къ великимъ горамъ. Они о своемъ освобожденіи благодарили Богу. Но голодъ и скука по отечеству ихъ мучила. Какъ утишился вѣтеръ, услышали шумъ

266

водъ и подойшли ко источнику. Старѣйшій съ нихъ, отдохнувъ нѣсколько, осмотрѣлъ мѣста около богатаго сего источника, проистекающаго изъ ужасныхъ азіатскихъ горъ. Конечно, говоритъ, недалече тутъ люде гдб то живутъ. Не знаю, кто бы моглъ поселиться въ сихъ страшныхъ пустыняхъ, сказалъ молодой. По крайней мѣрѣ видѣнъ бы былъ слѣдъ какій либо къ источнику. Да! въ близости его по камнямъ не видать, сказалъ старикъ, но въ дальней околичности примѣтилъ я слѣдъ, весьма похожъ на человѣческій. Мало помедлѣвъ, поднялися узенькою тропою по кручамъ. Она и привела ихъ до каменныя пещеры, съ надписью сею: сокровище свѣта, іробъ жизни, дверь блаженства. Не знаю, кій духъ влечетъ мене въ темный сей вертепъ, говоритъ старикъ. Или умру, или живъ буду. Ступай за мною! Послѣдуя предводительству духа, пойшли оба внутрь. Молодый не терпя больше глубокія тмы,—ахъ! куда идемъ?.. Потерпи! Кажется, слышу человѣческій голосъ. И дѣйствительно стало слышно шумъ веселя­щихся людей. Приближився къ дверямъ, начали стучать. За шумомъ не скоро имъ отперли. Войшли въ пространную залу, лампадами освѣщенную. Тутъ ихъ приняли такъ, какъ родственниковъ, здѣлавъ участ­никами пира. А живутъ здѣ несколько земледѣловъ со фаміліами. Отдыхавъ несколько дней у сихъ человѣколюбныхъ простаковъ, праздновавшихъ шесть дней рожденіе своего господина, спросили путники у Конона, кой былъ межъ ними головою, какъ далече живетъ ихъ господинъ? Онъ насъ всемъ тѣмъ, что къ веселости принадлежитъ, снабдѣваетъ, сказалъ Кононъ, однакъ мы къ нему въ домъ никогда ни ходимъ и не видимъ кромѣ нашихъ пастуховъ, который ему вѣрнfee протчіихъ. Они отъ насъ носятъ Ему поклоны. Если желаете, мо­жете къ нему ити. Онъ не смотритъ на лице, но на сердце. Вамъ назадъ ворочаться нельзя. Вотъ двери! Вамъ не страшенъ темнаго вер­тепа путь при факалѣ. Господь съ вами! Ступайте! Седмаго дня, по входѣ своемъ въ пещеру 1771го года съ полночи вступили чуже­странцы во путь господскій. На разсвѣтѣ услышали хоръ поющій: смертгю смерть поправь... Послѣ нвнія вдругъ оттворилися двери. Войшли въ чертогъ, утреннимъ свѣгомъ озаренный...

Лука. Полно! Воскликните Богу Іяковлю нынѣ! Зачинай пѣть пса­ломъ твой и веди хоръ, Памво! А мы за тобою, сколько можно.

Хоръ.

Памва. Рѣхъ: сохраню пути моя...

Лука. Кажется, со стихомъ симъ согласенъ тотъ—рѣхь: сохранити законъ твой... Отсюду видно, что Давидовы пути, который онъ намѣренъ сохранять, и законъ Божій—все то одно. И такъ вторый стихъ есть истолкователемъ перваго.

39

Антонъ. Немножко есть сумнѣнія въ томъ, что Давидъ назвалъ своимъ то, что Божіе есть, а не его.

Квадратъ. Для чего жъ Давиду закона Божія не назвать своимъ путемъ: онъ, путь нечестивыхъ оставивъ, усвоилъ и усыновилъ себѣ путь Божій.

Антонъ. Не спорю. Однакъ лучше, когда бы третій стихъ развязалъ сумнБніе, дабы твердое было въ троихъ тонахъ согласіе.

Лука. Что жъ сумнѣваться? Вѣдь Давидъ и Бога своимъ называетъ. Часть мол еси Господи. Ты мой, а законъ твой есть мой же. Рѣхъ: со­храню пути мол—тоже, что рѣхъ: сохранити законъ твой. Но для тво­его удовольствія вотъ тебѣ третій! Пути мол исповѣдахъ: и услышалг мл еси.

Антонъ. Я симъ не доволенъ. Сей стихъ изъясняется слЬдующимъ: рѣхъ: исповѣмъ на мл беззаконіе мое Господеви. И такъ: пути мол исповѣдахь, тоесть беззаконіе мое, а не законъ Божій. И услышалъ мл еси, тоесть: и ты отпустилъ еси нечестіе сердца моею. Сил два во всемъ съ собою сходны. И какъ начало началомъ, такъ и конецъ концемъ втораго открывается. И такъ нѣсколько разнятъ два стихи сіи. сохраню пути мол, сохранити законъ твой. Если бы сказалъ: сохра­ню пути твоя, въ то время совершенная была бы симфоніа съ симъ: сохранити законъ твой.

Квадратъ. Какъ же теперь быть? Слушай, Памво! Завелъ ты насъ въ непроходиму. Ты жъ самъ и выведи.

Памва. Знаю. Вамъ су мнительно то, что Давидъ какъ законъ Божій называетъ путемъ своимъ, такъ и беззаконіе называетъ своимъ же. Не удивляйтеся. Единъ нашъ для всѣхъ насъ есть путь, ведущій во вѣчность, но двѣ въ себѣ части и двѣ стороны, будьто два пути, десный и шуій, имѣетъ. Часть Господня ведетъ насъ къ себѣ, а лѣвая его сторона во тлвніе. Сею стороною Давидъ прежде шествовалъ и, усмотрввъ обманъ, говоритъ: пути мол исповѣдахъ и ты и протч. Потомъ, избравъ благую часть, сказуетъ: сохраню пути мол, сирѣчь, стану беречь сію благую часть, дабы мене мой языкъ не отвелъ отъ нея во истлѣніе. Искуси мл, Боже, и увѣждь сердце мое и аще есть путь беззаконіл во мнѣ, тогда настави мл на путь вѣченъ.

Другъ. Любезный други! Вы не худо на Давидову арфу забрен­чали и по моему мнЬнію не нарушили мусикіи. Но опустили самое нужное, а именно: рѣхъ.

Антонъ. Сіе, кажется, всякъ разумѣетъ.

Другъ. А мнfe снится, будьто нѣтъ труднѣе.

Антонъ. Конечно, ты шутишь.

Другъ. Никакъ! Священное писаніе подобно рѣкѣ или морю. Час­то въ томъ мѣстѣ глубина и самымъ ангельскимъ очамъ неудобозри

40

мая закрывается, гдѣ по наружности показывается плохо и просто. Примѣчайте, что Давидъ на многихъ мѣстахъ говоритъ рѣхъ и послѣ сего весьма важное слвдуетъ: напримѣръ, рѣхъ: нынѣ начахъ и протчая; рѣхъ: потомъ рождается сохраненіе закона. Рече беэуменъ въ сердце своемъ: въ то время слѣдуетъ растлѣніе всѣхъ начинаній; рѣхъ: Ты еси Богъ мой. Видите, что рѣчь сѣмямъ и источникомъ есть всему добру и злу, а вы сію голову опустили. Сея то добрыя рвчи просить у Бога онъ же. Рцы дцшѣ моей: спасете твое семь Азъ. Господи, устнѣ мои отверзши... А какъ послалъ слово свое и исцѣлилъ, въ то время Давидъ всему строенію своему положилъ основаніе... Какъ же ты, Антонъ, говоришь, что всякъ разумѣетъ? Разумвешь ли, что такое есть рѣчь?

Антонъ. По крайней мѣрѣ вижу человѣческіи уста. Другъ. Богъ знаетъ... Приступить человѣкь и сердце глубоко. Какъ же можешь видѣть?

Антонъ. Сердца видѣть не могу.

Другъ. Такъ не видишь же ни устъ его. Позабылъ ты уже оное? . Глубоко сердце человѣку и человѣкъ есть. Слушайте, любезные други! Запойте на Давидовыхъ гусляхъ. Обличите его невѣжество. Иждените бѣса. Памво, зачинай!

Памва. Согрѣяся сердце мое. Глаголахъ языкомъ моимь. Лука. Даль еси веселіе въ сердце моемъ.

Квадратъ. Отрыгну сердце мое слово благо, языкъ мой трость...

Памва. Возрадуется языкъ мой правдѣ твоей.

Квадратъ. Слово Господне разже его.

Лука. Возвесилится во веселіи языка твоею.

Памва. Разжеся сердце мое и утробы моя.

Лука. Возрадуются устнѣ мои и душа моя.

Квадратъ. Тебѣ рече сердце мое: Господа взыщу.

Другъ. Полно! Слышишь ли Антонъ симфонію? Понялъ ли ты, что языкъ со устами радуется, а сердце говоритъ? Признайся жъ со мною, Сираховымъ сыномъ, что уста мудрыхъ въ сердце ихъ. Но какъ сердца ихъ не видишь, такъ ни устъ ихъ, ни языка, ни слова устъ ихъ, ни рѣчи. Видишь, коль трудное слово рѣхъі

Антонъ. А внѣшніи уста и языкъ что такое есть?

Другъ. Онвмѣй и молчи! Не слыхалъ ли ты, что на сихъ гусляхъ не должно пѣть для твоей земли, плоти и крови, но единому Госпо­ду и Его языку, о коемъ пишется: земля убояся и умолча внегда востати на судъ Богу.

Антонъ. Новый подлинно языкъ.

С и м ф о н і а.

268

Другъ. Новый человѣкъ имѣетъ и языкъ новый. Слушай Памво! Запойте сему возлюбленному нашему человвку, сладости и желанію нашему. Но такъ пойте, чтобъ сладка была ему ваша хвала. Воспойте умомъ, не однымъ воздухъ поражающимъ гласомъ. Новому нову пѣснь.

Памва. Пою тебѣ въ гуслехъ, святый Израилевъ. Лука. Красенъ добротою паче сыновъ человѣческихъ. Квадратъ. Возлюбленный, яко сынъ единорожь. Памва. Сего ради помаза тя, Боже, Богъ твой. Лука. Честно имя его предъ ними и живъ будетъ. Квадратъ. Обновится яко орляя юность твоя. Памва. Жезлъ силы послетъ ти Господь отъ Сгона. Лука. Что есть человѣкъ, яко помниши его. Квадратъ. Человѣкъ и человѣкъ родися. Памва. Престолъ его, яко солнце. Лука. Востани! векую спиши, Господи? Квадратъ Десница твоя воспргять мя. Памва. Недаси преподобному твоему видѣти истлѣнія. Лука. Еще же и плоть моя вселится на упованіи. Квадратъ. И лѣта твоя не оскудѣютъ.

Другъ. Знаешь ли, Антонъ, сего блаженнаго мужа? Онъ не умираетъ, а плоть его не истлѣваетъ.

Антонъ. Признаюсь, не знаю. А что знаю, тѣ вси умираютъ и тлбютъ.

Другъ. Такъ слушай же, что rfc всѣ у Бога не почотныи. Не со­беру, рече Господь, соборовъ ихъ отъ кровей. Кая польза въ крови ихъ, когда они тлбютъ? Ищи, что то за человѣкъ, который въ памятной записи у Бога? Если сыщешь, въ то время и самъ записанъ будешь на небесахъ. Вѣдь ты читалъ, что единою глагола Богъ, а тамъ разумвется двое—человѣкъ и человѣкъ, языкъ и языкъ, рѣхъ и рѣхъ, ста­рое и новое, истинное и пустое, слово Божіе и смертное, глава и пята, путь и грвхъ, то есть заблужденіе... Рѣхъ. А потомъ что? Со­храню, пути моя. Рѣхъ беззаконнующимь. А что такое? Не беззаконнуйте. Ргьхъ. Что жъ то за рѣчь? Услышу, что речетъ во мнв Господь? Миръ! яко, речетъ, миръ на люди своя. Рѣхъ. Вотъ же и рѣчь! Госпо­ди устнѣ мои отверзши. Рѣхъ. Господь дастъ глаголъ благовѣтствующимъ. Рѣхъ. Посла слово свое и исцѣли ихъ. Рѣхь. Въ началѣ бѣ слово. Рѣхъ. Богъ рекій изъ тмы свѣту возсіяти. Рѣхъ. Той сотрешь твою главу. Рѣхь. Рече Богъ да будетъ свѣтъ! Рѣхъ. Просвѣщаеши тму мою. Рѣхь. Сердце чисто созижди. Рѣхъ. Господи во чревѣ нашемъ эачахомъ. Рѣхъ. Всяка плоть трава. Рѣхъ. Кляхся и поставихь судбы... Рѣхъ.

СимФоніа.

269

Живо бо есть слово Божіе. Рѣхъ. Доколѣ сѣчеши, о мечу Божій; глаюляй истину въ сердцѣ моемъ, Боже сердца моею, доколѣ сгьчеши? Я уже скрыхъ словеса твоя въ сердцѣ моемъ. _

Антонъ. А я думалъ, что Давидъ обыкновенно сказалъ нашимъ языкомъ—рѣхъ.

Другъ. Ни, но тайнымъ, новымъ, не тлѣннымъ. Онъ не любилъ инако говорить; слышь, что сказуетъ? О Господѣ похвалю слово.

Антонъ. О дабы Богъ далъ и мнЬ новый сей языкъ!

Другъ. Если узнаешь старый, познаешь и новый.

Антонъ. Тфу! Что за бѣда? Будто я уже и стараго не знаю? Ты мене чучеломъ здѣлалъ.

Другъ. Еслибъ тебfe трактирщикъ поставилъ единъ стараго, другій стаканъ вина новаго, а ты не знатокъ, то какъ можно сказать, будьто знаешь? Ошибкою можешь почесть старое вмѣсто новаго.

Антонъ. Что жъ пользы видЬть, не имѣя вкуса?

Другъ. Самая правда. А я тебѣ говорю, что и о самомъ языкѣ не знаешь, гдѣ онъ, хотя бъ ты вкуса не былъ лишенъ.

Антонъ. Что ты поешь? Вѣдь старый языкъ нашъ во ртѣ.

Другъ. А ротъ гдѣ?

Антонъ. Развѣ ни видишь моего рта?

Другъ. Полно врать, не просвѣщенная грязь! Преисподняя тма! Послушай Давидовыхъ гуслей и прожени духа лжы. Воспой старикъ!

Памва. Нѣсть во устѣхъ ихъ истины. Сердце ихъ суетно.

Лука. Устнѣ лстивыя въ сердцѣ.

Квадратъ. Рече беэуменъ въ сердцѣ своемъ.

Памва. Трудъ и болѣзнъ подъ языкомъ ихъ.

Лука. Доколѣ положу совѣты въ душѣ моей.

Квадратъ. Болѣзни въ сердцѣ моемъ...

Другъ. Вотъ видишь, что и самый старый твой языкъ во ветхомъ твоемъ сердцѣ, а не въ наружности.

Антонъ. Какъ же наружный мой языкъ не говоритъ, когда онъ говоритъ? Вѣдь голосъ его слышенъ.

Другъ. Мысль движетъ грязь твоего языка и она то говоритъ онымъ, но не грязь, такъ какъ молотокъ часы на башнѣ бьетъ. Выходитъ изъ нутра часовня машины побудительная сила, коею нечувст­венный движется молотокъ. И посему то Давидъ поетъ: помыслииш (такъ вотъ уже) и ілаюлаша. Старый, новый ли языкъ, оба закрылися въ безднѣ сердецъ своихъ. Помыслихъ, юворитъ, пути твоя, то есть, рѣхъ: сохраню пути моя. А опять о зломъ языкѣ вотъ что: неправду умысли языкъ твой, то есть сердце собра беззаконіе себѣ. А какъ во

Симфоніа.

43

мертвость твоего наружнаго языка, такъ во всѣ твоея тленности члены выходить побудительная сила изъ сердечныя же машины. Посему вид­но, что всfe они въ той же безднѣ, какъ яблоня въ своемъ сѣмени, утаеваются, а наружная грязь о нихъ только свидѣтельствуетъ. Пѣвчіи! поиграйте и сея ивсенки!

Памва. Нога мол ста на правотѣ.

Лука. Тги же пргісно заблуждаютъ сердцемъ.

Квадратъ. Неправду руки ваши соплѣтаютъ.

Памва. Въ сердцѣ беззаконіе дѣлаете.

Луна. Языкъ его соплѣташе лщеніе.

Квадратъ. Возведохъ очи мои.

Памва Къ те&ѣ взлхъ душу мою.

Лука. Виждъ и преклони ухо твое.

Квадратъ. Преклонихъ сердце мое во сновидѣніл твол.

Другъ. Ражжуй силу сихъ словъ и усмотришь, что нога гордыни и рука, и роги грѣшныхъ, и зубы, и уши, и око простое и лукавое, и все "до послѣдняго волоса спряталось въ сердечной глубинѣ. Отсюду то исходятъ помышленія, всю нашу крайню плоть и грязь движущіи. Помышленіе, владѣющее наружнимъ твоимъ окомъ, есть глав­ное твое око, а плотская такъ какъ бы одежда, последующая своей внутрности. Тоже разумѣй и о протчіихъ частяхъ.

Антонъ. Да ты жъ говорилъ, что уста мудрыхъ только однихъ въ сердцѣ ихъ, а теперь говоришь то о всякихъ устахъ.

Другъ. Весьма ты примѣтливъ на мои ошибки. Вотъ Сираховъ стихъ! Сердце безумныхъ во устахъ ихъ, уста же мудрыхъ въ сердцѣ ихъ. Пускай же и безумнаго уста будутъ въ сердцѣ. Но если ты се, го не разумеешь, въ то время мысль твоя будетъ въ грязи наружнихъ твоихъ устъ. А о чемъ размышляешь, тамъ твое пустое и сердце. Оно думаетъ, что плотское бреніе сильно и важно. Въ семъ ложномъ мнѣніи оно пребывая дѣлается и само пустошью, такъ какъ и языкъ его есть суетный. Таковый помыслъ есть устами твоими бренными, а въ нихъ твое сердце дотолfe будетъ, доколЬ не скажешь рѣхъ: сохраню пути мол; спаси мл отъ бреніл, да не углибну. Затѣмъ то языкъ и головою называется, что за симъ вождомъ все человѣческое сердце идетъ. Желалъ бы я, дабы тебѣ Господь и всвмъ намъ далъ новое и чистое сердце, стеръ главу языка зміина, а заговорилъ въ сердцѣ на­шемъ тѣмъ языкомъ, о коемъ сказано: языка, его же не видяше, услы­ша; посла слово свое и избави ихъ отъ растлѣній ихъ.

Антонъ. Теперь кажется, и я разумѣю сіи слова: возрадуютсл кос­ти смиренны я.

Симфониа.

271

Другъ. Когда всенавсе, то и самая кость въ дуигв и въ сердль заключается. Какъ только (говоритъ) умолчахъ: обвѣтшаша кости моя.

Памва. Онѣмѣхъ и умолчахъ отъ блахъ въ то время, внегда востати грѣшному (языку) предомною.

Другъ. Подлинно. А какъ сей злый вождь и глава зміина приво­дить все сердечное сокровище въ смущеніе, такъ напротивъ того ве­селый Божій миръ благовѣтствующій языкъ приносить всему сердцу, всей безднѣ нашей радость и свѣтъ. Слуху (говорить) моему даси ра­дость и веселге. Для того какъ все мое, такъ и кости мои, прежде сего смирившіися во истлвніе, теперь возрадуются. Сему мирному язы­ку вѣровахъ, тѣмъ же и глаголахъ. А что глаголахъ? вотъ что! Всякъ человѣкъ ложь. Всяка плоть сѣно. Плоть ничто же. Рѣхь: имя Господ­не призову. Рѣхъ. Сохраню пути моя. Пойду въ слЬдъ за новымъ моимъ языкомъ, за нетлѣннымъ человѣкомъ. Не пойду во истлѣніе за грѣшнымъ языкомъ. Закричу со Исаіею: Божій есмь.

Памва. Войшли мы несколько во внутренность плоти нашея, будьто въ нѣдро земное. Найшли, чего не видали. Людей мы найшли но­выхъ, руки, ноги и все новое имѣющихъ. Но еще не конецъ. Продолжаймо путь къ совершенному міру нашему. Пренебреги, о душа моя, совершенно всю плоть видиму и невидиму! Отходь отъ нея и приближайся ко Господу. Вѣрою отходь, а не видвніемъ. Вfepa роеть и движетъ горы. Вотъ свѣтильникъ стезямъ твоимъ, языкъ. новый.

Аминь.

ДІАЛОГЪ или РАЗГЛАГОЛЪ

О ДРЕВНЕМЪ МЫРѢ.

Любезному другу Михаилу Іоанновичу Ковалѣнскому.

Писанъ 1962 года, дан въ даръ 1988 года.

Возлюбленный друже Михаиле.

Прійми отъ мене маленькій сей дарикъ. Дарую тебѣ мою забавочку. Она божественная—Разглаголъ о древнемъ мырѣ. Что ли есть найдревнѣйшее? Богъ. Ты родился любитися съ Богомъ. Прійми сію мою лепту, читай, мудрствуй, прирасти ее и возрасти ее. Отъ зерна изыйдетъ благосѣннолиственный дубъ мамврійскій. ОЬнь его вмѣститъ хоть всевселенную... Мнози глаголютъ, чтоли дѣлаетъ въ жизни Сковорода? Чемъ забавляется? Азъ же о ГосподЬ радуюся. Веселюся о Бозѣ Спасѣ моемъ... Забава, римски oblectatio, еллински діатриба, славенски глумъ или глумленіе, есть корѵфа и верхъ, и цвѣтъ, и зер­но человѣческія жизни. Она есть центръ каждыя жизни. Всѣ дѣла коеяждо жизни сюда текутъ, будьто стебліе преобразуяся въ зерно. Суть нѣкіи безъ центра живущіи, будьто безъ гавани пловущіи. А я о растлѣнныхъ не бесвдую. Своя коемуждо видь забава мила. Азъ же поглумлюся въ заповѣдехъ Вѣчнаго. Ты вѣси, яко люблю его и яко Онъ возлюбилъ мя есть. Речеши, како ю заповедей довлѣютъ въ долголѣгную забаву? Тфу! Аще бы и сугубый Маѳусаиловъ вѣкъ, и тогда довлѣютъ. Ахъ! все омерзНЬніемъ и во омерзѣніе исходить развfe святыни. Ахъ! не всуе Давидъ: дивна (де) свидѣніл твоя. Все предваряютъ, все печатлѣютъ, всякой кончшгѣ суть концомъ и останкомъ безъ мерзости. Вѣчная мати святыня кормить мою старость. Я сосца ея сосу безъ омерзѣнія и алчу паче и паче. Я во в"вки буду съ нею, а она со мною. Вся бо преходятъ, любезная же любовь—ни! Кратко рещи, се есть діатриба и типикъ моея жизни! Блаженъ мужъ, иже въ премудрости умретъ и иже въ разумѣ своемъ поучается святынѣ, размышляя пути ея въ сердцѣ своемъ и въ сокровенныхъ ея уразумится... Любезный друже! Есмь и пребуду твой Даніилъ Меінгардъ.

ОСНОВАНІЕ ДІАЛОГА:

Помянухъ дни древнія. Псаломъ 142.

Воззрите на древніе роды. Сирахъ.

Снѣсте ветхая ветхихъ. Моисей.

Поиянухъ судбы твоя отъ вѣка. Господи, и утѣшихся.

Повѣдаша мнѣ законопреступницы глумленія, но не яко законъ твой, Господи. Псаломъ іі8.

Sola veritas est dulcis, viva, antiquissima, Cetera oninia sunt heri natus fungus.

РАЗГЛАГОЛЪ О ДРЕВНЕМЪ МЫРѢ.

Лица: Аѳанасій, Іановъ, Лонгинъ, Ермолай, Григорій.

Григорій. Посмотримъ же ныне на природный богопроповѣдники, заглянемъ въ древняя лѣта, аще хощете.

Аѳаласій. О преславное позорище! Но коимъ образомъ можно ви­деть древняя лѣта? Можно ли на тое взирать, что уже протекло? Аще же протекло, тогда не видное. Како же взирать?

Лонгинъ. Аще открывается ѳеатръ самыхъ древнѣйшихъ временъ, тогда можно видѣть и людей. Вода безъ рыбъ, воздухъ безъ птицъ, а время безъ людей быть не можетъ.

Аѳанасій. Како же можно видѣть прошедшая времена?

Іаковъ. Такъ можно видѣть, какъ вчерашній житія твоего день, а вчерашній день такъ, какъ днешнее, прошедшее утро, а утро такъ, какъ полчаса сего, въ коемъ находимся. Се нынѣ течетъ десятый часъ, тридесятъ четвертая минута, 1772 лѣто отъ Христа, пятыйнадесятъ день мѣсяца маія; наконецъ, половину десятаго часа сего прошед­шую такъ видеть можно, какъ 4 минуты. Вотъ! только что протекли они. А теперь 5я вторыя половины минута. Взгляньте на часы!..

Аѳанасій. Что надлежитъ до вчерашняго житія моего дня, онъ мне во всей жизни есть сладчайшимъ позоромъ.

Лонгинъ. Какъ такъ?

Аѳанасій. Господи! не мнѣ, но имени твоему Слава... Похвалюся о Господе предъ другами. Вчера довелося въ бесѣдѣ спорить съ нѣкоторымъ моимъ сосвдомъ. Онъ разъярився называлъ мене негодяемъ, жителству вреднымъ, воромъ и протчая. Пришолъ я домой, по прошествіи несколько часовъ услышалъ женской и дѣтской вой. Что запричина? Сказали мнѣ, что до помянутаго сосѣда пріѣхалъ старинный его заимодавецъ съ векселемъ, что не въ сил ахъ доплатить 30ти

273

рублей по векселю, что никто на прозьбу его, хотя обшасталъ 30 дворовъ, не помогъ ему и что напослѣдокъ берутъ его подъ стражу. Жалко мнѣ стало. Схвативъ перо, написалъ къ нему сгвдующее:

любезный другъ! Благодарю вамъ, что подали мнfe случай къ бла­го дѣянію. Посылаю вамъ 30 рублей. Употребите оныя, какъ собствен­ный свои. Симъ вѣчно одолжить можете.

Вашъ усердный слуга Н. N.

Я послалъ деньги, а онъ свободился. На сіе вчерашнее дѣло взи­рая, чувствую внутрь богатство сладости, коея единыя капли не отдалъ бы я за юоо ефимковъ; а мнѣ она стала только 30 рублей.

Ериолай. Дешева купля твоя, а иной продаетъ за 30 рублей и цвлаго Христа.

Лонгинъ. Тѣмъ же окомъ, коимъ смотришь на вчерашнее время, можновзирать на самыя Авраамскія времена. Павелъ всѣ прошедшіи лѣта заключаетъ въ семъ словѣ: вчера, нынЬшній—въ словѣ днесь, а все будущее нарицаетъ ввкомъ. Іисусъ Христосъ вчера и днесь, той же и во ѳѣки. Аки бы реклъ—вчера и днесь и завтра, сирѣчь, во вѣки вѣковъ. Аще кто видитъ днесь, той видитъ и вчера и откровеніемъ единаго дня отверзается юоо лѣгъ. Она вмѣщается въ одномъ днѣ, а день простирается въ юоо лѣтъ. Уразумѣй вечеръ седмицы и узриши утро седмитысящъ лЬтъ. И бысть вечеръ, и бысть утро, но день единъ. Можетъ быть и правда, что тысяща единообразныхъ пе­чатей заключается въ одной такой же, а одна расходится въ тысящу и единъ скудельный модель сокрылся вь десяти тысящахъ сосудовъ. Вся тѣмъ быша...

Аоанасій. Какимъ же образомъ юоо лвтъ будетъ однимъ днемъ и вопреки?

Лонгинъ. Ахъ! не любопытствуй. Не все то ложное, что младенческимъ умамъ невмѣстное. Если не понимаешь, обуздай разумъ твой въ послушаніе и вѣруй Петру святому... Едино же сіе да не утаится отъ васъ, возлюбленный, яко единъ день предъ Господемъ, аки юоо лѣтъ, и юоо лѣтъ, аки день единъ. Оглянься на псаломъ 89.

Аѳанасій. Вѣрую, Господи, яко юоо лѣтъ предъ очима твоима, яко день вчерашній...

Лонгинъ. Я бы могъ тебѣ сказать и сіе, что, если кто единаго человѣка знаетъ, тотъ всѣхъ знаетъ. Единъ въ тысящѣ, а тысяща, какъ человѣкъ единъ. Но сіе не у насъ, но предъ Господемъ.

Аѳанасій. Ахъ! предъ Господемъ! Скажи, гдѣ предъ Господемъ?

Лонгинъ. Тамъ, на томъ мырѣ, на другомъ свѣгѣ.

Аѳанасій. Гдѣ же той вторый мыръ?

Лонгинъ. Тамъ, гдѣ вторый человѣкъ—Господь съ небесе.

Аѳанасій. А вторый человвкъ гдѣ?

50

Лонгинъ. Тамъ, гдб вторый мыръ. Аѳанасій. А вторый мыръ гдѣ?

Лонгинъ. Вотъ гдѣ! Послушай Петра святаго. Новаго небесе и по­выл земли чаемъ, по обѣтованію Ею, въ нихъ же правда живетъ. Ви­дишь, что вторый мыръ тамъ, гдѣ новое небо и новая земля. Они его суть уды.

Аѳанасій. Гдѣ же новое небо и земля нова?

Лонгинъ. Тамъ, гдѣ старое небо и земля.

Аоанасій. А старое небо гдѣ?

Іаковъ. Изрядный еси истецъ! Еще новаго не сыскалъ, а старый мыръ потерялъ. Старое небо подъ носомъ у тебе. Аѳанасій. Видь старое небо и старая земля вездв? Лонгинъ. Вездѣ..

Аѳанасій. И нельзя сыскать мвста, ни на единъ чентръ пустаго? Лонгинъ. Нельзя.

Аѳанасій. Все наполненно старымъ небомъ и землею? Лонгинъ. Все.

Аѳанасій. ГдѢ жъ твой новый мыръ? Лонгинъ. Вездѣ.

Аѳанасій. Какъ же старый мыръ поместишь съ новымъ?

Лонгинъ. Такъ какъ гѣнь съ ея деревомъ. Посмотри на сію жи­вую и благосѣннолиственную яблоню.

Аѳанасій. Яблоня поднялася выспрь, а тѣнь протянулася по долу. Тѣнь на иномъ, а яблоня на иномъ мвстѣ. Тутъ дъѵю иное.

Лонгинъ. Крайняя видь часть гвни лежитъ на землfe, но начало и основаніе ея есть съ яблонею вкупѣ и она никогда не бываетъ ни больше ни меньше яблони своея. Кратко сказать, тѣнь яблонямъ мо­ститься не мБшаетъ.

Аѳанасій. Вотъ такъ развѣ скажи: тѣнь яблонямъ мѣститься не мѣшаетъ.

Лонгинъ. Да я же такъ и говорю. * * *

Аѳанасій. Тѣнь яблонѣ мѣститься не мвшаетъ. Лонгинъ. Конечно.

Аѳанасій. И такъ, ветхій мыръ есть гІшію новаго?

Лонгинъ. Думаю и вѣрую. А если совершенно уразумѣю, что такъ есть сіе, тогда узрю его и любля возлюблю его во ГосподѢ, а Господа въ мырѣ Его.

Аѳанасій. Ахъ! Бвдненькіи мы съ нашимъ мыромъ. Мыръ нашъ, ввкъ нашъ, и человвкъ нашъ есть то тѣнь одна. Но почему мыръ нашъ есть тѣнію.

Лонгинъ. Вопрошу и я тебе. Почему тѣнь есть тѣнію?

Аѳанасій. Потому что проходитъ и непостоянствуетъ.

275

Лонгинъ. Какъ же она проходить?

Аѳанасій. Когда сонце западаетъ, тогда тѣнь ищезаетъ, а тѣмъ скорѣе, чѣмъ больше простирается. Вчера была одна, днесь другая, заутра третяя привидится. То рождается, то ищезаетъ. А родившись не стоить твердо, но отъ сего къ тому мѣсту уклоняется. Вопреки же яблоня лътъ сто стоить неподвижно.

Лонгинъ. Вотъ еще почему тѣнь есть бездвлкою! Она не есть дѣломъ, но нѣкоею только иконою его является и придержится ему. Воззри же нынѣ тлѣннымъ твоимъ окомъ на бездвлную тѣнь тлѣннаго твоего мыра и воспой съ Давидомъ. Дніе наши, яко сѣнь на землѣ, и нѣсть постоянія. Онъ непрестанно премвняется: то раждается, то ищезаетъ, то убываетъ, то уклоняется. Не многія ли тысящи тѣней ея въ яблонѣ? Такъ тысяща нашихъ лѣтъ во единомъ дни Господнемъ сокрываются. Мыръ Господень и день Господень естьто древо жизни. А нашъ дряхлый, твнный и тлѣнный мыръ естьто древо смерти. Оно глупомудрымъ сердцамъ видится добромъ, по естеству же своему есть лукавое. И прикры ны сѣнь смертная. Мыръ нашъ есть риза, а Господень твло. Небо наше есть тѣнь, а Господне твердь. Земля наша—адъ, смерть, а Господня—рай, воскресеніе. Вѣкъ нашъ естьто лжа, мечта, суета, пара, ничтоже, а истина Господня пребываетъ вовѣки. Вѣкъ нашъ есть то различіе и разноформіе тѣни, cfeчеыіе песка, увяданіе цввта. ВЬкъ же Господень есть единство, тожде­ство, адамантъ. День нашъ есть тоже, что вечеръ, нощъ, луна. День Господень есть то вѣчное утро, свѣтъ неприступный, незаходимое солнце. Господь близъ. Прійдетъ же день Господень, яко тать въ нощи, въ онъ же небеса убо съ шумомъ мимо пойдутъ, стихіи же сожшаемы разорятся. А какъ мыръ нашъ и вЬкъ золъ, такъ и человѣкъ нашъ лукавъ. Первый человѣкъ отъ земли перстный.

Аѳанасій. Таковыхъто, думаю, юоо во единомъ человѣкѣ, стоящемъ предъ Господемъ, а единъ Божій человѣкъ въ тысяшѣ нашихъ.

Лонгинъ. А я тебѣ говорю, что не тысяща, но всѣ наши всѣхъ вѣковъ человѣки во единомъ Господнемъ человвкѣ такъ обрѣтаются, какъ безщетный всѣхъ нашихъ мыровъ хоръ сокрывается въ Божіемъ мырѣ и въ рай первороднаго онаго мыра, о коемъ Іовъ: кто мя устроить по мѣсяцамъ прежнихъ дней, въ нихъ же мя Боіъ храняше. Сейто есть день Господень, яко тать. Зри псаломъ 83й стихъ Пй. А какъ въ Бозѣ раздвленія нѣсть, но Онъ есть простирающееся по всѣмъ вѣкамъ, мѣстамъ и тварямъ единство, убо Богъ и мыръ его, и человѣкъ его естьто едино.

Аѳанасій. Чуденъ еси Господи! Чуденъ мыръ твой. Чуденъ чело­ввкъ твой.

Лонгинъ. Уразумѣй едино зерно яблочное—и довлѣетъ тебв. Аще

276

же едино въ немъ древо, съ коренемъ, съ вѣтвами, съ листвіемъ и плодами сокрылося, тогда можеши тамже обрѣсти безчисленныя садовъ милліоны, дерзаю сказать, и безчисленные мыры. Видиши ли въ маленькой нашей крошкъ и въ крошечномъ зернѣ ужасную бездну Божія силы? Для чего же вопреки наша простирающаяся вышше звбздъ обширность во единомъ Божіемъ пунктѣ утаиться не могла бы? Если кто хоть мало нвчто духомъ Божіимъ надхнетъ, тотъ можетъ скоро повврить, что во еди­номъ Господнемъ человѣкѣ всв наши перстныи вмѣщаются. Подлая на­ша природа, находясь тѣнью, находится обезяною, подражающею во всемъ своей госпожѣ натурѣ. Сія рабыня внѣшностьми своими будьто красками наводитъ тѣнь на всѣхъ блаженныя натуры дѣлахъ, изображая тѣнію для тлѣнныхъ и младенческихъ умовъ все сокровище, таящееся въ неищерпаемомъ нвдрѣ господствующія природы, яко невидима есть присносущная истина. И такъ, если нечто узнать хочешь въ дусѣ или во истине, усмотри прежде во плоти, сирѣчь въ наружности и увидишь на ней печатлѣемыя слвды Божіи, безвѣстная и тайная пре­мудрости его обличающіи и будьто тропинкою къ ней ведущіи.

Аѳанасій. Потише, господине мой! не залѣгывай съ орлами во мракъ облачный. Перестаю разуметь рѣчь твою. Пряди погрубѣе ни­точку для очей моихъ селскихъ.

Лонгинъ. Бывалъ ли ты когда въ царскихъ палатахъ? Стоялъ ли по средѣ чертога, имѣющаго все четыре стѣны и двери, покрытыя, будьто лакомъ, зеркалами?

Аѳанасій. Не довелось.

Лонгинъ. Стань же, если хотишь, на равномъ мѣсгѣ и вели поста­вить вкругъ себе сотню зеркалъ вѣнцемъ. Въ то время увидишь, что единъ твой гѣлесный болванъ владѣетъ сотнею видовъ, отъ единаго его зависящихъ. А какъ только отнять зеркалы, вдругъ всѣ копіи сокрываются во своей исконности или оригиналѣ, будьто вЬтвы въ зернѣ своемъ. Однако же тѣлесный нашъ болванъ и самъ есть едина токмо тбнь истиннаго человека. Сія тварь, будьто обезяна, образуетъ лицевиднымъ дѣяніемъ невидимую и присносущную силу и божество того человѣка, коего всв наши болваны суть аки бы зерцаловидныя тѣни, то являющіяся, то ищезающіи при томъ, какъ истина Господня стоитъ неподвижна во вбки, утвердившая адамантово свое лице, вме­щающее безчисленный пъхокъ нашихъ гвней, простираемыхъ изъ вездѣсущаго и неисчерпаемаго нвдра ея безконечно. Скрывши ихъ въ тайнѣ лица твоею. Сегото человѣка видитъ блаженный Навинъ, какъ напи­сано. Воззрѣвъ очима своими, видѣ человѣка стояша предъ нимъ. Разжуй всякое словцо, а вопервыхъ то: воззрѣхъ, и то: стояща. А дніе наши яко сень и нѣсть постоянія. Навину явилося тоже, что Аврааму. Воззрѣвъ очими своима, видѣ и се тріе мужи! Авраамъ къ чудному

277

сему человѣку говоритъ: азъ семь земля и пепелъ. А тамъ пишется: стояща противу себе. Конечно жъ горній оный человвкъ противнаго есть естества. А Навинъ одна токмо твнь и пепелъ. Видѣ человѣка стояща противу себе.

Ериолай. Господи! Что есть человѣкъ, яко помниши Его? Мнѣ видится, что Давидъ вопрошаетъ Бога о томъ же чудномъ человвкѣ, о коемъ прежде сказалъ: славою и честію вѣнчалъ еси ею.

Лонгинъ. Донечно сему то человѣку дивится Давидъ, воззрѣвъ умныма очима на великолѣпіе его, поднявшееся превышше нашихъ небесъ и стихій. Онъ видѣлъ, что изъ нашея братіи человвкъ всякъ есть не то, что онъ, и разнится, какъ отстоитъ небо отъ земли. Будьто бы сказалъ—ахъ Господи! Коль чудный тотъ человѣкъ, коего самъ ты почелъ человѣкомъ! Онъ тебв, а ты ему другъ. Онъ въ тебѣ, а ты въ немъ. Господи! что есть человѣкъ! яко познался еси ему. Кто изъ насъ смертныхъ подобенъ ему? Ахъ! ни единъ! Нашъ родъ есть то земля, пепелъ, тѣнь, видъ, ничто... Дніе наши яко сѣнъ переходятъ. Но твой человѣкъ есть вѣчно стояшій. Поставилъ еси ею... Вся покорилъ еси подъ нозѣ Ею.

Іаковъ. Ни мало нѣтъ сумнѣнія, чтобъ Давидова рѣчь не касалася до чуднаго человвка сего: что есть человѣкъ, яко помниши ею? Разсудите слово сіе: помниши ею. Конечно же онъ не земнаго нашего рода есть, если Богъ его помнитъ. Нашъ весь родъ исключить изъ Его записи. Вотъ слушай! Не соберу соборовъ ихъ отъ кровей, ниже помяну именъ ихъ устнами моима. Мы то есмы плоть и кровь и сѣно. Како можетъ плоть и кровь устоять предъ лицемъ Господнимъ? Боіъ нашъ огнь поядаяй есть. Но о семъ человѣкѣ пишется: посѣщаеши Ею. Видно, что чуд­ный сей человѣкъ чуждъ есть плоти нашея и крови и всѣ нашего мы­ра стихіи прейозшедшій. Яко взятся великолѣпіе твое превышше небесъ.

Григорій. Если бы онъ былъ земный, тогда хотящимъ его видвть кая нужда была смотрѣть въ гору? Видь плотянаго человѣка скорfce увидишь, въ землю взоръ устремивши, нежели зѣвая на небесный сводъ. Однакъ единоглаенно проповѣдуютъ: воззрѣхъ, воззрѣхъ... Вотъ! въ ту же дудку дметъ и Даніилъ. Слушай! Воздвиюхъ очи мои и видѣхъ. И се мужъ единъ! Облечет въ ризу льняную г) и чресла Ею препоясанна златомъ свѣтлымъ, тѣло же Его, аки Ѳарсисъ... Гласъ же словесъ Его, аки гласъ народа. Въ сихъ словахъ примѣчай то: единъ и то гласъ, аки гласъ народа. Только что не сказалъ—единъ во всѣхъ, а всѣ въ немъ. И рече мнѣ: не бойся, муже желангй! Миръ тебѣі Се

) Здѣ ленъ разумѣется нарицаемый оный вѵссонъ, еллински (Зѵ«ос. Сей родъ есть каменнаго лена, не опаляемый въ огнѣ, образуетъ убо нетлѣніе. Злато такожде имѣетъ свои отребы; огнемъ же очищенное, и свѣтится и не согаряетъ и есть безсмертія образъ.

278

го то узрѣвъ, Давидъ задивился, поя съ восторгомъ: Господи, Господь нашъ! Коль чудно имя твое!.. Яко взяся великолѣпіе твое превышше небесъ.

Лонгинъ. Милый позоръ сердечнымъ моимъ очамъ открывается. Се вижу на пустомъ пути въ полъ вельможескую колесницу текущую, а сидящаго въ ней знаменитаго господина. Съ кѣмъ же? Съ нищимъ странникомъ скитающимся. Они сидяще бесѣдуютъ, а предъ ними лежитъ отверстая книга. Скажи, пожалуй! Ражжуй мнѣ хоть мало! Просить придворный панъ казначей царицы еѳіопскія. Можешь ли знать, о другъ ты мой, Филиппе, о коемъ человѣкѣ повѣствуетъ Исаіа сле­дующее? Яко овча на закланіе ведеся, во смиреніи Ею судъ ею взяся, родъ же Ею кто исповѣстъ? Яко вземлется отъ земли животъ Ею. Здѣлай милость! О себѣ ли, или объ иномъ комъ сія рѣчь Его?

Филиппъ. Кая польза читать отъ пророковъ и не разумѣть?

Евнухъ. Какъ же можно разумѣть, аще не кто наставить мя?

Филиппъ. О господине! Ей, воистину нѣси неввжда. Не жаждетъ бо разума премудрости развѣ премудръ. Не думай же, пане милый, дабы Исаіа сими толь великими словами величалъ тлѣннаго коего либо человвка. Пророкъ постояненъ въ рѣчи своей. Не можетъ похвалить тоже, что не давно похулилъ. Развѣ вы позабыли? Вспомните вышереченное: всяка плоть сѣно, недавно возопилъ ). Смотрите на вселенну, наполненну такими, какъ мы, человѣками, то раждающимися, то по­гибающими. Такъ возможно ли, чтобъ пророкъ о себѣ или о другомъ дерзнулъ сказать: родъ же Ею кто исповѣсть? Кто жъ скажетъ, что нашъ родъ не земля, плоть, сѣно и тѣнь? Но прозорливое Исаіно око прозрѣло въ плотской нашей тѣни особливаго человъжа, кой единъ токмо и есть и о немъ вопіетъ: вземлется отъ земли животъ Ею... А наше все родословіе земное заключилъ въ семъ словѣг всяка плоть— сѣно. И какъ Даніилъ сказалъ: гласъ словесъ Ею, аки гласъ народа, такъ и Исаіа вопіетъ о томъ же мужѣ глаголъ Бога нашею пребываетъ во вѣки, будьто бы на единъ тонъ пѣлъ съ Даніилемъ: сила глагола Ею, аки сила въ народѣ ).

Евнухъ. О Филиппъ! Чудеса ты насказалъ. Ты во мнѣ смертное зажегъ желаніе видѣть сего человѣка; я о немъ отъ рожденія слышу первый разъ.

Филиппъ. Милостивый государь! Крѣпка яко смерть любовъ... Но когда великолѣпіе онаго человѣка превышше небесъ и вышше всѣхъ

1) Вышше уже сказанно сіе: сыне человѣнъ, возопій [велѣлъ ему Богъ]. И что (де) ооіопію? [вопрошаетъ Исаіа]. А вотъ что! [говоритъ ему Богъ]. Всяка плоть спно и протчая.

2) Гласъ, глаголъ, воля, велѣніе, царствіе, законъ, сила, духъ есть тоже.

55

нашихъ стихій поднялося, тогда нельзя ползущимъ по землѣ и пре­смыкающимся по стихіямъ взоромъ видѣть Его. Сіе значитъ—искать въ мертвыхъ живаго и вести сего праведнаго и невиннаго Агнца на заколеніе, стригти мертвенность волосъ Его, ясти землю и мудрствовати о сенб. Таковая душа, яко движущаяся по землѣ, не посвя­щается Господеви Израилскому и внѣ числа есть сего: святи ихъ во истину твою; слово твое истина есть. Правда, что вся стихійная под­лость будьто риза имъ носимая: Его же самаго она есть и Онъ въ ней вездѣ. Но не она имъ есть, ни Онъ ею. И хотя въ ней, но кромѣ ея и выше ея пребываетъ не мѣстомъ, но святынею, и разсужденіе о немъ отнюдъ нѣсть подлое, яко во смиреніи Его судъ о немъ высокъ. Сія стихійная его подлость и смиреніе его жъ самаго уничтожаетъ предъ нами. Въ ней то мы, устремляя очи, погружаемъ и мысли наши и, засмотрѣвся на твнь, не возводимъ сердечныхъ очей въ гор­нее истины разсужденіе и въ вѣдѣніе истиннаго человѣка, яко взем­лется отъ земли животъ его, и взяся великолѣпге ею превышше небесъ. И такъ, пане милый! если можешь возвесть сердечное око твое отъ подлыя натуры нашея въ гору ко оной господствующей святой вродѣ, въ той день можешь увидвть и единаго онаго Божія человѣка. Но никогда умный взоръ нашъ отъ смерти къ жизни и отъ земли къ небеснымъ не восходить, развѣ въ той день, вонъже стихіи сожигаемы разорятся... Въ день оный Господень созидается сердце чистое въ человвкб, а въ сердце вселяется слово сіе, тайно вопіющее: плоть ничтоже... во время оное правда, съ небесъ приникнувшая, и купно возсіявшая отъ земли истина палить и уничтожаетъ всв стихіи, показуя, что они суть только одною гвныо истины. Утаенна же истина, аки ризу, ихъ носить. Видишь, государь, что едина токмо вѣра видитъ чуднаго онаго человѣка, коего твнь всв мы есмы. Вѣра есть око про­зорливое, сердце чистое, уста отверстая. Она едина видитъ свѣть, во тмѣ стихійной свѣтящійся. Видитъ, любитъ и благовѣститъ его. Не видѣть его есть то слвпота; не слышать его есть то быть аспидомъ; не говорить о немъ есть то быть нѣмымъ. Вѣра всю сію мимотекущую сѣнь, аки воду непостоянную, преходить, вершить свой исходъ воскресеніемъ, очищеннымъ чувствомъ взирая на человѣка, неприступнымъ свьтомъ блистающася и радуйтеся рекуща...

Евнухъ. Сіи мысли для мене особливо новыя. Ахъ! я ихъ давно жаждалъ. Теперь они долголѣгнвйшую мою жажду утоляютъ. Ей! Священное писаніе есть то вода и купѣль. Се истинная вода, вода и духъ! Нищій Филиппъ духа къ ней приложилъ. Нынѣ что возбраняетъ мнѣ въ ней креститися, измытися, очиститися сердцемъ отъ лукавствій и всѣхъ прежнихъ моихъ началородныхъ заблужденій и слѣпоты..?

279

Филиппъ. Во истину можно, аще ввруеши отъ всего сердца тво­его, въ нетлѣннаго человѣка Христа Іисуса... Что касается и до са­маго мене, вѣровахъ: мѣмже воэілаголахъ...

Евнухъ. Вѣрую, Сына Божія быти Іисуса Христа.

Ермолай. Конечно жъ въ сію то пресвѣтлую страну приподнимаетъ ядущая землю сердца наша небесный нашъ человѣкъ и ползущихъ долу насъ спящихъ и мертвыхъ возбуждаетъ слѣдующимъ громомъ своимъ: восклонитесл и воздвигните главы ваша, зоне прибли­жается избавленге ваше. Въ сейто странѣ живаго человѣка узриши, по сказкѣ Ангела, тамо Ею узрите...

Іаковъ. Такожде гонитъ и Павелъ почивающія на мертвыхъ стихіахъ, возбуждая хамовъ, вовѣрившихся мертвенности стихійной. Како возвращавшим паки на немощны я и худыя стихіи? Такожде и мы еіда бѣхомь млады, подъ стихіами бѣхомъ мыра порабощенны. Ихіе мудрованіе мертвыхъ сердецъ называетъ пустою философіею, которая бражничитъ по бурдѣ стихіиной, препятствующей философствовать по Христѣ, о коемъ къ Галатамъ: посла Богъ Духа Сына своего въ сердца ваша... Таковое мудрованіе, понеже вовся райскому нашему восходу въ первородный мыръ мѣшаетъ, оттаскивая долу око наше, для того будьто въ трубу трубить: аще умросте со Христомъ отъ стихій мыра, почто, аки живуще въ мырѣ, стязается? Вышнихъ ищите, идѣже есть Христосъ. Горняя мудрствуйте, а не земная. Умросте бо, и животъ вашъ сокровенъ есть со Христомъ въ Бозѣ. Нѣсмы рабынина чада, но свободныя. Вышній Іерусалимъ свободенъ есть.

Григорій. Труба вселенныя Павелъ нашъ столько вврнымъ сердцамъ сладокъ, сколько аспидамъ противный. Ахъ! колико, яко раждающая матерь, болитъ утробою, да вообразится въ насъ Христосъ! Сей молніевидный Ангелъ неутомымо и чистосердечно очищаетъ намъ путь къ переходу въ гору Галилею, дабы намъ обновиться духомъ ума и одеться въ новаго человѣка, созданного по Богу въ прав­де и преподобной истинѣ. Онъ самъ первый разъ услышалъ животворящій гласъ блаженнаго сего человвка возлѣ Дамаска. Сауле! Са­уле! Что мя гониши? О семъ единомъ мужѣ и хвалится: вѣмъ человѣка... И симъ гласомъ ни мало не разнить Даніиловскія мусикіи: и се мужъ единъ, облеченъ въ ризу лъняну. А понеже сей есть животъ вбчный, дабы знать сего человѣка со Отцемъ Его,—истиннаго же щастія такова есть природа, что чемъ множайшихъ имѣть въ немъ сопричастниковъ, тѣмъ слаже и действительнее, беззавистное сіе добро становится и симъ однимъ разнится отъ ложнаго мырскаго щастія, о коемъ подобное сказать никакъ невозможно затѣмъ, что какъ сама наша природа есть тлѣнная, такъ и щастія ея суть тѣсныи предѣлы, участниковъ не терплящіи, развt со умаленіемъ своимъ и,

280

будьто древесныя тѣни, многихъ вмѣстить не могущіи, того ради Паулъ всего отщетився и, собравъ все усердіе, гонится, течетъ, все пробѣгаетъ, все минаетъ, впередъ простираясь, дабы коимъ либо об­разомъ постигнуть и пріобрѣсти человвка, коего всѣ святостныи ви­ды [разумвй церковный церемоніи] слабою нѣкоею гвнью быти ви­дятся, затмБннымъ мановеніемъ ко дражайшей истині и къ крайнейшему концу приводящіи, обѣщая блаженное во время свое явленіе сего краснѣйшаго паче всѣхъ сыновъ человѣческихъ такъ, какъ обѣщаетъ цвѣтущая смоковница сладчайшіи плоды. Вмѣняю вся тщету быти за превосходящее разумѣніе Христа Іисуса, Господа моего... Еже разумѣти Ею и силу воскресенія Ею... Аще како достигну въ воскресеніе мертвыхъ. А какъ уже получилъ желанное, и исполнилося на немъ сіе Его слово: не вотще текохъ; вѣмъ человѣка. Послѣди всѣхъ, яко нвкоему извергу, явися и мнв въ то время, дабы множествомъ соучастниковъ премырное свое умножить щастіе; къ томужде еди­ному вѣнцу славы не въ тлвнныхъ нашихъ мырахъ, но въ первородномъ Божіемъ и во днѣ Господнемъ вѣчно процвѣтающему поощряетъ и протчіихъ всѣми мѣрами къ разумѣнію тогожде блаженнаго, нетлѣннаго мужа возбуждая. Востани спяй и воскресни отъ мертвыхъ— и освятить тя Христосъ. Долго ли тебѣ. качатися по стихіамъ? О нещастный мертвецъ! Подними хоть мало погребенныя твоя мысли въ гору повышше стихійнныя тѣни и узриши человѣка живаго, неприступнымъ свѣгомъ блистающася. Тутъ миръ твой, а не въ,твоемъ мятежномъ мырѣ Увиждь со Авраамомъ и возрадуйся. Авраамъ видѣ день мой и возрадовася. Паулъ кричитъ во единъ тонъ съ вопіющимъ Исаіею. Востани, востани, Сіонеі Облецыся въ крѣпостъ твою. Истряси прахъ и востани. Сяди, Іерусалиме. Совлецы узу выи твоея, плѣненная дщерь. Сіоня. Свѣтися, свѣтися, Іерусалиме... Тогда узриши и возрадусшися. Сіи Ангелы Божіи высокимъ трубнымъ гласомъ возбуждаютъ сплящихъ на землѣ и мертвыхъ въ сѣни стихійной. Да воскреснуть и узрятъ человѣка, вышше облаковъ сидяща, и просвѣгятся яко солнце.

Аѳанасій. Чудесная есть сія двоица трубачей.

Лонгинъ. Конечно чудная. Они трублятъ не о перстномъ коемъ человвкѣ, но о томъ высокомъ мужі, который отлученъ отъ ірѣшныхъ и вышше небесъ бысть, яко чудно имя Ею по всей землѣ. Можно ли имъ во своей музыкѣ разногласить? Ихъ обоихъ труба есть согла­сна трубѣ святаго Петра. Во имя Іисуса Христа Назорея востани и ходи! И емъ ею за десную руку воздвиже. О коль красное и согласное сихъ трубачей воскликновеніе! И вскочивъ ста и хождаше. И се исполнилася на немъ трубача Захаріи проповѣдь: се мужъ! Востокъ имя ему. А вѣнецъ будетъ терплящимъ и ключимымъ ему и разумѣвшимъ Ею.

281

Іаковъ. Не Іезекіиль ли воскрешаетъ мертвецы на полѣ? Постави мя средѣ поля; се же бяше полное костей. Се Азъ воведу во васъ духъ животенъ! Что ли есть поле сіе, аще не мертвенность стихійная? Въ сію смерть погруженны сердца наши. Сія есть земля Египетска и поле Танеосъ, сирвчь, поле пагубы и поле мертвецовъ, и поле жажды, о коемъ Іоиль: скоты полскіи воззрѣша къ тебѣ, яко посхоша источники водный и отъ пояде красныя пустыни. Воззрѣша къ тебѣ, дающему скотамъ пищу... Не мы ли есмы скоты полскіи, опустившіи очи наши на подошву поля? Для чего не возводимъ очей къ тому: вся покорилъ еси подъ нозѣ Его—овцы и волы вся, еще же и скоты полскіи. Для чего не взираемъ къ тому: азъ цвѣтъ полный [полевой] и крынъ удолный. Для чего не имѣемъ ни очей, ни ушей, и не слышимъ Исаіи? Проведе ихъ сквозь бездну, якоже коня сквозь пустыню, и не утрудишася и яко скоты по полю, и снійде Духъ отъ Господа и настави ихъ. Тако провелъ еси люди твоя, да сотвориши Тебѣ единому имя славно. Вос­тани, о лѣнивый дремлюче! Возведи очи твои, о сидящій въ темницѣ! Минай и проходи пусту бездну и стѣну твоихъ стихій. Воззри хоть мало, о тяжкосердая и ползущая душе, къ тому: се Сей стоить за стѣною нашею, проглядаяй! Поднимися отъ поля, и если имѣешь уши, слушай самаго Его! Отвѣщаетъ брать мой и глаюлеть мнгь: востани! Прійди ближняя моя, добрая моя. Не думаешь ли, что брать сей внизу и въ стихіахъ? Повѣрь же пожалуй Ангеламъ вопіющимъ: нѣсть здѣ! Bocmal Поднимайся жъ и ты на гору Галилею. Не ползай по полю, какъ скотъ. Восклонися и подними главу твою съ Давидомъ: возведохъ очи мои въ юру... Знай, что во вѣки не утолятъ жажды твоея подлый стихіи и будешь во вѣки въ пламени семъ. О! 0 Бѣжите отъ земли въ Сіонъ спасайтесяі Слышь! Что ли вопіетъ Захарія? А Давида не слышитъ ли ухо твое? Гдв прибѣжище? Вотъ гдѣ! Горы высокія еленямъ. Имже образомъ желаетъ еленъ на источники водъ, сице желаешь душа моя къ тебѣ, Боже. Но знаешь ли истиннаго сего еленя? Вотъ онъ тебѣ! Вскочивъ ста и хождаше, и внгйде съ ними въ церковь. Что ли есть церковь, аще не гора его святая.

Ериолай. Вѣрно, что сіи елени поднимаются къ источникамъ, о коихъ Исаіа: поищутъ воды и не будетъ. Языкъ ихъ ошь жажды изсше. Азъ Господь Богъ, азъ услышу ихъ, Богъ Израилевъ, и не оставлю ихъ. Но отверзу на горахъ рѣки и средѣ поля источнгіки. Сотворю пустыню въ луги водныя и жаждующую землю во водотечи. Да узрятъ и уразумѣютъ и помыслятъ и увѣдятъ вкупѣ, яко рука Господня сотвори сія вся. А что Захаріа ко уразумѣнію тогожде божественнаго мужа сими словами—о! о!—возбуждаетъ, видно изъ начала рѣчи его, изреченныя послѣ откровенія и видѣнія его. Воздвигохъ [де] очи мои и видѣхъ. И се мужъ и въ руцѣ Его уже землемѣрно.

59

Григорій. Захаріа тоже самое трубитъ, что Іезекіиль. Въ той день бысть на мнѣ рука Господня. И веде мя тамо. Во вндѣніи Божіи веде мя на землю Израилеву и постави мя на юрѣ высоцѣ зѣло. Когда го­воритъ: въ той день, проповвдуетъ всерадостный день и ввкъ Госпо­день и мыръ первородный, всѣ стихіи превосходящій, о коемъ Даніилъ: той премѣняетъ времена и лѣта. Сіе блаженное время есть на­шихъ временъ окончаніемъ, а новаго ввка началомъ по Даніилову слову: еще конецъ на [иное] время. Сіе пресвѣтлое время и день Гос­подень нарицается у Іоиля. День тмы и бури, день облака и мглы. Въ сихъ словахъ сопряженна есть истина и гвнь. День Господень есть то свѣтъ, а нашъ есть мгла, облакъ, буря и тма. Сіе есть тоже что: и бысть вечеръ, и бысть утро, день единъ. А когда говоритъ Іезекіиль: веде мя тамо, тогда согласенъ Ангелу, сидящему при гробѣ и глаго­лющему: тамо Его узрите. Когда же говоритъ: веде мя на землю Из­раилеву и постави мя на горѣ высоцѣ, тогда согласенъ Іоилю: рай сла­дости—земля предъ лицемъ Его. Сія земля есть новая, нагорняя, обе­тованная. Сюда введенъ и Давидъ. Введе мя въ гору святую свою. Тамо [де] Ею узрите. Такъ вотъ же и послушаймо! Тутъ же говоритъ Іезекіиль: и воведе мя тамо. И се мужъ И зракъ Его бяше яко видѣніе мѣди блещащіяся. И въ руцѣ Ею бяше вервь тектонская и трость землемѣрская. Что же ему говоритъ сей безсмертный мужъ? Вотъ что! Виждь очима твоими и ушима твоима слыиті Тою ради вшелъ еси сѣмо, да по­кажу тебѣ и да покажеши ты вся, елика видиши, дому Израилеву. Туда же за Іезекіилемъ грядутъ и дюжина Апостоловъ. Единонадесятъ уче­ницы идоша въ Галилею въ гору, аможе повелѣ имъ Іисусъ. И видѣвше Его, поклонишася Ему. Прійде Іисусъ и ста посредѣ ихъ и глагола имъ: миръ вамъі Но Даніилъ дружбу сего мужа прежде ихъ получилъ. Не бойся, муже желаніиі Миръ тебѣі Шедгие научите вся языки есть тоже что: да покажеши дому Израилеву, Іезекіиле, вся елика видишь...

Аѳанасій. Не можно довольно надивиться, коль согласная сихъ проповѣдниковъ труба и музыка! Сія пресличная Святаго Духа мусикія противится въ чело оной идола Деирскаго музыкѣ, кую поминаютъ ігѣвцы въ храмахъ такъ: согласная возшумѣ пищалская пѣснъ почитати златосотворенный, бездушный истуканъ, и протчая. Подобало же пѣть такъ: розіласная возшумѣ... Толь она мутна, раздорна и сквер­на, дышущая столпотвореніемъ. Сіи же Ангелы Божіи всѣ поютъ, всѣ вопіютъ, но о единомъ всѣ проповѣдуютъ, о единомъ восклицаютъ мужѣ, въ котораго влюбился Исаіа. Воспою возлюбленному моему піъснь. Не се ли тіи блаженны люде, о коихъ Давидъ: блаженны людіе, вѣдущги воскликновеніе. Воскликните Богу Іяковлю.

Іаковъ. Безъ сумнѣнія онито суть. Всѣ сіи Ангелы единогласно восклицаютъ о томъ, который съ плотію своею взяся превыщше не

283

бесъ, превозшедъ всѣ мыра стихіи. И кто можетъ очистити сердце свое отъ всея стихійныя грязи, да узритъ очима сего человѣка: взыйде Богъ въ воскликновеніи. Держатся при землѣ очи наши, да его не познаемъ. Но сіи всв вѣстники Божіи видятъ лице истиннаго человѣка не между мертвецами, въ долней нашей подлости раждающася и ищезающа яко тѣнь, но въ горѣ святѣй Его видятъ съ Навиномъ чело­века стояща и съ Стефаномъ. Се вижу небеса отверста и Сына человѣческаго, стояща одесную Бога! Видятъ и насладиться въ сытость не могутъ. Мы же не видимъ за стѣною и мракомъ стихійнымъ. Положи тму за кровъ свой. О коль несмысленная и косная сердца наша!

Лонгинъ. Кто только удостоился видѣть живаго сего мужа, во мгновеніи двлается проповѣдникомъ Его и слышитъ сіе: вострубите въ новомѣсячги. Мужескъ ли полъ или женскъ, какъ только явился ему Воскресшій человѣкъ, бѣжитъ и благовѣствуетъ, съ радостію великою возввщаетъ о немъ. Воскресъ! Воскресъ! Воистину воскресе Господь. Явися не только Симону, но и мнѣ малѣйшему познался. Тѣмъ самымъ познался мнѣ, что невидимый для мене есть. Не вижу его въ мертвыхъ, но гвмъ самымъ вижу Его въ живыхъ. А видѣгь въ стихіахъ сіе зна­читъ не видѣть Его, ниже знати Его. Радуйтеся со мною! Погубленнаго обрѣтохъ человѣка. Мы думали мертвъ. Убили Его негодный свя­щенники. Попраша мя врази мои. Но я, маленькая тварь, есмь свидѣтелемъ Его, что онъ воистину живъ есть. Я искалъ Его и обрѣтохъ Его. Растаяло сердце мое отъ витающагося гласа Его ко мнв сего: дерзай! Радуйся! Миръ тебѣ! Кто есть другъ Его? Той поварить благовѣстію. Зима прейде; дождь отыйде; отыйде себѣ. Се вижу небеса отверста! Вѣмъ челоѳѣка. И се день третій! отнелѣже сія быша. Ахъ день третій! День Господень! Блаженны очи, видящіи сушу твою съ Ноевою голубицею! Ты прозябаешъ зеліе злака по роду своему. Въ твоемъ вертоградв вижу мужа Божія, человека моего, жизнь мою. Онъ пасетъ мя и ничтоже мя лишитъ.

Григорій. Вострубите въ новомѣсячіи. Священная Библіа естьто позлащенная духомъ труба и маленькій мырокъ. Въ морскихъ водахъ рѣчи ея вся тварь и всякое дыханіе аки зерцало представляется. Вос­трубите въ новомѣсячіи. Но да не мните, яко труба сія трубить о стихіахъ. Можетъ ли о грязи ввщать Богу посвященная труба? Еди­наго Господа въ ней всякое дыханіе хвалитъ. Солнце, луна, звѣзды, земля, моря, воздухъ, огнь съ своими исполненіями пріосѣняютъ и ведутъ къ сему: положи тму, закровъ свой. Се сей стоить за стѣною на­шею! Хотящіи сею трубою проповѣдовать, да поютъ единаго Господа съ Его мыромъ и съ человѣкомъ Его. Да молчитъ тутъ всякая плоть человѣческая! Вострубите въ новомѣсячіи. Всяка плоть естьто сѣно и вся слава человеческая естьто тлѣнь, грязь, ветошъ, ничтоже. Востру

284

бите въ новомѣслчіи. Проповѣдуйте лѣто Господне пріятное, радостное, веселое. Престаньте отъ плача. Раздерите вретища. Всяка стихіа естьто сѣтованіе, плачь, горесть. Радуитеся Богу! Прімите Цаломъ! Востру­бите въ новомѣсячіи, яко близъ есть день Господень. Вострубите во благознаменитый день праздника вашего. День Господень естьто праздникъ, миръ, вспокоеніе отъ всѣхъ трудовъ. Сіято есть преблагословенная суббота, въ коей Господень человѣкъ почиваетъ. Чтоли есть почить, аще не вознестися вышше всѣхъ мыра нашего стихій? Чтоли есть немощ­ная стихія всеминутно разоряема, аще не трудъ и болѣзнь? Долго ли мне ползать по землв? Долголи ясти хлѣбъ болѣзни? Доколѣ положу совѣты въ душѣ моей, болѣзни въ сердив моемъ..? Востани, душе моя! Не спи на стихіахъ! Нельзя почить на нихъ. Они трудъ и болѣзнь. А если увѣряешься имъ, тогда питаешь болѣзни въ сердцѣ твоемъ день и нощь. Вырви вперившееся въ прахъ око твое. Подними въ гору разслабленное твое тяжкосердіе. Воззри выспрь надъ небесну твердь. Не сливай въ тож­дество нощи и дня. Видишь горькое, но есть еще тутъ же и сладкое. Чувствуешь трудъ, почувствуй и покой. При твоей нощи есть тутъ же и утро дня Господня. Во единомъ обое мбсгб й во единомъ лицѣ, но не въ той же чести, ни въ той же природѣ. И бысть утро, и бысть вечеръ. Не полагай же болѣзней въ сердпъ твоемъ. Полагаешь, если простираешь чрезъ день и чрезъ нощь. Простираешь, если не даешь мѣста тутъ же и дню Господню, не вѣруяй, ни взирая на высоту не бесную. Чтото значитъ полагать болѣзни въ сердцѣ, если не мыслить и не совѣговать въ душѣ своей, что всѣхъ тварей основаніемъ есть огонь, воздухъ, вода, земля? Ахъ нещасная душа моя! Для чего назы­ваешь ничтожное естество основательною твердю? Кто ослѣпилъ око твое? Ахъ! сія слѣпота отъ рожденія твоего тебѣ. Не видишь исти­ны кромѣ тѣни ея. Не чувствуешь, что преходитъ мыръ сей. И не вчера началъ: проходитъ всеминутно. Обаче тоже все въ немъ видимъ, все, что прежде было. Конечно жъ тутъ нѣкая тайна. Горе глаголющимъ свѣтъ тму Блесни молнію, о преблаженное естество, и возгреми надъ бездною души моея симъ громомъ: да будетъ свѣтъ Во время оно воззрю на мыръ твой, на день твой и на человѣка твоего. Во время оно будетъ рука твоя на мне. Въ разумѣніяхъ ея наставиши мя, проведъ чрезъ стихіи, аки коня твоего, да исполнится: и гізыйдете, и взы­граете, яко же телцы отъ узъ разрѣшенны. Аминь.

БЕСѢДА, НАРЕЧЕННАЯ ДВОЕ,

о тоіъ, что Олаженшіъ быть легко.

Персоны: Михаилъ, Даніилъ, Израиль, Ѳарра, Наеманъ.

Ѳарра. О Наеманъ! Наеманъ! Утѣшь мене, другъ мой.

Наеманъ. Кто тебе перепугалъ, брате Ѳарра? Дерзай! Миръ тебе! Не бойся! Конечно ты видѣлъ въ соньмищѣ оныхъ: іробъ отверстъ, гортань ихъ...

Ѳарра. Тѣто сирены наполнили мой слухъ и сердце жалостнымъ и смущеннымъ пѣніемъ.

Михаилъ. Для чегожъ ты себе ушей не закупорилъ воскомъ, такъ какъ древній Уликсъ.

Ѳарра. Тайна сія мнѣ неизвѣстна. А знаю, что они мнѣ напѣли много чудесъ, обезкураживши сердце мое. Не чудоль сіе? Есть, де, во Европѣ нѣкій Пророкъ, святый Іеремій. Онъ нашелъ отъ травъ сокъ, обновляющій ему и друзьямъ его младость, яко орлюю юность. Выслушайте второе чудо. Нѣкій докторъ медыцыны питался хлѣбомъ точію и водою и жилъ безъ всякихъ болѣзней лѣтъ 300. Но вотъ и третее! Нѣкій Калмыкъ имѣетъ столь быстрые очи, что яснѣе и далѣе видитъ, нежели каялибо зрительна трубка. Вотъ чѣмъ мене плѣнили сладкогласны Сирины! А мои очи день отъ дня слабѣютъ. Не чаю прожить ни 20 лѣтъ. Ктоже мнѣ и кая страна обновить юность? Вѣкъ мой оканчивается...

Михаилъ. О Ѳарра! не тужи другъ мой. Мы замажемъ уши твои воскомъ, медомъ и сотомъ вѣчностью. Съ нами Богъ, разумѣите, о невѣжи; и совѣгъ вашъ, и слово разорится, яко съ нами Богъ. Услы­шите Господа силъ, Того освятите. Той будетъ тебѣ во освященіе, аще будеши уповая на нею. А иначе вся ваша крепость, о языцы ося

63

зающіе, языцы невѣрующіе, будетъ вамъ камень претыканія и камень паденія и падежъ сокрушенія. И сокрушатся и приближатся и яти будутъ человѣцы въ твердынѣ своей суще. О другъ мой, Израилю! Бла­женны есмы, яко Богу угодная намъ разумна суть.

Израиль. Взглянь на мене, Ѳарра. По что ты плѣнился лестнымъ твоихъ Сириновъ пѣніемъ? Вотъ влекутъ тебѣ на камень претыканія и паденія. По что, забывъ Господа, святишъ тое, что нѣсть святое? Той будетъ тебѣ во освященіе, аще будеши уповая на него. Друзья Іереміины состарѣютъ паки; безболѣзніе докторово прервется, а очи Калмыковы потемнѣютъ. Терпящіи же Господа обновлять крѣпость, окрылатѣютъ аки орлы, потекутъ и не утрудятся, пойдутъ и не вэалчутъ.

Даніилъ. Слушай Ѳарра! Разумѣешь ли, что значитъ освятить? Ѳарра. Ей! ей не разумѣю! Научи мене.

Даніилъ. Освятить значитъ основать и утвердить; святое же зна­читъ незыблемое, неподвижное... Когда Исаіа вопіетъ: Господа силъ, того освятите, тогда значитъ, что Онъ Единъ .есть святъ, сирѣчь, камень твердъ, чтобъ безопасно основать намъ нашего щастія хра­мину, а не дерзали бы мы святить ни одной твари, яко клятву и пѣсокъ. Всяка плоть сѣно. Глаголъ же Божій, сирѣчь, основаніе, сила, духъ пребываетъ во вѣки. Адамантъ самъ собою твердъ есть, а мы, только почитая его таковымъ, дѣлаемъ твердымъ. И сіе то есть: бу­детъ тебѣ во освященіе, аще будеши уповая на него, сирѣчь, освятитъ тебе и утвердить щастія твои домикъ вѣчно и неподвижно, если минувъ дрянь, весь пѣсокъ и сѣно, почтешь единаго Его святымъ и твердымъ.

Ѳарра. Ай, другъ мой Даніилъ! Не худо ты судилъ.

Даніилъ. Плюнь же, голубчикъ мой, на Веремѣеву юность, на докторово тристалѣтіе и на Калмыцкіе глаза. Истинная дружба, правди­вое щастье и прямая юность никогда не обвѣтшаетъ. Ахъ! все то не наше, что насъ оставляетъ. Пускай будетъ при насъ, поколь оставить насъ. Но да знаемъ, что все сіе не вѣрный намъ другъ. Одинъ умираетъ въ 30, а другой въ 300 лѣтъ. Если умирать есть несчастье, такъ оба бѣдны. Не велика въ томъ отрада тюремнику, что иныхъ въ три часа, а его въ 30 день вытащатъ на ешафотъ. Кое же то мнѣ и здравіе, коему концомъ слабость. Кая то мнѣ младость, рож­дающая мнѣ старость? Ахъ! Не называй сладостью, если рождаетъ горесть. Не дѣлай долготою ничего, что прекращается. Не именуй щастьемъ ничего, что опровергается. Отъ плодовъ и отъ конца его суди всякое дбло. Не люблю жизни, печатлвемыя смертью, и сама она есть смерть. Конецъ дѣламъ будь судія! Не то орелъ, что лѣтаетъ, но то, что легко сѣдаетъ. Не то око, что яснѣетъ, но то, что

64

не отемнветъ. Вотъ тебѣ прямое око, какъ написано о другѣ Божіемъ: не отемнвств очи Его, ни истлѣста устнѣ Его.

Ѳарра. О Наеманъ! Наеманъ! Утѣшь мене, другъ мой.

Наеманъ. О любезная душа! Околдунилъ тебе гласъ сладкій Сиренскій, гласъ, влекущій лотку твою на камни. Ей! о сихъ то камняхъ гласъ сей Исаіи: приближением и сокрушатся, и падутъ. Наполнятся домове шума и почіютъ ту сирины. Но не бойся! Господь избавить тебе, положить тебѣ во основаніе камень многоцѣненъ, краеуголенъ. Тогда спасешися и уразумѣеши, гдѣ еси былъ.

Ѳарра. Не дивись сему, что я околдуненъ, а скажи мнѣ, гдѣ не слышится гласъ пустынныхъ сихъ птицъ? Сирень лестный окіана! Гласомъ его обаянна бѣдная душа на пути всегда желаетъ уснути, не доплывши брега. Се исполнилось на мнв, что я мальчикомъ пѣвалъ.

Наеманъ. А я тебв взаимно отъ той же пѣсни воспою: распро­страни бодръ вѣтрила и ума твоего крыла, пловущи на бурномъ морв, возведи очеса горѣ, да потечешь путь правъ.

Ѳарра. Протолкуй мнfc Наеманъ, что значитъ Сиринъ? Я слыщалъ, что Сиренъ значитъ пустынную птицу.

Наеманъ. Когда не разумеешь, что есть Сиринъ, ниже уразумѣешь, что ли есть пустынная птица. Иное разумѣть имя, а иное дѣло ра­зуметь то, что именемъ означается. Разумеешь имя сіе или, скажу, звонъ сей: Христосъ, но дай Богъ, чтобъ ты зналъ, что сіе имя значитъ.

Ѳарра. Такъ протолкуй же мнѣ не имя, но дѣло.

Наеманъ. Сиринъ есть сладкоречивый дуракъ, влекущій тебfe къ тому, чтобъ ты основалъ щастіе твое на камнѣ томъ, который не утверждаетъ, а разбиваетъ.

Ѳарра. Ражжуй какъ можно простѣе и вкуснве...

Наеманъ. Сколько у васъ славныхъ и почтенныхъ любомудрцевъ? Всѣ сіи суть Сирины. Они то соблазняютъ въ жизни сей пловущихъ стариковъ и молодцовъ. Взглянь сердечнымъ окомъ на житейское море. Взглянь на претыканіе и паденіе пловущихъ и на вопль ихъ. Одинъ возгнѣздиться хотѣлъ на капитале, какъ Ноева голубица на холмѣ,— и подъ старость сокрушился. Другой на плотоугодіи думалъ создать домъ свой и въ кончину лѣтъ постыдился. Иной основался на камнѣ милости исполинскія и былъ ему претыканіемъ. Ты думаешь, но и ревнуешь сѣсть на камень плотскія юности, плотскаго безболѣзнія и плотскихъ очей твоихъ и се ожидаетъ тебе претыканіе, паденіе и сокрушеніе!

Ѳарра. Брось людскія бвшенства и скажи только, что значитъ пребываніе Сириновъ на морѣ? Зачѣмъ на водѣ..?

Наеманъ. Затѣмъ что въ суетѣ. Не хотятъ они въ гавань и въ лоно Авраамле, на матерую и твердую землю со Израилемъ, но съ Фарао

287

номъ. Вотъ вамъ благолепная фигура и преподобный образъ надежды и обманчивости! Гаванью или лономъ образуется упованіе, а моремъ и водою лживость всякія плоти. Во Евангеліи камень и пѣсокъ есть тоже. На ономъ мудрый, а на семъ домикъ себѣ строитъ мужъ безпутный. Ковчегъ и потопъ не тоже ли? Вода и Елиссейское желѣзо не тоже ли? Сороколѣтняя пустыня и обѣтованная земля не тоже ли? Что только преходить Израиль, все то море, вода, зыбкость, основаніе и упованіе юродивыхъ мужей, какъ написано: рѣка текущая основаніе ихъ. Почіютъ ту Сирины. Возволнуются и почити не воз могутъ. Нѣсть радоватися нечестивымъ.

Фарра. Ты уже и много насказалъ и завелъ въ люоопытность. Такъ скажи же мнв, для чего иные толкуютъ, что Исаины Си­рины суть то пустынныя птицы, а возгнвздиваются въ пустомъ Ва­вилоне градѣ.

Наеманъ. О младенецъ съ бабіими твоими баснями! Ражжуй толь­ко зубомъ мужескимъ: сей часъ по Сампсонову наидешъ въ жесткомъ нвжное, а въ пустомъ пищу. Пустынныя птицы развв то не лжепророки, пустое поющіе? Пустый Вавилонъ развѣ то не Сиренскій камень? Не всели пустое, что суета? и не всели то вода, что не твердое? По­слушай: вотъ птица! Ефремъ, яко голубь безумный, не имый сердца. Учениковъ сихъ птицъ называетъ Михеа дщерьми Сириненими и точно о Самаріи, кая такихъ птицъ довольно у себе имѣла, вопіетъ: сотво­рить планъ, аки зміевъ, и рыданіе, аки дщерей Сиринскихъ. Къ симъ то безумнымъ птицамъ слъдующій Божій отзывъ: приступите ко мнѣ, послушайте мене погублшіе сердце, сущги далече отъ правды. О сихъ же птицахъ нечистыхъ Осіа поетъ вотъ что: якоже птицы небесныя, свер­ху я. Горе имъ, яко отскочиша отъ мене. Учениковъ же ихъ называетъ чадами водъ. Яко левъ возреветъ Господь и ужаснутся чада водь. Чада водъ и дщери Сиринскія есть то же: у Исаіи называются отъятыми парящихъ птицъ птенцами. Сіи жъ Сирены называются зміями и га­дами. Сотворить плачь аки зміевъ... Полижутъ персть аки зміеве... Послю аки гады на землю. Зачѣмъ туда? Затѣмъ, чтобъ вся дни жи­вота своего кушали грязь. Сіито суть ангелы лютые, псы, злыя де­латели, облаки бездождные, водные, земные, духа не имуще...

Ѳарра. Полно! полно! Поговори еще мнѣ о добрыхъ птицахъ. Я уже и разумвю, что конечно не худо поетъ оная птица. Гласъ горлицы слышанъ въ землѣ нашей.

Наеманъ. Нвсколько тебѣ благовѣтствующихъ птицъ выпущу изъ ковчега. Взглянь! Кги суть, иже яко облацы летятъ и яко голубы со птенцы ко мнѣ? Какъ темна и тонка вода во облацѣхъ воздушныхъ, такъ вода глубока—совѣтъ въ сердцѣ мужей сихъ и ихъ птенцовъ. И какъ голубины очи вышше волнованія Сиренскихъ водъ, такъ

288

сердце ихъ выше вся тлѣни подъялось. Взглянь еще на горній хоръ птицъ прозорливыхъ! Подъяхъ васъ, яко на крылѣхъ орлихъ, и приведохъ васъ къ себѣ. Идѣже трупъ, тамо соберутся орлы. Не орелъ ли то: Ангелъ Господень восхити Филиппа? Не орелъ ли то: не обрѣтеся Енохъ въ живыхъ? Не орелъ ли то: взятъ бысть Иліа вихромъ? Вотъ орелъ парить! Вѣмъ человѣка проіиедшаю небеса. Вотъ орелъ: ятъ Аввакума Ангелъ Господень за верхъ его. Вотъ орелъ: вознесу тя, Гос­поди, яко подъялъ мя еси. Взглянь же сего любезнаго орла: видѣхомъ славу Его... Куда то они летятъ? Ахъ превзойшли они трупъ и тлѣнь. Устремили взоръ на того: вземлется отъ земли животъ его. Взятся великолѣпіе его превыше небесъ. Ахъ! взглянь сюда!... Не се ли оная благовѣстница съ масличною вѣтвою изъ Ноева ковчега, миръ намъ приносящая, летитъ и летя вотъ что кажется поетъ: дерзайте! Да не смущается сердце ваше потопомъ водъ Сиринскихъ! Я вижу холмъ незыблемый, верхи горъ, изъ подъ потопныхъ волнъ выникающихъ, провижу весьма издалеча землю и гавань; вѣруите въ Бога: тамъ почіемъ. Кто дастъ мнѣ крылѣ... Очи ваши узрятъ землю издалеча. А мнѣ любезна и горлица сія. Летитъ выспръ поющи: воспою нынѣ возлюбленному пѣснь. О Ѳарра! Ѳарра! чувствуешь ли вкусъ въ пророчіихъ музахъ? А иначе бѣжи и приложися къ Галатамъ.

Ѳарра. Ввришь ли, что для меня пріятнѣе пѣніе Сиренское.

Наеманъ. Ей, друже, вѣрю, что больше елея имветъ во умащеніи своемъ лстецъ, нежели въ наказаніи своемъ отецъ, и что ложная позолотка есть блистательнѣе паче самаго злата и что Иродова плясавица гораздо красивѣе, нежели Захаріина Елисаветъ. Но помни притчу: не славна изба углами: славна пирогами. Не красна челобитна слогомъ, но закономъ. Въ самомъ сладчайшемъ ядѣ внутреній вредъ уничтожаетъ сладость. Предревняя есть притча сія: awtXo; 6 рбОо; rfjc. d.fo)η. У истины простая рѣчь. Инако поютъ въ костелѣ, а инако на маска­раде. Смѣшонъ, кто ищетъ красныхъ словъ въ томъ, кого спрашиваетъ о дорогѣ и кто лакируетъ чистое золото. На что пророчіимъ

пѣснямъ бл.....іе? Пусть покрывается имъ Сиренская лжа! А то, что

они поютъ во фигурахъ, фигуры суть мышечки на золото и шелуха для зерна Божія. Сіето есть иносказаніе и истинная оная icoitjotj;, сирѣчь, твореніе—положить въ плотскую пустошъ злато Божіе и здѣлать духомъ изъ плоти: авось либо кто догадливъ найдетъ въ коро­бочке прекрасное отроча еврейское взятаго вышше водъ Сиренскихъ человека. Творяй Ангелы своя духи (духами). Вотъ истинные піиты, сирвчь, творцы и пророки и сихъ то писанія любилъ читать возлюбленый Давидъ. Въ швореніихъ руку твоею поучахся.

Ѳарра. Однакъ мнfe пріятны и ковчеговы птички. Мудренько поютъ. Выпусти еще хоть одну.

289

Михаилъ. Я тебі выпущу; обратись сюда, Ѳарра! Возведи очеса! Яко ластовица, тако воэопію и, яко голубъ, тако поучусл.

Ѳарра. Кой вздоръ? Громкія ластовицы въ коихъ странахъ ро­дятся? А у насъ они тоже, что свершки. Голубъ глупяе курицы— какъ можетъ любомудрствовать? Видишьли? Коль стропотныя музы пророческія? Вотъ какихъ птицъ насобралъ въ свой ковчегъ Ной! А мои Сирены нѣжно, сладко, ясно, громко и самыми преславными мод­ными словушками воагѣваютъ. Самыя морскія волны, кажется, что отъ ихъ пѣнія поднимаются и пляшутъ, будьто отъ Орфеевой псал­тыри, и нѣтъ толь глупаго скота и звѣря, даже и самаго нечувственнаго пня и холма, чтобъ ихъ не разумѣлъ, чтобъ не скакалъ и съ воскликновеніемъ не восплескалъ въ длани; и не дивно, что вселен­ную влекутъ за собою.

Михаилъ. Не бойся Ѳарра! Израиль видитъ двое. А сіе то есть жезлъ и власть ему здѣлать изъ яда ядь, изъ смерти жизнь, изъ обуялости вкусъ, а изъ стропотнаго гладкое и ничесо же его вредитъ. Онъ ссетъ камень, преходить море, вземлетъ змія и пьетъ мерру въ сладость. Его желудокъ все варить въ пользу и зубы все стираютъ и вся поагѣшествуютъ во благое. Слушай, Израиль! Раскуси ему Езекіину мысль. Испій стропотну сію рѣчь такъ, какъ написано о тебѣ: отъ потока на пути піетъ. О Израилю! Преходь потокъ, исходь на второе: сіе есть твое.

Израиль. Господь даде мнѣ языкъ... Ластовица и голубъ значитъ Израиля. Взглянь, Ѳарра, на сгвну и скажи, что ли видишь. Взглянь сюда.

Ѳарра. Вижу картинку, гдв написана птичка, поднявшаясь изъ морскаго берега и летящая на другой невидный брегъ.

Израиль. Сія есть Израильская картина, нареченная символъ. Ласто­вица, убѣгая зимы, летитъ чрезъ море, отъ сѣвернаго берега на южный и летя вопіетъ: нѣсть мнѣ мира здѣ. Въ сей то символъ ударяетъ Езекіина сердца лучъ сей: яко ластовица, тако возопію. Израиль вездfe видитъ двое. Ластовицу осязаетъ; а чрезъ нея, будьто чрезъ примѣту, ведущую къ мѣги, провидитъ духомъ чистое, свѣглое и божественное сердце, возлетающее вышше непостоянныхъ водъ, къ матерой и теплой тверди. Сіето есть стоять на стражѣ со Аввакумомъ, возводить очи и быть обсерваторомъ на Сіонѣ. Необрѣзанный же сердцемъ видитъ одни примѣты безъ мѣты. Взглянь, Ѳарра, и на сей символъ. Видишь окрылатѣвшую дѣву, простершую руки и крила и хотящую летѣть чрезъ пучину морскую къ выникающимъ издалеча холмамъ. А любезный ея надъ холмами изъ облака взаимно къ ней летитъ уже, простирая къ объятію руки своя. Здвсь видишь и плавающій ковчегъ. Сія есть чистая жена, о коей написано: даны

68

быта женѣ два крила орла великаіо. Блаженный сея жены потопомъ блевотинъ своихъ не могъ потопить змій седмиглавный. Она то вопіетъ: кто дастъ мнѣ крылѣ... Вотъ тебѣ ластовица! Яко ластовица, тако возопію... Не въ силѣ велицѣй, ни въ крѣпости гласъ ея, но въ Дусѣ моемъ, глаголетъ Господь вседержитель. Радуйся зѣло, дщи Сіоня, проповѣдуй дщи Іерусалимля. Не ластовица ли Павелъ, проповѣдующій не въ мудрости слова и мірскаго витыйства, и Сиренскаго бл....ія, но въ наученіи и сшгѣ Духа святаго? А когда ластовица кри­читъ, что для нея сѣверный брегъ опасенъ и что узнала она надежный южный брегъ, такъ не двое ли она видитъ и не то же ли намъ благовѣститъ? Вѣмъ человѣка: о семъ похвалюся. Не то же ли, что Да­видъ? И полещу и почію. Не то же ли, что Ангелъ? Се блаіовѣтствую вамъ радость велгю... Нѣсть здѣ: тамо ею узрите. Нѣсть мнѣ мира здѣ. Самъ Езекіа, сказавъ—яко ластовица и протчая, всплошь придаетъ сіе: ищезостѣ бо очи мои, сирѣчь, престалъ я то видѣгь, что прежде видѣлъ; я видѣлъ одну воду, одну плоть и кровь и одну пустошъ и суету; и сіе есть одно и есть ничто же; посему я и слѣпъ былъ, видѣвшій то, что ничтоже и одна точію тѣнь есть; нынѣ же глупое око мое ищезло и преобразилося во око вѣры, видящіе въ гвлишкѣ моемъ обонъ полъ непостоянныя плоти и крови твердь и высоту Гос­пода моего, Духа Божія, содержащаго своею горстію прахъ мой и сіе есть второе и надежное, вторый человѣкъ Господь мой, иже избави мя и отъя болѣзнь души моея. Отселѣ всѣ воскресшіи возблагословятъ тя и я ожившій. Яко ластовица, тако возопію, и яко Павелъ, тако поучуся. Отъ днѣсъ бо дѣти сотворю, яже возвѣстятъ правду твою... Отъ нынѣ ни единаю вѣмы по плоти. Аще же и разумѣхомъ по плоти Христа, но нынѣ къ тому не разумѣемъ. Посмотри же, Ѳарра, и на другой символъ, въ центръ коего ударяетъ сія жъ Езекіина рѣчъ. Взглянь сюда.

Ѳарра. Вижу на самомъ верхѣ камня, въ срединѣ моря стоящаго, стоить каято птичка. Камень схожъ на Сиренскій.

Израиль. Какъ ему быть Сиренскимъ, когда гласъ символовъ есть таковъ: in constantia quiesco, сирѣчь, на незыблемости почиваю. Кая вѣрность на Сиренскомъ, волнами покрываемомъ? Сей есть каменный холмъ вѣчнаго, выникшій изъ подъ вселенскаго потопа, на коемъ упокоился Ноевъ голубъ съ такимъ благовѣстіемъ: inveni portum Jesum. Саго, munde, valete! Sat me jactastis. Nunc mihi certa quies. Сирѣчь: Прощай стихійной потопъ! Я почію на холмахъ вѣчнаго, Обрѣгши вѣтву блаженства. Вотъ тебfe Ноевъ голубъ! Послушай гласъ его: лѣта вѣчная помянухъ и поучахся. Постави на камени нози мои. На камень вознеслъ

69

мл еси. Господь утвержденіе мое и камень мой. Вотъ еще голубъ! Со усердіемъ мню, къ намѣренному теку, аще како достигну во воскресеніе мертвыхъ. Разумѣхомъ по плоти Христа, но нынѣ къ тому не разумѣемъ. Пожалуй посмотри мнѣ и на сына Іонина, сирѣчь, голубинина. Блаженъ еси, Симоне, сыне Іонинъ. Яко плоть и кровь не яви тебfc (мене), но Отецъ мой, иже на небесѣхъ... Ты еси камень (Кифа) и на семъ камени утвержу всю церковь мою... Слыхалъ ли ты о Даніиловомъ каменѣ? Се онъ есть! Слышалъ ли замокъ Апокалиптичный? Се онъ есть. Слышалъ ли рай? Вотъ онъ тебѣ! Слыхалъ ли о землѣ дивной, что отъ воды и посредѣ воды? Вотъ же тебѣ обѣтованная земля! Вспомни Евангельскій маргаритъ. Вспомни обретенную драхму. Вспомни свобожденіе, иогѣленіе, воскресеніе и протч. и протч. и протч. Все сіе и всѣ пророческія музы, какъ праволучныя стрѣлы молніины, въ сей святый и единъ камень ударяя, путеводствуютъ. Видишъ, Ѳарра, въ кую гавань доплыла рѣчь Езекіина. Не дерзай же хулить птицъ Ноевыхъ. Они поютъ тихо, но гласъ тонокъ ихъ, остръ и высокъ. А Сирены, какъ лебеди, возносятъ громко крикъ, но по пословицѣ: высоко полетѣла, да не далеко сѣла.

Ѳарра. Право я влюбился въ ваши птички. Ковчегъ вашъ подо­бенъ Троянскому коню. Выпустите мнѣ еще хоть одну. Люблю, что поютъ двое. Одно во уши, другое въ разумъ, какъ написано: двое сіл слышахъ. Теперь вижу, что не пустая древняя оная притча: глупъ, кто двое насчитать не умѣетъ. Видѣть кошельокъ (и) не знать, что въ кошелькѣ; сіе есть видящи не видѣть. Видно, нужно вездѣ видѣть двое. Видѣть болванъ (и) не знать, что въ болванѣ, есть не знать себя. Сире­ны поютъ воду, а ваши птицы воду и гавань. Вода есть кошельокъ, а гавань есть имперіалъ. Тѣло есть вода и кожа, въ которую одвтъ истинный нашъ Адамъ.

Даніилъ. О, Ѳарра! началъ ты издавать благоуханіе. Сотъ ископаютъ устнѣ твои, невѣсто. Вотъ сей то сотъ закупоритъ тебѣ уши противу Сиренъ.

Ѳарра. Выпусти, Даніилъ, еще хоть одну мнѣ райскую птицу.

Даніилъ. Изволь! Еще ты такой не видалъ. Лови ее! Еродій на небеси позна времл свое.

Ѳарра. Дичину ты выпустилъ. Я и имя ея въ первое слышу. Скажи мнѣ: кой родъ есть птицы еродій?

Даніилъ. У древнихъ славянъ она еродій, у еллиновъ Пеларгосъ, у римлянъ киконіа, у поляковъ боцянъ, у малороссіанъ гайстеръ; схожа на журавляЕродій значитъ боголюбный, если слово еллин

) Ерос значить желаніе, римски Купидонъ; Zeo«,—Jupiter или Дій; отсюду слово Еродій—тоже что Филоѳей.

70

ское. Но что въ томъ нужды? Брось твнь; спѣши ко истюгѣ. Оставь физическія сказки беззубымъ младенцамъ. Все то бабіе и баснь и пустошъ, что не ведетъ къ гавани. ОЬки скорве всю плоть по Израильски. Сержусь, что медлишъ на скорлупѣ. Сокрушай и выди­рай зерно силы Божія. Еродій знаиенуетъ вfcpy во Христа, а, яснѣе сказать, Израильское око, видящее двое; вотъ тебѣ гайстеръ! Будь здоровъ съ нимъ! Съ небесе крастель...

Ѳарра. Конечно жъ есть причина, для чего взятъ онъ въ образъ сей.

Даніилъ. Конечно троякая вина сему есть; 1) что гнвздится на киркахъ; 2) что снвдаетъ змій; 3) что въ старости родителей кор­мить, хранить и носить. Кирка значитъ дворъ Божій. Коль возлюб­лены селенія твоя... Птица обрѣте себѣ храмину... Тамо птицы возінѣздъ Еродіево жилище предводительствуешь. Еродій всегда на вышнихъ мѣстахъ, на шпицахъ и на куполахъ, гнѣздится, будьто предво­дитель протчіимъ птицамъ. Блаженны живущги въ дому твоемъ. Вотъ тебѣ еродій! Едино просихъ отъ Господа и протч. Вотъ еродій! Обрѣте ею Іисусъ въ церкви. А сіи тебѣ развѣ не предводительствующіе суть еродіи? Взыдоша на горницу, гдѣ же бяху пребывающе Петръ же и Іяковъ и Іоаннъ, и протчге единодушно вкупѣ. И бысть внезапу съ не­бесе шумъ... и исполнишася еси Духа Свята, и начата глаголати иными языки. Вотъ что въ сей птицѣ великое! Позна время свое. Видно, что она познала двое: время и время. О кто сей прекрасный Еродій есть! Послушай его. Се зима прейде, дождь (потопъ) отьиде, отьиде себѵь; цвѣты явишася на землfe и протч. Видишь ли? Что значитъ? И куда летятъ Ноевы птицы? Ко Авраамлю заливу и къ гавани оной: Господь пасетъ мя... На вотъ тебѣ стадо и безтолковыхъ гайстровъ! Лице не­бесе умѣете разсуждати. Горе вамъ смѣющимся нынѣ.

Ѳарра. А почему ты ихъ назвалъ безтолковыми? Вить ихъ за прогностики Христосъ не осуждаетъ.

Данімлъ. Они чрезъ солнце разумѣютъ разумно непогоды, но не прозорливы узрѣть второе время, сирѣчь, Царствіе Божіе. Надобно знать съ Даніиломъ время одно и время второе. Изъ сихъ полувременъ все составлено. И бысть вечеръ, и бысть утро день единъ. Одно время есть плакать, а второе время смѣяться. Кто одно знаетъ, а не двое, тотъ одно бѣду знаетъ. Вотъ еще бѣдные гайстри! Взалчуть на вечерь... Возволнуются и почити не возмоіутъ. О безумно возгнѣздившихся сихъ гайстрахъ можно сказать: ихъ твердь—одна вода; въ средин! ихъ—бѣда. Смѣяться нынв и веселиться здѣ значитъ не ви­дать ничево, кромѣ тмы и стихійныя сѣни: горе вамъ, смѣющимся нынѣ. И когда Петръ сказалъ: добро намъ здѣ быти, тогда вдругъ обличенъ: не вѣдый, еже глаюлаше. Онъ раздѣлялъ Моисея отъ Иліи, Илію отъ Христа, не познавъ еще истиннаго человѣка, кромъ чело

71

вБческія плоти или сгбни. А когда проснулся, тогда сдвлался мудрымъ еродіемъ и, познавъ двое, позналъ истиннаго сверхъ человѣчія сѣни человѣка, который есть единъ во всѣхъ и всегда. Убуждшеся видѣша славу Его. Обрѣтеся Іисусъ единъ. Иже есть всяческая во всемъ. Простый еродій на .одномъ небеси видитъ двойное время: стужу и теп­лоту, зиму и весну, покой и досаду, а тайный Еродій, сирѣчь, Изра­иль сверхъ стихій и сверхъ самаго тонкаго воздуха видитъ тончай­шее второе естество и тамо сей еродій гнѣздится. Что мнѣ есть на небе­си! И отъ тебе что восходитъ на землѣ? Сіе второе естество, аще въ стихіахъ или кромѣ стихій, Богъ вѣсть. Однакъ Израиль позналъ оное.

Ѳарра. О Даніилъ! Ей! Понравились мнв твои гайстры. Выпусти еще хоть одного.

Даніилъ. Развfe и тебѣ хочется быть гайстромъ? Ѳарра. Велми хочется, но да не безтолковымъ же. Даніилъ. И мудрый часто претыкается. Толико время съ вами есмь— и не позналъ еси мене, Филиппе. Не можеши нынѣ по мнѣ ищи. Ошвержешися мене трищи. Дай, Богъ, чтобы ты былъ въ ликѣ сихъ гайстровъ: сей есть животъ вѣчный, да знаютъ тебе и его же послалъ еси... Вотъ предводитель и царь ихъ! Послушай его. Духъ Господень на мнѣ... Нарещи лѣто Господне пріятно и день... Вотъ и сей не поагѣдній! Се нынб время благопріятно! Се нынѣ день спасенія! Вотъ коль нужно слово сіе! Гѵ&Ѳі xatpov. Nosce Tempus. Познай время. Еродгй поэна время свое, горлица и ластовица... О еродіево жилище! Блажен­но еси! Не то ли оно? По землѣ ходяще, обращеніе имамы на небесѣхъ. Праведныхъ души въ руцѣ Божіей... Боже сердца моегоі Душа моя въ руку твоею. Подъ сѣнь его возжелахъ и сѣдохъ... Авраамъ радъ бы видѣтъ день мой: и видѣ, и возрадовася. Онема же отверзостеся очи, и познаста его, и той не видимъ бысть има. Да избавить же тебе Гос­подь отъ тѣхъ юродовъ! Еродга позна время свое, горлица и ластовица... Людіе же мои сіи не познаша судебъ Господнихъ. Возлюбиша паче славу человѣческую, неже славу Божгю. Ослѣпи очи ихъ, да не видятъ, не разумѣютъ, вопіетъ Исаіа увидввъ славу Христа Господня. А они хвалятся: да ямы и піемъ, утрѣ бо умремъ. Умирайте! Умирайте! Яко нѣсть ваше разумѣти двое. Видите, о нощные враны, одинъ только днешній вечеръ, одну только воду со сиренами. Сія то мрачная слава ослѣпила вамъ очи, да не видите утреннія оныя славы: востани, слава моя! Востани рано. Для чего вы, о звѣри дубравныя, въ ложахъ сво­ихъ легли, не дождавъ блаженнаго онаго втораго дня: во утрій же eudtb Іоаннъ Іисуса. Се Агнецъ БожійЛ Сей есть, о немъ же азъ рѣхъ. Вы есте тма міру и волки, не отъ числа оныхъ: Веніаминъ волкъ хищникъ рано ясть еще... но въ вечеръ глотающіе все безъ останка на утро, да останки нечестивыхъ потреблятся.

294

Ѳарра. Я вовся не разумѣю, что значитъ останокъ.

Даніилъ. О дряхлый и косный Клеопо! Останокъ есть тоже, что барышъ, ростъ, приложеніе, прилагаемое прекраснымъ Іосифомъ въ пустое вретище Веніаминово. И сего ли не разумвешь? Не прило­жатся жъ тебѣ лвта живота...

Ѳарра. О! нынѣ разумѣю и приложатся мнв, яко Езекіи.

Даніилъ. Останокъ есть лѣто Господне пріятное (Jubilaeus annus), день воздаянія, весна вѣчности, таящіяся подъ нашимъ сокрушеніемъ, будьто злато въ сумахъ Веніаминовыхъ, и воздающія Израилеви вмѣсто мѣди злато, вмѣсто желѣза сребро, вмѣсто дровъ мѣдь, вмѣсто каменія желѣзо, вмѣсто пвсочнаго фундамента адамантъ, сапфиръ и анфраксъ... Чолъ ли ты во причтахъ: исцѣленіе плотемъ и приложеніе костемъ. Плоть бренная твоя есть то здвшній міръ и днешній вечеръ, и ігвсочный грунтъ, и море Сиренское, и камни претыканія. Но тамже, за твоею плотію, до твоей же плоти сово­купилась гавань и лоно Авраамле, земля посредѣ воды словомъ Божіимъ держима; если ты не нощный еси, но излетѣвшій изъ ковчега вранъ, если ты ластовица или голубица, узнавшая себе, сирѣчь, видящая двое—міръ и міръ, твло и тѣло, человѣка и человѣка, двое въ одномъ, и одно во двоихъ, не раздѣлно и не слитно же, будьто яблонь и тѣнь ея, древо живое и древо мертвое, лукавое и доброе, лжа и истина, грвхъ и разрѣшеніе, кратко сказать, все, что осязаешъ въ наружности твоей, аще вѣруеши, все тое имѣешъ во славѣ и въ тайности истое, твоею жъ внвшностію свидетельствуемое, душевнымъ тѣломъ духовное. Въ сей то центръ ударяетъ лучъ сердца наперсникова: всякъ духъ, иже исповѣдуетъ Іисцса Христа, во плоти пришедиш (плоти приложившагося), отъ Боіа есть. Вѣмы же, яко, егда явится, подобны ему будемъ, ибо узримъ Ею, яко же есть. И всякъ, имяяй надежду сію на Нею, очищаешь себе, якоже Онъ чистъ есть. Вотъ тебѣ останокъ! вотъ приложеніе костемъ твоимъ! Все тебе оставить, а сей останокъ никогда. Вся преходять, любви же ни. Гос­пода силъ, тою освятите... Нынѣ разумѣеши ли надежду твою и лжу Сиренскую? Вотъ тебѣ вмвсто тристалѣтныя вѣчная память и юность! Будь здоровъ! Въ память вѣчную пребудешь праведникъ. Отъ шума Сиренскихъ водъ не убоится. Сей есть животъ вѣчный. Нынѣ обновится, яко орляя, юность твоя. Но не тѣхъ орловъ, что паки старѣютъ и умираютъ, но оныхъ, кои въ познаніи самаго себе вельми высоко вознеслися, вышше всѣхъ стихій и вышше самого здѣшняго сонца, яко и оно есть суета же и ветошъ, ко оному пресввтлѣйшему моему солнушку: Ты же тоНжде еси... Одѣяйся свѣтомъ солньчнымъ, яко ризою, глаюляй къ намъ сія: подъяхъ васъ, яко на крилѣхь орлихъ, и приведохъ васъ къ себѣ. И видѣхомь въ трупѣ нашемъ славу Ею, во

294

лъвѣ семъ сотъ вѣчности ею, во тмѣ сей свѣтъ не вечерній eto, въ водѣ сей нашей твердъ гавани его. Трупъ есть всякъ бренный человѣкъ; и библіа есть человѣкъ и трупъ. Найшовъ въ нашемъ трупѣ сввтъ и сотъ, находимъ послѣ того сію жъ пищу и въ библіи, да испол­нится еіе: идѣ же трупъ, тамо соберутся орлы. Высоку сей трупъ обѣщаетъ трапезу; высоко и мы возлегвли, гдѣ царствуетъ вѣчная сладость и вѣчная юность.

Врата Господня

въ новую страну, въ предѣлы вѣчности;

ТАМЪ ИСПЫТАЕМЪ, ЛЕГКОЛИ БЫТЬ БДАЖЕННЫМЪ?

Ѳарра. Тфу!... Оправдилась притча: на конfe Ьздя, коня ищетъ. Я думалъ, что вельми трудно быть блаженнымъ... По землѣ, по морю, по горнихъ и преисподнихъ шатался за щастіемъ. А оно у мене за пазухою... Дома... Древняя притча: Ita fugias, ut ne praeter casas. Отъ лиха убѣгай, да хаты не минай.

Наеманъ. О Ѳарра! Не только дома, но въ сердцѣ твоемъ и въ дупгѣ твоей Царствіе Божіе и глаголъ Его. Сей есть камень, а протчее все тлѣнь, ложь, лужа... Вся првходятъ... Но кто тебѣ насвялъ лукавое сѣмя сіе, будьто трудно быть блаженнымъ? Не враги ли Си­рены? О глаголъ потопный и языкъ льстивый!

Ѳарра. Ей! ей! Они. Отъ ихъ то гортани гласъ сей: хаетеа т .хаХа. Трудна доброта...

Наеманъ. О да прилыінетъ языкъ ихъ къ гортань ихъ! Нѣмы да будутъ устнѣ льстивыя! Изблюй онаго духа лжи вонъ, а положи въ сердце сей многоцѣнный во основаніе камень: аХеіга та хаха. Трудно бить злобнымъ. Что можетъ обезкуражить и потопить сладкотеплый огнь Параклитовъ, если не оная зміина, Сиренская блевотина? Отсюду то въ дупгв мразъ и скрежетъ, косность и уныніе во обрѣтеніи Царствія Божія. Отсюду ни теплъ еси, ни хладенъ; имамъ тя изблевати... О гряди, Господи Іисусе! Ей! Гряду скоро: аминь... Нынѣ не обынуяся сказую: се Господь мой пришелъ! Се солнце возсіяло и новая весна! Да расточатся и ижденутся со блевотинами своими душы нечестивыхъ отъ предѣловъ весны вѣчныя! Не входитъ туда неправда. Намъ же даны ключи. ХаХеісо то хаха. Не тмами ли темъ тяжелве олова беззаконіе? Что же ли есть легчаѣ любви Божія? Крила ея— крила огня. Напиши красками на ногтѣ Адамантовомъ славу сію: сродное, нужное, латвое есть тоже. Что же есть нужнѣе царствія

295

Божія? Въ заплутанныхъ думахъ и въ затмѣнныхъ рѣчахъ гнѣздится лжа и притворъ, а въ трудныхъ дѣлахъ водворяется обманъ и и суета. Но латвость въ нужности, а нужность въ сродности, срод­ность же обитаетъ въ Царствіи Божіи. Что нужнѣе для душевнаго человека, какъ дыханіе? И се вездѣ туне воздухъ! Что потребнѣе для духовнаго, какъ Богъ? И се вся исполняетъ! Аще же что кому не­удобное, напиши, что не надобное! О глубина премудрыя благости, сотворшія нужное не труднымъ, а трудное не нужнымъ. Тако мой Господь сказа мнѣ, Духъ сладкій, Духъ мирный, Духъ пророческій, и не печатлѣю словесъ, да оправдится премудрость Его отъ чадъ его.

Израиль. О Наеманъ! Наеманъ! Дышешь духомъ Параклитовымъ, съ высоты силою его облеченный. И что есть Духъ утѣшитель, если не чистое сердце, отъ мрака грѣховнаго воззванное, аки въ солнцѣ солнушко, зѣница его, во вкусъ и прозорливость сіяющее? Сей есть живый Силоамъ и родная Софіа, видящая двое и глаголющае странное.

Наеманъ. Тѣмъ же, о Израилю, идуще новымъ Святаго Духа пу­темъ, ищите и обрящете. Се вся полезная суть возможна и возмож­ная полезна.

Ѳарра. Мнѣ бы хотелось быть онымъ папою и сочетать въ одной ипостаси первосвященство и царство.

Михаилъ. О славолюбный Зара! Куда тебе Духъ воскриляетъ? Но при томъ приснопамятно будь сіе: кто, яко Богъ?

Ѳарра. Развѣ же Богъ не хощетъ, чтобъ мы были Богомъ?

Михаилъ. О Ѳарра! что радостнѣе святому Духу, какъ тое, чтобъ намъ всѣмъ стать Богомъ?

Ѳарра. О Михаилъ! Се ты странное воспѣлъ!

Михаилъ. Если оно святому Духу пріятное, тогда воистинну стран­ное и преславное. Онъ единъ есть любопытная оселка, показующая чистое злато, нареченна, римски index. И въ сію то мѣть ударяетъ сіе Павлово слово: SoxijxaCsxe irdvta... Вся испытайте, благая же пріемлете. Аще же гнушается оный голубъ, тогда оно бываетъ мірское, модное и въ такомъ смыслѣ общее, въ какомъ разумѣетъ Петръ святый, глаголя сіе: Господи, николиже ядохъ скверно. Скверно, въ римскомъ же лежитъ commune, еллински хоіѵоѵ, разумѣй coenum, сирѣчь, блато, грязь, мерзкое, мірское...

Ѳарра. Вить же славы искать Духъ святый не запрещаетъ?

Михаилъ. Слава въ студѣ ихъ... Видишъ, что студная слава за­прещается. За добрую же славу лучше желаетъ Павелъ умрѣть, нежели ее испразнить. Оная слава есть тѣнь, а сія финиксъ. Оную хватаютъ псы на водѣ Сиренской; сію же пріемлютъ чада Божія во Авраамлей гавани. Суетна слава, тщетная прибыль, сласть ядовита; се три суть адскія горячки и ехиднины дщери нечестивому сердцу во

75

опаленіе. Но сущая слава, истинная прибыль, сласть не притворна— се сіи суть Духа святаго невѣсты, во обятіяхъ своихъ чистую душу услаждающія.

Ѳарра. Угадалъ ли я, что, по правилу Израильскому, пустая слава есть труднѣе истинныя.

Михаилъ. Тфу! Какъ же не труднѣе псу схватить тЬнь, нежели истинный кусъ? Вотъ предъ тобою яблонь! Схвати мнѣ и подай тѣнь. Но самое тѣло ея вдругъ обнять можешъ.

Ѳарра. Не только, но и плодъ сорву. Се тебѣ съ нея прекрасное яблоко, благовонное, дарую тебѣ. Въ немъ обрящемъ столько яблочныхъ вертоградовъ, сколько во всевселеннѣй Коперниканскихъ мІровъ. Вотъ тебе отъ мене награда за твое доброе слово!

Михаилъ. Если бы ты мнѣ всевселенну дарилъ по плоти, я бы отказался; и малыя сторонники моея матери Малороссіи, и одной ея горы не взялъ бы. Гдѣ мнѣ ее дввать? Тѣлишко мое есть маленькая кучка, но и та мнѣ скучна. Что есть плоть, если не гора? Что гора, если не горесть? Кто яко Богъ? Что сладчае и легчае, и вмѣстнѣе, какъ Духъ? Сердце мое вкушаетъ его безъ грусти, пьетъ безъ омерзѣнія, вмѣщаетъ безъ труда, носить безъ досады. Душа моя въ Духа, а Духъ въ сердце мое преобразился. Боже сердца моего! О часть моя всесладчайшая! Ты единъ мнfe явилъ двое: сѣнь и безвестную тайну. Ты еси тайна моя; всяже плоть есть свнь и закровъ твой. Всяка плоть есть риза твоя, сѣно и пепелъ; ты же тѣло, зерно, ѳиміамъ, стакти и касіа, пречистый нетлѣнный, вѣчный. Все тебв подобно и ты всему; но ничто же есть тобою и ты ничѣмъ же кромѣ тебе,, ничто же, яко же ты. Кто яко Богъ? О Ѳарра! Что плачеши? Чего ищешь въ паствfe—духа или плоти? Духъ сего Христа Божія вдругъ какъ молнію пріять можешь. Но престолы, палаты, колесницы, сребро и злато... все сіе есть плоть, гора, трудъ и горесть. Не прикасайся сему; восходящее, высокое въ немъ и божественное, оное да будетъ твое. Сіе то есть истинное единство и тождество и легкость и нужность быть причастникомъ не плоти, но духа, протчее же все есть тЬнь, вода и бѣда... Хочешь ли быть Христомъ? Къ чему жъ тебѣ свышше сотканъ его кафтанъ? Къ чему плоть его? Имвешь собственную. Возьми ты отъ странника сего то, что самъ тебѣ подносить, вотъ оно! Луну: пріймите Духъ Святъ. Симъ образомъ будешь едино и тожде съ нимъ, яко же онъ со отцемъ твоимъ. Неужели ты кафтанъ и плоть дѣлаешь Христомъ? И, хватая на потоке тѣнь, умножаешь число не чадъ Божіихъ, но оныхъ псовъ: отъяти хлѣбъ чадомъ и поврещи псомъ. Ахъ! Блюдись отъ сихъ псовъ, отъ злыхъ дѣлателей. Не дѣлай благимъ зла, а плоти Богомъ. Уклонися отъ зла и сотвори благо и бу­дешь въ числѣ чадъ оныхъ: елицы же пріягиа ею, даде имъ область

76

чады Божіл быти. Хочешь ли быть царемъ? На что жъ тебе елей, вѣнецъ, скиптръ, гвардіа? Сія есть тѣнь и маска. Достань же себе свышше сердце царское. Симъ образомъ будешь едино съ царемъ твоимъ. Духъ правды—онъ то есть сердце царево. Правда утверждаетъ престолы сильныхъ и обладаетъ народами. И что сильнее ея? Кто яко правда утверждаетъ престолы сильныхъ и обладаетъ наро­дами? Что сильнве ея? Кто, яко правда? Сей есть истинный царь и Господь, твердь и крепость, елей и милость. Сей Духъ да царствуетъ въ тебе и милостью Вышнято не подвижися. На вотъ тебе царя безъ маски! Царь уповаетъ на Господа. Помаза насъ Боіъ Ду­хомъ. Духъ Господень на мнѣ. Хочешь ли быть Павломъ Ѳивейскимъ, АнтоніемЬ Египетскимъ или Савою освященнымъ? Лицемере! Къ чему жъ тебѣ финикова епанча Павлова? Къ чему Антоніевска борода, а Савинъ монастырь, капишонъ Пахоміевъ?... Сей есть одинъ только монашескій маскарадъ. Кая жъ польза сею маскою сокрывать тебѣ мірское твое сердце? Да явишися человѣкомъ? Уклонися отъ зла. Оставь тѣнь. Стяжи себе мужей оныхъ сердце. Въ то время вдругъ какъ молніа преобразишся во всѣхъ ихъ. Бегай молвы, объемли уединеніе, люби нищету, цѣлуй целомудренность, дружись съ терпеливостью, водворися со смиреніемъ, ревнуй по Господе Вседержителе. Вотъ тебе лучи Божественнаго сердца ихъ! Сіе иго вельми благо и легко есть. А наживать странный и маскарадный габитъ, забродить въ Нитрійскія горы, жить между воющими волками и зміями—сіе не бремя ли есть? Ей! Не удобоносимое тѣмъ, что глупое и ненужное. Скажу: ХхАеяа та хаха.

Ѳарра. А Елиссей? Не просить ли епанчи отъ Иліи?

Михаилъ. Епанча оная нвсть мертвыхъ, но живущихъ во придѣлахъ вѣчности. Въ ней все новое вместо ветоши. Чолъ ли ты у Исаіи одежду веселія? Вотъ она! Подъ сѣнью руки, моея покрыю тя. Не Елиссей ли просить? Да будетъ Духъ, иже въ тебѣ, сугубъ во мнѣ. Какъ же далъ бы онъ просящему вместо хлеба камень? Сей есть духъ вѣры, духъ сугубъ, духъ, открывающій двое, духъ, раздѣляющій Іорданскія струи, духъ, богоявляющій сверхъ Сиренскихъ водъ плавающее и выникшее железо. Оно то есть изъподъпотопный холмъ, обитель вѣрныя голубицы, гавань, лоно и кифа Авраамля, спасеніе отъ потопа. Да возрадуется душа моя во Господѣ, облече бо мя въ ризу спасенія... Вотъ отъ потопа епанча! Самый ковчегъ естьто нерукотворенная скиніа, златотканными вѣгрилами отъ дождевыхъ тучей покрывающая лучше, нежели мантель. На сію то скинію толко издалеча взираетъ Иліина шинель или бурка, отворившая Іорданскую сушу и спасшая Елиссея отъ омоченія. Желѣзо же тайно блистаетъ на твердь на твердую матерую землю и сущу, а суша тихо возводить насъ на Аввакумов

298

скій оный Сіонъ, сирѣчь, обсерваторіумъ (теремъ): на стражѣ моей стану и взыйду на камень. Ботъ тебе одежда и надежда! Носи здоровъ! Она есть Духъ сугубъ, видящій двое! А Иліину бурку гдѣ те­бе взять? XaAeita та хаха.

Ѳарра. Велми благодарю тебя за сію ризу, а безъ нея чемъ бы я былъ въ бурке? Вотъ чемъ: лецемеръ, лжеИліа, пророчій идолъ. Что же? Ковчегъ преисполненъ есть всякія животины. Хотелось бы мне быть хорошенькою въ немъ коею то птицею. Какъ думаешь?

Михаилъ. Ковчегъ есть онъ церковь Израильская. Люби ее и мо­лись. Аще добре просишь, пріймеши. Проси во имя Христово: все вдругъ получишъ. Не забывай никогда сего: х06 xa хах« Израиль. Слушай Ѳарра! Не желаешь ли быть кабаномъ? Ѳарра. Пропадай онъ! я и велблюдомъ быть не хочу. Еленемъ быть я бы хотелъ, а лучше птицею.

Чиста птица голубица, таковъ духъ имеетъ: Буде место где не чисто, тамо не почіетъ, Разве травы и дубравы и сень есть отъ зноя, Тамъ пріятно и прохладно место ей покоя. Такъ и Духъ святый не почиваетъ, разве въ чистомъ сердце, при воде тихой и прозрачней, живой и тайней. Вода глубока совѣтъ въ сердцѣ мужа... О мире нашъ! Мужу и лоно! Христе Іисусе! Явися людемъ твоимъ во водахъ Сиренскихъ обуреваемыхъ! Но растолкуй мне, о Израилю, което есть сердце и духъ, преображающій есте­ство наше во вепровъ?

Израиль. Песъ хватаетъ тень, а сердце, долняя мудрствующее, есть вепрь. Не мыслить горняя, разве точію о брашне и чреве сердце хамское любомудрствуетъ. Если имеешь Израильское око, оглянься на предълы Гергесенскія. Вотъ тебе великое стадо свинное! Прови­дишь ли, что, минуя брегъ, все утопли во водахъ? Что есть брегъ, если не Господь мой? Сами просятъ, да прейдетъ прочъ отъ предвлъ ихъ. Блато и воду Сиренскую возлюбили паче славы Божія. Грязь любить есть, то быть вепромъ; гоняться за нею есть то , быть псомъ; вкушать ея естьто быть зміемъ; хвалить ее естьто воспевать лестныя Сиренскія песеньки; любомудрствовать о ней естьто мучиться легеономъ бесовъ. Не земля ли раждаетъ и звери, и скоты, и гады, и мухи? Такъ то и сердце земное преображаетъ насъ въ разныя не­чистая звери, скоты и птицы; чадами же Божіими творить чистое сердце, высше всей тлени возлетевшее. Сердце златожаждное, лю­бящее мудрствовать объ однихъ кошелькахъ, мешкахъ и чемоданахъ, есть сушій велблюдъ, любящій пить мутную воду и за вьюками не могущій пролезти сквозь тесную дверь во пределы вечности. Сердце есть корень и существо. Всякъ есть твмъ, чіе сердце въ немъ. Волчее

299

сердце есть родный волкъ, хотя лице и не волчее. Если пёрейшла въ нея сила, тогда сталь точнымъ магнитомъ стала. Но рута рутой пере­стала быть, какъ только съ нея спиртъ и силу вывесть. Сіе есть сердце и существо травы. Афедронъ со всякимъ своимъ лицемъ есть афедронъ. Но храмъ Божій всегда есть вмвстилишемъ святынѣ, хотя бы видъ имѣлъ блудныхъ домовъ. Женская плоть не мѣшаетъ быть мужемъ мужескому сердцу. Сердце, востекающее съ Давидомъ на гор­няя, оставляющее велблюдамъ и сиренамъ со чадами ихъ мутныя и морскія воды, жаждущее Давидовскія утолившія самарянкѣ жажду оныя воды: кто мл напоитъ водою..? Господи, даждь ми сію воду... Таково сердце не олень ли есть? Даромъ что роговъ не имѣетъ. Роги и кожа оленья есть плоть и твнь. Надѣнь кожу его съ рогами, безъ серца его—и будешь чучела его» Смѣшна пустошъ, не только аХетса та хаха. Сердце, трудолюбствующее съ мужемъ Руѳинымъ Воозомъ на гумнfe библейномъ, очищающее отъ половы вѣчное зерно Святаго Духа на хлѣбъ, сердце Израильское укрѣпляющій, скажи, не волъ ли есть млатящій? Въ любезной моей Унгаріи волами молотятъ. И что жъ воспящаетъ Лукѣ быть воломъ? Не думай, будьто до плотскихъ воловъ вздорная сія истина касается: волу молотящему да не заградь устъ. Сердце, воцарившееся надъ звѣрскими бѣшенствами и надъ волею своею, растерзающее всякую власть и славу востающую на Бога, дерзающее въ нищегѣ, въ гоненіяхъ, въ болѣзняхъ, во смерти,—не сей ли есть Скименъ львовъ Іуда (?) отъ твхъ: ярлтсл аки львове. Бѣіаетъ нечестивый, никому же гонлщу, праведникъ же дерзаешь аки левъ. Что жъ мѣшаетъ Марку быть львомъ? Къ та­кимъ то богосердечнымъ скимнамъ, аки левъ, тако возреветъ Господь. Востани и измлати ихъ дщи Сіонл. Яко роги твол положу (осную) желѣзны и пазнокти твол положу мѣдяны—и истончиши люди... Вотъ ревъ, львинаго щенка отъ тридневнаго сна воскрешающій, какъ напи­сано: возлегъ почи; кто воздвигнетъ его? Сердце, выспръ сверкающее, какъ молнія, постигающее и низвергающее всякія пернатыя мечты и замысловатыя стихійныя думы, не соколъ ли есть? Послушай сокольяго виска. Аще вознесешися, яко же орелъ, и оттуду свергу тя, глаголетъ Господь. Сердце, парящее на пространство высоты небесныя, любя­щее свѣтъ и вперяющее зѣницу очей во блескъ полуденныхъ лучей, въ самое солнца солнушко оное: въ солнцѣ положи селенге твое. Не бла­городны ли есть орелъ съ наперсникомъ? Ей не отъ рода онъ подлецовъ сихъ: не вѣмъ орла, паряща по воздуху, глупца, высоко­му дрствуяща по стихіамъ. Аще вознесешися, яко орели и оттуду свергу тл... А не горлица ли есть сердце, люблящее Господа, по нему единому ревнующее, святыя надежды гнездо въ немъ обрѣгшее? Послушай гласа ея: ревнул поревновахъ по Господѣ Бозѣ... Живъ Господь мой: жи­

300

ва и душа мол. А тотъ гласъ не ея ли есть? Истаяла мл ревность мол.., Видѣхъ не разумѣвающіл и не исталхъ. На вотъ тебѣ ликъ Или хоръ горлицъ! Се вел оставихомъ и въ слѣдъ тебѣ идохомъ. Знай, что библіа есть вдова горлица, ревнующая и воздыхающая въ пустынѣ о единомъ ономъ мужѣ: Богъ любы есть... У сея то вдовицы не оскудѣваетъ чванецъ елея, сирѣчь, милости любви и сладости, если по­ртить ее кто, духа пророческаго дары имущій. Кто благъ или кто милъ кромѣ Бога? Сей единъ есть не оскудѣвающій. Вел преходлтъ, любы же ни. Взглянь мнѣ пожалуй на Магдалену. Библіи сердце есть сердцемъ горлицы сея. При елейной лампадѣ не спитъ, тужить и воздыхаетъ. О чемъ? Что беземертнаго жениха умертвили, что въ библейной его лампадѣ ничего милаго и свѣтлаго не найшли нощныи враны сіи, кромfe трупа гнилаго сего: воззрлтъ нань, ею же пропадоша, что кромв ризъ его не нашли въ ризахъ его ни смирны, ни стакты, ни касіи, сирѣчь, одѣющагося оными ризами. Плачетъ пустынолюбная горлица сія о буйныхъ дѣвахъ, со Іереміею воспѣвая жалостную ігвсеньку оную: очи мои излілстѣ воду, лко оскудѣша добрыл Дѣвы. Блаженны мы, о Ѳарра, яко гласъ горлицы слышенъ въ маленькой зе­мельке нашей! Ахъ! Сколько тогда горлицъ было, когда говорилъ Па­велъ: обручихъ васъ единому мужу чистую дгьву и протчая. О обуялыя и бѣдныя горлицы со чванцемъ своимъ оныя! Идите ко продающимъ и протч. Безъ милости милаго, а безъ твоего же преподобія нигдв не обрящеши онаго преподобнаго мужа: удиви Господь преподобного своего. На послѣдокъ, не голубъ ли тебѣ есть сердце видящее двое, сердце узрѣвшее сверхъ непостоянности потопныхъ водъ, Исаіевскую твердь, брегъ и гавань оную: царл со славою узрите, и очи ваши узрлтъ землю издалеча. Сіе чистое сердце, верхъ всея дряни возлетѣвшее, есть голубъ чистый, есть Духъ святый, духъ вѣдѣнія, духъ благочестія, духъ премудрости, духъ соввта, духъ нетлѣнныя славы, духъ и камень вѣры. Вотъ почему Христосъ не рукосѣчною и адамантовою гаванью нарицаетъ святаго Петра! По сердцу его...

Ѳарра. О сердце!... Что жъ ты сталъ? Ступай далfee!

Израиль. Израиль далfee сей гавани не ходитъ. Се ему домъ, пгѣздо и кущи, водруженныя не на ггвскѣ, но на кифѣ, конецъ по­топу, радуга и миръ есть кифа, на ней онъ возевлъ. Jnveni portum Kepham. Саго, munde, valete! Sat me jactastis. Nunc mihi sancta quies. Прощай стихійный потопъ, вѣщаетъ Ноева голубица. Я почію на холмахъ святыхъ, обрѣтши оливныя кущи.

Ѳарра. О сердце голубиное и сердечный голубъ! Сей есть истин­ный Іона, а домъ изблеванъ во третій день на брегъ горъ Кавказскихъ. Сей голубъ есть истинный Americus Columbus, обрѣтшій новую землю. Не хочется и мнѣ отсюду итить. О Наеманъ! Наеманъ! Дай!

301

ну! Станемъ и мы со Израилемъ въ сей гаванв. Оснуемъ себѣ куіци на сей кифѣ. А! а! Любезный мой Аввакумъ! Се нынв разумѣю пісеньку твою. На стражѣ моей стану и вэыйду на камень. Сюда то взирало твое пророчее око? Сію то кифу издали наблюдала бодрая стража твоя? Сюда то ивсня твоя и насъ манила? Блаженно око твое, прозорливѣе трубъ звѣздозорныхъ! Блаженны поющія намъ уста твоя! Блаженъ и сіонъ твой или зоротеремъ, пирамида и столпъ твой, изъ коего высоты простиралися лучи очей голубиныхъ. Не отемнвютъ очи твои, не истлѣютъ уста твоя и не падетъ столпъ твой во вѣки ввковъ. Прощайте на ввки дурномудрыя дввы, сладкогласныя сирены, съ вашими тлѣнными очима, съ вашею старѣющеюся младостью, съ младенческимъ вашимъ долголѣтіемъ и съ вашею рыданія исполнен­ною гаванью. Пойте ваши пѣсни людемъ вашего рода. Не прика­сается Израиль гергесеямъ. Свои ему поютъ пророки. Самъ Господь ему, яко левъ, возреветъ и, яко вихръ духа, возсвищетъ въ крилѣхъ своихъ и ужаснутся чада водъ... Радуйся, кефо моя, Петре мой, га­вань моя, гавань вѣры, любви и надежды! Вѣмъ тя, яко не плоть и кровь, но свышше рожденъ еси. Ты мнѣ отверзаеши врата во блажен­ное царство свѣтлыя страны. Пятнадесятое лѣго плаваю по морю сему и се достигохъ ко пристанищу тихому въ землю святую, юже мнѣ открылъ Господь Богъ мой. Радуйся, градомати! Цѣлуго тя, престоле любезныя страны, не имущія на путехъ своихъ бѣдности и сокрушенія, печали и воздыханія. Се тебѣ приношу благій даръ отъ твоихъ же вертоградовъ—кошницу гроздія и смоквей и орѣховъ, со хлѣбомъ Пасхи во свидетельство, яко путемъ праотцевъ моихъ внійдохъ въ обвтованную землю.

РАЗГОВОРЪ ДРУЖЕСКІЙ О ДУШЕВНОМЪ РПИРѢ.

Іановъ, Аѳанасій, Григорій.

Яковъ. Правду говоришь, однакъ я слыхалъ, что нигдѣ нѣтъ больше забавъ и веселостей, какъ въ Парижѣ да въ Венеціи.

Аѳанасій. А пока ихъ ты намъ изъ Венеціи перевезешь, то помремъ отъ скуки.

Григорій. Перестаньте врать: веселое мѣсто, хорошіи друзья, раз­личный игры и забавы не сильны излѣчить скуку.

Яковъ. А чтожъ сильно?

Григорій. Одно тое, если съ хорошими друзьями завесть честный разговоръ.

Яковъ. Какой?

Григорій. Такой, въ которомъ можно разсуждать, въ чемъ состоитъ истинное щастіе.

Аѳанасій. Правда, нѣтъ пріятнѣе для путешественника, какъ гово­рить съ нимъ о томъ городѣ, который всѣ его труды покоемъ увѣнчаетъ. Мы родились къ истинному щастію и путешествуемъ къ нему, а жизнь наша есть путь, какъ рѣка текушій.

Яновъ. Мы друзья хорошіи, а кто жъ межъ нами разговоръ заведетъ?

Григорій. Я. Развяжите мнѣ сей вопросъ: что такое есть для человѣка лучше всего?

Яновъ. Богъ знаетъ, и на что насъ спрашиваешь о томъ, чего великіи мудрецы усмотреть не могли и поразнились въ своихъ мнѣніяхъ такъ, какъ путники въ дорогахъ. Вить тое, что лучше всего, то всему голова и конецъ. Сіе главнѣйшее добро названно у древнихъ философовъ окончаніемъ всѣхъ добръ и верховнѣйшимъ доб

302

ромъ; кто жъ тебѣ можетъ развязать, что такое есть край и приста­нище всѣхъ нашихъ желаній?

Григорій. Потише, государь мой; ты очень зависокосился. Такъ я васъ простѣе спрошу: чего вы себѣ въ жизни паче всего желаете?

Яновъ. Ты будьто муравейникъ палкою покопалъ—такъ вдругъ симъ вопросомъ взволновались наши желанія.

Аѳанасій. Я бы желалъ быть человѣкомъ высокочиновнымъ, дабы мои подъкомандныя были крѣпки, какъ россіане, а добросердечны, какъ древніи римляне; когда бъ у меня домъ былъ какъ въ Венепіи, а садъ какъ во Флоренпіи; чтобъ быть мнѣ и разумнымъ, и учонымъ, и благороднымъ, богатымъ какъ быкъ.

Григорій. Что ты вріошъ?

Аѳанасій. Богатымъ какъ жидъ, дюжимъ какъ быкъ, пригожимъ какъ Венера, спокойнымъ какъ однодворецъ...

Яновъ. Взошла мнѣ на память Венера, такъ называемая собачка.

Григорій. Позвольте, государь мой, прибавить?

Яновъ. Хвостатымъ какъ левъ, головатымъ какъ медвѣдь, ухатымъ какъ оселъ...

Григорій. Сумнительно, чтобъ могли войтить во уши Божія столь безтолковіи желанія; ты, съ твоими загвями, похожъ на вербу, кото­рая быть желаетъ въ одно время и дубомъ, и кленомъ, и липою, и березою, и смоквиною, и маслиною, и яворомъ, и финикомъ, и розою, и рутою, солнцемъ и луною... Хвостомъ и головою... Младенецъ, на рукахъ матернихъ сидящій, часто за ножъ и за огонь хватается, но премилосердная и премудрая мать наша природа лучше знаетъ о томъ, что намъ полезно. Хотя плачемъ и рвемся, она, какъ сосцами своими, всѣхъ насъ по благопристойности питаетъ, такъ и одѣваетъ, и симъ добрый младенецъ доволенъ, а злородное сѣмя безпокоится и другихъ безпокоитъ. Сколькожъ милліоновъ вовселенной сихъ нещастныхъ дѣтей день и нощь воплятъ, ни чемъ не довольны; одно дадутъ въ руки, за новымъ чемъ плачутъ: нельзя намъ не быть нещастными.

Аѳанасій. Для чего?

Григорій. Не можемъ сыскать щастія.

Яновъ. За чемъ?

Григорій. За тѣмъ, что не желаемъ и желать не можемъ. Аѳанасій. Почему?

Григорій. Потому, что не разумѣемъ, въ чемъ оно состоитъ. Го­лова дѣлу то, чтобъ узнать, отсюду родится желаніе, отъ желанія искъ, потомъ полученіе, что для тебе благо. Теперь понимай, что значитъ премудрость?

Яковъ. Я часто слышу слово сіе (премудрость).

Григорій. Премудрости дѣло въ томъ состоитъ, чтобъ уразумѣть

303

тое, въ чемъ состоитъ щастіе; вотъ правое крило, а добро дѣтель трудится сыскать. По сей причинѣ она у Еллинъ и Римлянъ мужествомъ и крѣпостію зовется aperfj, virtus; вотъ и лѣвое. Безъ сихъ крилъ ни коимъ образомъ нельзя выбратся и взлегѣть къ благополу­чно. Премудрость какъ орлиное крило, а добродѣтель какъ мужественныя руки, съ легкими оленьими ногами. Сіе Божественное супру­жество живо изображено сею басенькою.

Яковъ. Ты изъ устъ моихъ вырвалъ ея: конечно, она о двухъ путникахъ—безногомъ и слѣпомъ.

Григорій. Ты точно въ мысль мою попалъ.

Аѳанасій. Разскажижъ пробстоятельнѣе?

Григорій. Вообрази себfe, что видишъ путника, возлѣ пути сидящаго; живое око его съ веселою жадностію взираетъ на замокъ, чрезъ пирамидныхъ горъ верхушки издали блистающій. Сей замокъ есть домъ отца его и всей миролюбной фамиліи, конецъ и вѣнецъ всѣхъ подорожныхъ трудовъ. Но то бѣда, что нашъ обсерваторъ ни рукъ, ни ногъ дѣйствительныхъ не имѣетъ, а только мучится какъ евангель­ские богачъ, смотря на Лазаря. Между тѣмъ, осмотрясь назадъ, увидѣвъ нечаянно чудное и бедственное позорище. Брыдетъ агѣпецъ, прислушивается, ощупываетъ посохомъ, то въ право, то въ лѣво, будто пьянъ изъ дороги слоняется, подходитъ ближе, воздыхаетъ. Исчезоша въ суетѣ дніе наши... Пути твоя Господи скажи ми... Увы мнѣ яко пришелствіе мое продолжися. И протчіи таковіи слова самъ себѣ говорилъ, воздыхая съ частымъ преткновеніемъ и паденіемъ. Боюся, другъ мой, чтобъ не испугать тебя; кто ты таковъ? спросилъ прозорливый. 34й годъ путешествія моего, а ты мнв на пути семъ первый случился, отвѣчалъ помраченный. Мать моя сослала въ сылку, родила меня безъ очей, а я возвращаюся ко отцу моему. А кто твой отецъ? Онъживетъ въ нагорномъ замкѣ, называемомъ Миръгородъ; имя его Ураній, а мое практикъ. Боже мой! вскричалъ просвѣщенный; что ты мнѣ говоришь? Я твой родной брать. Я обсерваторъ... Не­обыкновенная радость печатлѣется всегда слезами. Послѣ изобильнаго слезъ изліянія слѣпецъ орошенными очима говорилъ брату своему следующее: сладчайшій братъ! По слуху слыхалъ я о тебѣ, а теперь сердечное око мое видитъ тебя. Умилосердись, окончай мои бѣдствія, будь мнѣ наставникомъ; скажу правду, что меня трудъ веселить, но всеминутное претиканіе всю мою крѣпость уничтожаетъ. Жаль мнѣ, говорилъ свѣтлоокій, что не могу тебѣ служить, любезная душа моя; мой отецъ такъ меня роди ль, что по землѣ ходить не могу, ни пол­зать руками. Многіе желали меня къ сему употребить, но не рожденъ ползать, не былъ имъ полезенъ... За симъ дѣло не стало, сказалъ слѣпой, ты мнѣ бремя легкое и любезное: возьму тебя, сокровище

304

мое, на себя; чистое твое око будь вѣчнымъ гЬла моего обладателемъ и всѣхъ моихъ удовъ головою. Прекрати мучительство началородной тмы, безчеловѣчно меня гоняющей по пустымъ пути сего посторонностямъ; я твой конь, сядь на рамена мои и управляй мною, дражайшій господине и брате!... Сяду, братецъ мой, съ охотою, дабы дока­зать намъ истину написаннаго слова Божія сего у приточника: братъ отъ брата помоіаемый есть, яко градъ твердъ и высокъ, укрѣпляется же яко основанное царство. Теперь взгляньте на дивное дѣло Божіе: изъ двоихъ человѣковъ составленъ одинъ, одно путничее лицо здъѵіано изъ двоихъ сродностей, безъ всякаго смѣшенія, но и безъ раздѣленія, взаимно служащихъ. Идетъ небывалой путникъ главнѣйшимъ путемъ, ни въ пра­во, ни въ лѣво не уклоняясь, исправно переходитъ рѣки, лѣса, рвы и стремины, проходитъ стропотныя горы съ веселіемъ, поднимается мирнаго на высоту города, обливаетъ его свѣтлый и благовонный воз­духъ, выходить безъмятежная толпа миромъ и любовію дышущихъ жителей плещущи руками, ожидаетъ на крылцfe и пріемлетъ въ нѣдро блаженнаго объятія самъ ветхій деньми отецъ Ураній.

Яковъ. Такъ что жъ теперь сказать?

Григорій. Объявите главное ваше желаніе?

Яковъ. Наше желаніе верховное въ томъ, чтобъ быть щастливыми.

Григорій. Гдѣ жъ ты видалъ звѣря или птицу, безъ сихъ мыслей? Ты скажи, гдѣ и въ чемъ искомое тобою щастіе? А безъ сего родный ты слепень: онъ ищетъ отцовскаго замка да не видитъ, гдѣ онъ. Знаю, что ищешь щастія, но, не разумвя, гдѣ оно, падаешъ въ нещастіе. Премилосерднѣйшее естество всъмъ безъ выбора душамъ открыло путь къ щастію...

Аѳанасій. Постой! Сіе слово, кажется, воняетъ ересью? всѣмъ безъ выбору?...

Яковъ. Пожалуй, не мѣшаю, господинъ православной суевѣръ: все на все родилось на добрый конецъ, добрый конецъ—разумей щастіе. Такъ можно ли сказать, что не всякому дыханію открыла путь всообщая мать наша натура къ щастію?

Аѳанасій. И твоя натура пахнетъ идолопоклонствомъ. Лучше ска­зать, Богъ открылъ, не языческая твоя натура.

Яковъ. Здравствуй же, ольховый богословецъ! естьли я, называя Бога натурою, здѣлался язычникомъ, то ты и самъ давно уже пре­образился въ идолопоклонника.

Аѳанасій. Чего ради?

Яковъ. Того ради, что сіе имя (Богъ) есть языческое названіе. Аѳанасій. Пускай и такъ, но христіяне уже здвлали оное своиагъ. Яковъ. Для чего жъ ты боишся Бога называть натурою, если первіи христіяне усвоили себѣ языческое названіе сіе (Богъ)?

305

Аѳанасій. Много ты болтать научился.

Яковъ. Развѣ ты не слыхалъ никогда, что Высочайшее существо свойственнаго себѣ имени не имѣетъ?

Аѳанасій. Не имѣетъ? А что жъ за имя Ему было у жидовъ? Какоето Егова? разумѣешъли?

Яковъ. Не разумѣю.

Аѳанасій. Вотъ тото оно, что не разумѣешъ!

Яковъ. Знаю только то у Исаіи на многихъ мізстахъ написано такъ: Азъ есмь, Азъ есмь, Азъ есмь сый... Оставъ же, господинъ богословъ, толкованіе слова для еврейскихъ словотолковниковъ, а самъ внемли, что то такое, что означается тѣмъ именемъ Сый. Не велика нужда знать, откуду сіе слово родилось, хлѣбъ отъ хлѣва или отъ хлопотъ, а въ томъ только сила, чтобъ узнать, что чрезъ тое имя означается. Въ томъто жизнь состоитъ временная, если до­стать Его.

Ермолай. Богъ помочь! Что у васъ за споръ? Я давно прислу­шиваюсь.

Аѳанасій. Здравствуй, другъ!

Яковъ. Пожалуй будь судьею нашей ссорѣ

Ернолай. Готовъ. А въ чемъ дѣло?

Яковъ. Идолопоклонствомъ почитаетъ, если Бога назвать натурою.

Ермолай. Въ Библіи Богъ именуется огнемъ, водою, вѣтромъ, желѣзомъ, каменемъ и протчими безчисленными именами; для чего жъ Его не назвать (Natura) Натурою? Что до моего мнѣнія надлежитъ, нельзя сыскать важнѣе и Богу приличнѣе имени, какъ сіе. Natura есть римское слово, по нашему природа или естество. Симъ словомъ означается всенавсе, что только родится во всей міра сего машинѣ, и что находится не рожденное, какъ огонь, и все родящеесь, вообще называется міръ, для чего...

Аѳанасій. Постой все вещественное родилось и раждается и самъ господинъ огонь.

Ермолай. Не спорю, другъ мой, пускай все вещественное родилось такъ точно, для чего жъ всю тлѣнь заключающимъ именемъ, тоесть натурою, не называть того, въ коемъ весь міръ съ рожденіями своими, какъ прекрасное цвѣтущее дерево, закрывается въ зернѣ своемъ и оттуда жъ является? Сверхъ того слово сіе—натура не точію всякое раждаемое и премѣняемое вещество значитъ, но тайную экономію той присносущной силы, которая вездѣ имѣетъ свой центръ или среднюю главнѣйшую точку, а околичности своей иигдѣ такъ, какъ шаръ, ко­торымъ оная сила живописью изображается: кто яко Богъ? Она на­зывается натурою потому, что все наружу происходящее или раждае­мое отъ тайныхъ неограниченныхъ ея нѣдръ, какъ отъ всеобщей

305

матери чрева, временное свое имѣетъ начало. А понеже сія мати, раждая, ни отъ кого не принимаетъ, но сама собою раждаетъ, для того называется и отцомъ, и началомъ, ни начала, ни конца не имущимъ, ни отъ мѣста, ни отъ времени не зависящимъ, а изображаютъ ея живописцы колцомъ, перстнемъ, или зміемъ, въ коло свитымъ, свой хвостъ своими жъ держащими зубами. Сея повсемственныя и премудрыя силы дѣйствіе называется тайнымъ закономъ, правленіемъ или царствомъ, по всему матеріалу разлитымъ безъ конечно и безъ вре­менно, сирѣчь, нельзя о ней спросить, когда она началась—она всегда была—или поколь она будетъ—она всегда будетъ—или до коего мѣста простирается—она всегда вездѣ есть. На что ты (говоритъ Богъ Мойсею) спрашиваешь о имени моемъ? Если можешъ сквозь матеріалной мракъ прозрѣть тое, что всегда вездfe было, будетъ, есть—вотъ мое имя и естество. Имя въ естествѣ, а оно въ имени. Одно и другое обое вѣчное. Кто вѣры окомъ чрезъ мракъ мене видитъ, тотъ и имя мое знаетъ, а кто ищетъ знать о моемъ имени, тотъ конечно не знаетъ мене. Знать мене и мое имя—всето одно; имя мое и я—одно то; Азъ есмь тотъ, что есмь. Азъ есмь Сый. Если кто знаетъ Бога, чемь ниесть именуетъ его сердце почитателево, все то дѣйствително и доброе имя. Нѣтъ ничего, что одинъ знаетъ арто;, а другой panis,—только бы въ разумѣ не поразнились. Мойсей и Ісаія именуетъ Его Сый; имъ подра­жая, Павелъ говоритъ: вчера и днесь той же и во вѣки; а богословъ другое имя даетъ: Богъ любовь есть... Любовію называетъ тое, что одинакое и несложное—единство вездв, всегда, во всемъ. Любовь и единство есть тоже. Единство частей чуждое есть; посему разрушитися ему есть дѣло лишнее, а погибнути совсѣмъ постороннее. Іеремія зоветъ мечемъ, а Павелъ словомъ именуетъ живымъ; но оба тожъ разумѣютъ. Сей мечь всю тлънь разитъ, и вся яко риза обветшаютъ, а слова закона и царствія Ею не мимо идутъ.

Григорій. Долго ли вамъ спорить? Возвратимся къ нашему раз­говору.

Ермолай. О чемъ разговоръ?

Яковъ. О томъ, въ чемъ состоитъ щастіе.

Григорій. Премилосерднѣйшая мати наша натура и отецъ всякія успѣхи всякому безъ выбору дыханію открылъ путь къ щастію. Яковъ. Доволенъ ли ты симъ мнѣніемъ, Аѳанасій? Аеанасій. Теперь доволенъ.

Григорій. Но то бъда, что не ищемъ знать точно, въ чемъ оно имѣетъ свое поселеніе. Хватаемся и беремся за тое, какъ за твердое наше основаніе, что однимъ только хорошимъ прикрылося видомъ. Источникомъ нещастія есть намъ наше безсовѣтіе: оното насъ плѣняетъ, представляя горькое сладкимъ, а сладкое горькимъ. Но сего бы

306

не было, если бы мы сами съ собою посовѣтовали. Поразсудимся, други мои, и справмося: къ доброму дѣлу приниматся никогда не поздно. Поищемъ, въ чемъ твердость наша? Поздумаймо: таковая дума естьто самая сладчайшая Богу молитва. Скажите мнѣ, что такое для васъ лучше всего? Если тое сыщете, тогда найдете и щастіе точное; въ то время и добраться до него можно.

Ермолай. Для мене кажется лучше всего то, если быть вовсемъ довольнымъ.

Григорій. Скажи яснѣе!

Ермолай. На деньги, на землю, на здоровья, на людей, и на все, что только ни есть въ свьтѣ... Яковъ. Чего ты засмѣялся?

Аеанасій. Отъ радости, что случился дурачеству моему товарищъ. Сей такъ же быть желаетъ горбатымъ какъ верблюдъ, брюхатымъ какъ китъ, носатымъ какъ крокодилъ, пригожимъ какъ хортъ, аппетитнымъ какъ кабанъ и протчая.

Григорій. Богословскіе уста, а не богословское сердце. Хорошо ты говоришь о Богв, а желаешь не лвпаго. Не погнѣвайся, другъ мой, на мое чистосердечіе. Представь себѣ безчисленное число тѣхъ, коимъ никогда не видать изобилія: вообрази больныхъ и пристарвлыхъ, приведи на память всѣхъ съ нескладнымъ тѣломъ рожденныхъ. Неужель ты думаешь, что премилосердная и попечительная мать наша натура затворила имъ двери къ щастію, здѣлався для нихъ мачехою? Ахъ, пожалуй, не стѣсняй мнѣ премудраго ея помысла въ узкіи пре­делы, не клевещи на всемогущее ея милосердіе: она для всякаго дыханія добра, не для нѣкоторыхъ выборныхъ изъ одного точію человБческаго рода; она рачительнѣйшимъ своимъ промысломъ все тое изготовила, безъ чего не можетъ совершитись послѣдняго червяка щастіе, а если чего не достаетъ, то, конечно, лишнее. Очей не имѣетъ кротъ, на что жъ ему? Птицы не знаютъ корабельнаго строенія, не надобно; а кому надобно, знаетъ. Лилія не знаетъ фабрикъ, она и безъ нихъ красна. Оставь же, другъ мой, сіе клеветливое на родную мать нашу прошеніе.

Ермолай. Сохрани меня Богъ; я на Бога не клевещу.

Григорій. Какъ не клевещешь? Сколько тысящъ людей, лишенныхъ того, чего ты желаешь?

Ермолай. Безъ числа, такъ что же?

Григорій. Удивительный человвкъ! такъ Богъ по твоему опреде­ленно есть не милосердный? Ермолай. Для чего?

Григорій. Для того что затворилъ имъ путь къ сему, чего ты же­лаешь такъ, какъ надежной тверди щастія.

307

Ермолай. Такъ до чегожъ мы теперь договорились? Григорій. До того, что или ты съ твоимъ желаніемъ глупъ, или Господь не милосердный.

Ермолай. Не дай Богъ сего говорить.

ГригоріЙ. Почему знаешъ, что полученіе твоего желанія тебе ощасливитъ? Справься, сколько тысячъ людей оное погубило? До коихъ пороковъ не приводить здравіе съ изобиліемъ? Цѣлыя респуб­лики чрезъ оное пропали. Какъ же ты изобилія желаешь, какъ щастія? Щастіе нещастливыми не дѣлаетъ. Не видишь ли и теперь, сколь многихъ изобиліе, какъ наводненіе всемірнаго потопа, пожерло, а души ихъ чрезъмѣрными загѣями, какъ мелничныи камни, сами себя снѣдая, безъ зерна крутятся? Божіе милосердіе конечно бы. осыпало тебе изобиліемъ, если бъ оно было тебѣ надобное; а теперь выбросай изъ души сіе желаніе: оно совсѣмъ смердитъ свѣтовымъ квасомъ.

Ермолай. Называешь мое желаніе квасомъ?

Григорій. Да еще квасомъ пресквернымъ, свѣтовымъ, исполненнымъ червей неусыпаемыхъ, день и нощь умерщвляющихъ душу, и какъ Соломонъ сказуетъ—вода глубока и чиста, совѣтъ въ сердцѣ мужа, такъ и я говорю, что квасъ прескверный свѣтовый желаніе въ сердцѣ твоемъ. Далъ еси веселіе въ сердцѣ моемъ, Давидъ поетъ, а я скажу: взялъ еси смятеніе въ сердце твое.

Ермолай. Почему желаніе мое свѣтское?

Григорій. Потому что общее.

Ермолай. Для чего жъ оно общее?

Григорій. Потому, что просмердѣлось и вездѣ оно есть. Гдfe мнѣ сыщешъ душу, не напоенную квасомъ симъ? Кто не желаетъ честен, сребра, волостей? вотъ тебѣ источникъ ропотъ, жалобъ, печалей, враждъ, тяжбъ, войнъ, грабленій, татьбы, всвхъ машинъ крючковъ и хитростей. Изъ сего родника родятся измѣны, бунтъ, заговоры, похищенія скиптровъ, паденія государствъ и вся нещастій бездна. Господи! говоритъ Петръ С. въ дѣяніяхъ, ничтоже скверно внійде во уста моя. На нашемъ языкѣ скверное, а на еллинскомъ лежитъ хоіѵоѵ, тоесть, общее, все то одно, общее свѣтское, скверное. Мірское мнѣніе не естьто въ сердцѣ мужа чистая вода, но блато, хоіѵоѵ, coenum, свиніямъ и бѣсамъ водвореніе. Кто имъ на сердцѣ толь глубоко напечатлѣлъ сей кривой путь къ щастію? Конечно, отецъ тмы. Сію тем­ную мрачнаго царства славу другъ отъ друга пріемлюще, заблуждаютъ отъ славы совѣта Божія, ведущаго въ истинное щастіе, водимы засѣяннымъ мірскихъ похотей духомъ, не вникнувъ въ нѣдра сладчай­шей истины, а сіе ихъ заблужденіе, сказать Іереміиными словами, на­писано на Horrfc адамантовомъ, на самомъ розѣ олтарей ихъ, откуду проистекаютъ всѣ рѣчи и дѣла, такъ что сего началароднаго руко­

308

писанія ни стереть, ни вырвзать, ни раздрать невозможно, если не постарается самъ о себѣ вседушно человѣкъ, съ Богомъ въ Павлѣ глаголющимъ: нѣсть наша брань... Препояши жъ, о человѣкъ, чресла твоя истиною, вооружись противъ сего твоего злобнаго мнѣнія, на что тебѣ засматриваться на манеры свѣтовіи? Вѣдь ты знаешъ, что истина всегда въ малолюдномъ числѣ просвѣшенныхъ Божіихъ человѣковъ царствовала и царствуетъ, а міръ ея пріяти не можетъ? Со­бери предъ себя изъ всего свѣта живописцовъ и архитекторовъ и узнаешъ, что живописная истина въ немногихъ сердцахъ обитаетъ, а самую большую ихъ толпу посѣло невѣжество и не искуство.

Ермолай. Такъ самъ же ты скажи, въ чемъ состоитъ истинное щастіе?

Григорій. Первѣе узнай все тое, въ чемъ она не состоитъ, а перешаривъ пустыя закаулки, скоръе доберешся туды, гдѣ оно обитаетъ.

Яковъ. А безъ свѣщи по темныхъ углахъ какъ ему искать?

Григорій. Вотъ тебѣ свЬща: премилосерднѣйшій отецъ нашъ всѣмъ открылъ путь къ щастію... Симъ каменемъ искушай золото и сребро, чистоели?

Аѳанасій. А что жъ, если кто искушать не искусенъ? Григорій. Вотъ какъ испытуй! Можно ли всѣмъ людямъ быть живописцами и архитекторами?

Аѳанасій. Никакъ нѣльзя, вздоръ нелѣпой.

Григорій. Такъ не тутъ же щастіе. Видишъ, что къ сему не вся­кому путь открыть.

Аѳанасій. Какъ не можетъ все тѣло быть окомъ, такъ сему не бывать никогда.

Григорій. Можно ли быть всѣмъ изобильными, или чиновными, дюжимы или пригожими? Можно ли поместиться во Франиіи? Можно ли въ одномъ вѣкѣ родиться? Нѣльзя никакъ. Видите, что родное щастіе ни въ знатномъ чинfc, ни въ тѣлесныхъ дарованіяхъ, ни въ красной странѣ, ни въ славномъ вѣкѣ, ни въ высокихъ наукахъ, ни въ богатомъ изобиліи.

Аѳанасій. Развѣ жъ въ знатномъ чинѣ и въ веселой сторонѣ нѣльзя быть щастливымъ?

Григорій. Ты уже на другую сторону, какъ пьяный ляхъ чрезъ кобылу перескочилъ.

Аѳанасій. Какъ?

Григорій. Не могъ взлѣзти безъ призыванія святыхъ, потомъ въ двѣнадцатый разъ посылившись, перевалился на другой бокъ: ну васъ къ чорту! Передали перцу, сказалъ осердясь.

Аѳанасій. Да я не о томъ спрашую, о мнѣ спрашую.

Григорій. Ты недавно называлъ щастьемъ высокой чинъ съ изо­

309

биліемъ, а теперь совсѣмъ выгонишъ оное. Я не говорю, что щастливый человѣкъ не можетъ отправлять высокаго званія или жить въ веселой сторонѣ или пользоваться изобиліемъ, а только говорю, что не по чину, ни по сторонѣ, ни по изобилію щастливымъ есть. Если въ красномъ домѣ пирожное изобиліе пахнетъ, то причиною тому не углы красный: часто и не въ славныхъ пероги живутъ углахъ, по пословицѣ. Можешъ ли сказать, что всѣ равнодушны жители и ве­селы во Франціи?

Аѳанасій. Кто жъ на этомъ подпишется?

Григорій. Но если бы сторона существомъ или эссенпіею щастія была, непременно нѣльзя бы не быть всѣмъ щастливымъ. Во всякой статьи есть щастливый и нещастливый. Не привязалъ Богъ щастія ни къ временамъ Авраамовымъ, ни къ предѣламъ Соломоновымъ, ни къ наукамъ, ни къ статьямъ, ни къ природнымъ дарованіямъ, ни къ изобилію: по сей причинъ не всѣмъ къ сему путь открылъ и праведенъ во всѣхъ дѣлѣхъ своихъ.

Аѳанасій. Гдѣ жъ щастія искать, если оно ни тутъ, ни тамъ, ни гдѣ?

Григорій. Я еще младенцомъ выучилъ, выслушай басеньку. Дѣдъ и баба здълали себѣ хатку да не прорубили ни одного окошка. Не весела хатка. Что дѣлать? По долгомъ размышленіи, определено въ сенатѣ итить за свьтомъ доставать. Взяли мѣхъ, разинули его въ самой полдень предъ солнцемъ, чтобъ, набравъ будьто борошна или воды, внесть въ хатку. Здѣлавъ несколько разъ, есть ли свѣтъ? Смотрятъ—ничего нѣтъ. Догадалась баба, что свѣтъ, какъ вино изъ мѣха, вытекаетъ. Надобно поскорѣе бежать съ мбхомъ (обратно). Бѣжучи на дверяхъ оба сенаторы—одинъ ногою, другой головою— зашиблись. Зашумѣлъ между ними споръ: конечно, ты выстарѣлъ умъ?... А ты и родилась безъ него. Хотѣли походъ воспріять на чужіе горы и грунта за свѣтомъ, помвшалъ имъ странный монахъ. Онъ имѣлъ отъ роду лѣтъ только 50, но въ сообщеніи свѣта великій былъ хитрепъ. За вашу хлѣбъ и соль не должно секретной пользы утаить. По его совѣту, старикъ, взявъ топоръ, началъ прорубивать стѣну съ таковыми словами: «свѣте веселый, свѣте жизненный, свъте повсемственный, свѣте присносущный, свѣте нелицепріятный» посѣти и просвѣти и освѣти храмину мою. Вдругъ отворилась стѣна, напол­нить храмину сладкій свѣтъ, и отъ того времени даже до сего дни начали въ той странѣ созидать цвѣтлыя горницы.

Аѳанасій. Цѣлый свѣтъ не видалъ столько безтолковыхъ, сколько твой дѣдъ да баба.

ГригоріЙ. Онъ мой и твой вмѢсгб и всѣхъ...

Аѳанасій. Пропадай онъ! Какъ ему имя?

Григорій. Ишъ.

310

Аѳанасій. Ишъ къ чорту его.

Григорій. Ты его бѣгаешъ, а онъ съ тобою всегда. Аѳанасій. Какъ со мною?

Григорій. Если не хощешъ быть съ нимъ, то будешъ самымъ имъ.

Аѳанасій. Вотъ навязался съ своимъ дѣдомъ.

Григорий. Что жъ нужды въ имени, если ты дѣломъ точный ишъ.

Аѳанасій. Пойди себѣ прочь съ нимъ.

Ермолай. А бабу какъ зовутъ?

Григорій. Мутъ.

Яновъ. Муть отъ иша не разлучится, сія пара сопряженная.

Григорій. Но не родные ли иши всѣ мы есмы? Ищемъ щастія по сторонамъ, по ввкамъ, по статьямъ, а оное есть вездѣ и всегда съ нами; какъ рыба въ водѣ, такъ мы въ немъ, а оно около насъ ищетъ самихъ насъ. Нѣтъ его ни гдѣ, затѣмъ, что есть вездѣ. Не ищи его ни гдѣ, если не сыщешь вездѣ. Оно преподобное солнечному сіянію, отвори только входъ ему въ душу твою. Оно всегда толкаетъ въ стѣну твою, ищетъ прохода и не сыскиваетъ, а твое сердце темное и не веселое, и тма верху бездны. Скажи, пожалуй, не вздоръ ли и не сумозбродъ ли, что человѣкъ печется о драгоцѣннвйшемъ вѣнцѣ? А на что? На то, будьто въ простой шапкѣ нѣльзя наслаждаться тѣмъ щастливымъ и всемірнымъ сввтомъ, до коего льется сія молитва: Услыши о Блаженный, ѳѣчное имѣющій и всевидящее око Безумный мужъ со злою женою выходитъ вонъ изъ дому своего, ищетъ щастія внѣ себе, бродитъ по разнымъ посторонностямъ, достаетъ блистающее имя, обвѣшивается свѣтлымъ платьемъ, притягиваетъ разновидную сволочь золотой монеты и сребренной посуды, находить друзей и безумія товарищей, чтобъ занесть въ душу лучь блаженнаго свѣтила и свътлаго блаженства... Есть ли свѣтъ? Смотритъ ничего нѣтъ... Взглянь теперь на волнующееся море, на многомятежную во всякомъ вѣкѣ, сторонѣ и статьи толпу людей, такъ называемую, міръ или свѣтъ: чего онъ не двлаетъ? Воюется, тяжбы водитъ, коварничитъ, печется, затѣваетъ, строитъ, разоряетъ, кручинится, пѣнитъ, не видится ли тебѣ, что Ишъ и Мутъ въ хатку бѣгутъ? Есть ли свътъ? Смотрятъ: ничего ньтъ.

Яновъ. Блаженный Ишъ и щастливая Мутъ; они въ кончину дней своихъ домолилися, чтобъ всевидящее, недремлющее великое всего міра око, свѣтило, храмину ихъ просввтило, а протчіимъ вѣчная мука, мятежъ и шатанье.

Лонгинъ. Дай Богъ радоваться!

Григорій. О любезная душа! Кой духъ научилъ тебя такъ витатись? Благодаримъ тебѣ за сіе поздравленіе.

Яковъ. Такъ витались всегда древніи христіяне.

92

Ермолай. Не дивно. Сей витальный образецъ свойственный Христу Господу нашему. Онъ рожденъ Божіимъ миромъ. Въ мірѣ принесъ намъ благовѣтствуя миръ, всякъ умъ превосходящій. Снисходитъ къ намъ съ миромъ. Слава въ вышнихъ Богу... витается миромъ: миръ дому" сему, миръ вамъ, учитъ о мирѣ: новую заповѣдь даю вамъ.... Отходя, миръ же оставляетъ: миръ мой даю вамъ, дерзайте! не бойтеся! радуйтеся!

Аѳанасій. Знаешъ ли, о чемъ между нами разговоръ?

Лонгинъ. Я все до точки слышилъ.

Аѳанасій. Онъ подъ тою яблонею сидѣлъ, конечно. Отгадалъ ли я?

Лонгинъ. Вы не могли мене видеть за вѣтвами.

Григорій. Скажи, любезной Лонгинъ, естъ ли бѣднѣе тварь отъ того человѣка, кой не дознался, что такое лучше для него и желателнѣе всего?

Лонгинъ. Я и самъ сему часто удивляюсь, что мы въ постороннихъ околичностяхъ чрезъ чуръ любопытны, рачительны и проница­тельны: измѣрили море, землю, воздухъ, небеса и безпокоили брюхо земное ради металловъ, размежевали планеты, доискались въ лунѣ горъ, рѣкъ и городовъ, нашли закомплетныхъ міровъ не нечетное множе­ство, строимъ непонятныя машины, засыпаемъ бездны, воспящаемъ и привлекаемъ стремленія водная, что денно новые опыты и дикія изображенія. Боже мой! Чего мы не умѣемъ! Чего не можемъ! Но то горе, что при всемъ томъ, кажется, чегось великаго недостаетъ. Нѣтъ того, чего и сказать не умѣемъ: одно только знаемъ, что не достаетъ чегось, а что оно такое, не понимаемъ. Похожы на безеловеснаго младенца: онъ только плачетъ, не въ силахъ ни знать, ни сказать, въ чемъ ему нужда, одну только досаду чувствуетъ. Сіе явное души на­шей неудовольствіе не можетъ ли намъ дать догадаться, что всѣ сіи науки не могутъ мыслей нашихъ насытить? Бездна душевная, видишь, оными не наполняется. Пожерли мы безчисленное множество обра­щающихся (какъ на Агинскихъ колоколняхъ часовъ) системъ съ пла­нетами, а планетъ съ горами, морями и городами, да однако жъ алчемъ; не утоляется, а раждается наша жажда. Математика, медицына, физика, механика, музыка съ своими буими сестрами, чемь изобилнѣе ихъ вкушаемъ, тѣмъ пуще палитъ сердце наше голодъ и жажда, а грубая наша остолбенѣлость не можетъ догадаться, что всѣ они суть служанки при госпожѣ ихвостъ при своей головѣ, безъ которой весь тулубъ не дѣйствителенъ. И что не сытѣе, безпокойнве и вред­нее, какъ человѣческое сердце, сими рабынями безъ своей начальницы вооруженное? Чего жъ оное не дерзаетъ предъпріять? Духъ несыто­сти женетъ, нарядъ способствуетъ стремиться за склонностію, какъ корабль и коляска безъ управителя, безъ совѣта, и предвидѣнія, и

312

удоволствія, взалкавши яко песъ, съ ропотомъ въчно глотая прахъ и пепелъ гибнущій, лихвы отчуждены еще отъ ложеснъ, заблудивше отъ чрева, минувъ существенную исту надъ душевною бездною внутрь насъ гремящаго сіе: Азъ есмь, Азъ есмь, Сый! А понеже не справилися, въ чемъ для нихъ самая нуживйшая надобность и что такое есть предѣлъ, черта, и край всѣхъ навсѣхъ желаній и намѣреній, дабы всъсвои дѣла приводить къ сему главнЬйшему и надежнѣйшему пункту, затѣмъ пренебрегли и царицу всѣхъ служебныхъ сихъ духовъ или наукъ отъ земли и въ землю возвращающихся, минувъ милосердную дверь ея, отверзающую исходъ и въ водящую мысли наши Отъ низовыхъ подлостей тѣни къ пресвѣтлой и существенной истѣ не увядающаго щастія. Теперь подумайте, други мои, и скажите, въ чемъ состоитъ самонужнѣйшая надобность? Что есть для васъ лучше и саможелательнѣе всего? Что такое сдѣлать васъ можетъ щастливыми? Разсуждайте заблаговременно, выйдите изъ числа безпутныхъ путниковъ, кои и сами не могутъ сказать, куда идутъ и за чемъ! Житіе наше есть путь, а исходъ къ щастію не коротенькій...

Аѳанасій. Я давно бы сказалъ мое желаніе да не приходить мнѣ въ умъ тое, что для меня лучшее въ свътѣ.

Лонгинъ. Ахъ человѣкъ! Постыдись сего говорить! Если червонѣетъ западъ солнечный, пророчествуемъ, что завтрешній день возсіяетъ чистый, а если зарумянится востокъ, стужа и непогода будетъ сегодня, всъ говоримъ—и бываетъ такъ. Скажи пожалуй, если бы житель изъ городовъ, населенныхъ въ лунв, къ намъ на нашъ зем­ной шаръ пришолъ, не удивился ли бы нашей премудрости, видя, что небесные знаки толь искусно понимаемъ, а въ то время внѣ себе сталъ бы нашъ лунатикъ, когдабъ узналъ, что мы въ экономіи крошечнаго міра нашего, какъ въ маленькихъ лондонскихъ часахъ, сле­пые несмыслы и совершенные трутни—ничего не примЬчаемъ и нерадимъ о удивительнѣйшей всѣхъ системъ системѣ нашего тѣлышка; скажи пожалуй, не заслужили ли бы мы у нашего гостя имени безтолковаго математика, кой твердо разумѣетъ цыркулъ, окружіемъ своимъ многія милліоны миль вмѣщающій, а въ маленькомъ золотомъ колцѣ той же силы и вкуса чувствовать не можетъ? или безумнаго того книжника далъ бы намъ по самой справедливости титуляцію, которой слова и письмена въ 15 аршинъ разумѣть и читать можетъ, а тое жъ Алфа или Омега на маленькой бумажкъ или на ногтѣ на­писанное, совсѣмъ ему не понятно? Конечно назвалъ бы насъ тою ввдьмою, которая знаетъ, какое кушанья въ чужихъ горшкахъ кипитъ, а въ своемъ домѣ и слѣпа, и не радива, и голодна. И чуть ли таковые мудрецы не изъ числа тѣхъ женъ, своего дому небрегущихъ, коихъ великій Павелъ называетъ оплазывыми или волокитами. Я наукъ

313

не хулю и самое послѣднее ремесло хвалю; одно то хулы достойно, что, на ихъ надѣясь, пренебрегаемъ верховнѣйшую науку, до которой всякому вѣку, странѣ и статьи, полу и возрасту, для того отътворена дверь, что щастіе всѣмъ безъ выбора есть нужное, чего кромв ея ни о какой наукѣ сказать не можно. И симъ все высочайшій вѣками и системами вѣчно владѣющій парламентъ довольно доказавъ, что онъ всегда праведенъ есть и прави суди его.

Яковъ. Конечно не за то мужъ жену наказуетъ, что въ гостяхъ была, но за то, что дома не ночевала.

Лонгинъ. Еще намъ не было слышно имя сіе (математика), а наши предки давно уже имѣли построенный храмы Христовой школы. Въ ней обучается весь родъ человѣческій сроднаго себѣ щастія и сіято есть каѳолическая, тоесть всеродная наука. Языческіе кумирницы или капища суть тожъ храмы Христоваго ученія и школы: въ нихъ и на нихъ написано было премудрвйшее и всеблаженнвйшее слово сіе, гѵшві asaoxov, nosce te ipsum. Узнай себе безъ прекословія тожъ точно, что у насъ самыхъ вотъ: внемли себѣ, воньми себѣ.—Моисей. Царствіе Божіе внутрь васъ есть.—Христосъ. Вы есте храмъ Бога жива.—Павелъ. Себе же знающіи премудри суть.—Аще не увѣси самую тебе.—Соломонъ. Законъ твой посредѣ чрева моего.—Давидъ. А не вѣруяй, уже осужденъ есть.—Христосъ. Но языческіе храмы за лицемѣріе неискусныхъ пророковъ, тоесть священниковъ или учителей, совсѣмъ уже попорчены и здѣлались мерзости запустѣніемъ въ то время, когда истина, будьто живая источничая вода скотскими ногами, затаскана и по­гребена. Сіе случалось и самымъ іудеямъ, у коихъ часто чрезъ долгое время была зарыта истина за оскудъніе Исааковыхъ отроковъ, прочищающихъ Авраамовы источники, а за умноженіе сомнасовъ и филистимовъ, заброшивающихъ землею воду, скачущую въ животъ вѣчный. И такъ сіи фонтаны глубоко были погребенны, что (какъ видно изъ Библіи) въ силу великую могли найтить въ храмѣ Божіемъ законъ Господень, тоесть, уз­нать себе и обрѣсти силу иарствія Божія и правды Его внутрь себе. Да мы и сами теперь гораздо отродились отъ древнихъ христіанскихъ предковъ, предъ которыхъ блаженными очима истина Господня отъ земли возведена и сила свѣтлаго воскресенія отъ гроба воздвигнутая въ полномъ своемъ сіяла блистаніи. Но не очень искусно и у насъ обучаютъ; причина сему тая, что никто не хочетъ отъ дѣлъ житейскихъ упраздниться и очистить сердце свое, чтобъ могъ вникнуть въ нѣдра сокровенной, въ свягвйшемъ библейномъ храмѣ сладчайшей истины, необходимо для всенароднаго щастія самонужнѣйшей. Не слыша Давида: упразднитеся и разумѣйте..., не слушая Христа: ищите..., всв науки, всъ промыслы и все намъ мыляе нежели тое, что единст­венное насъ потерянныхъ находитъ и намъ же самымъ насъ возвра

313

щаетъ. И сіе то есть быть щастливымъ—узнать, найтить себе самаго. Лицемѣры (говорится къ намъ), лице небесное подлинно хорошо вы разбирать научились, а для чего не примѣчаете знаковъ, чтобъ вамъ какъ по слѣду добраться до имѣющей ощастливить васъ истины? Все вы имѣете и умѣете, кромѣ что васъ же самыхъ вы найтить не знаете и не хощете. И подлинно удивленія достойно, что человѣкъ за 30 лѣтъ живетъ, а примѣтить не могъ, что для него лучше всего, и когда съ нимъ наилучше дѣлается. Видно, что рѣдко бываетъ дома и не радитъ: Ахъ Іерусалйме! аще бы вѣдалъ еси, лже къ миру твоему, но нынѣ скрыся отъ очей твоихъ...

Аѳанасій. Для меня, кажется, нвтъ ничего, лучшаго какъ получить мирное и спокойное сердце: въ то время все пріятно и сносно.

Яковъ. А я желалъ бы въ души моей имѣть толь твердую крѣпость, дабы ни что ея поколебать и опрокинуть не могло.

Ермолай. А мнѣ дай живую радость и радостную живость: сего сокровища ни за что не промѣняю.

Лонгинъ. Сіи троихъ васъ желанія по существу своему есть одно. Можетъ ли яблонь быть жива и весела, если корень не здоровый? А здоровый корень естьто крѣпкая душа и мирное сердце. Здоровый корень разсыпаетъ по всвмъ вѣтвамъ влагу и оживляетъ ихъ, а сердце мирное, жизненною влагою напоенное, печатаетъ слѣды своя по на­ружностями и будетъ яко древо насажденное при исходящихъ водъ.

Григорій. Не утерпѣлъ ты чтобъ не приложить библейнаго алмаза, на жъ и сіе: на водѣ покойнѣ воспита мя.

Лонгинъ. Вотъ же вамъ верхушка и цвѣгокъ всего житія вашего, внутренний миръ, сердечное веселіе, душевная крѣпость... Сюда исправляйте всѣхъ вашихъ дклъ теченіе. Вотъ край, гавань, конецъ. Отрѣзывай все, что либо сей пристани противное. Всякое слово, вся­кое дѣло къ сему концу да способствуетъ. Сей край да будетъ всѣмъ мыслямъ и всѣмъ твоимъ желаніямъ. Коль многіе по тѣлу здоровы, сыты, одѣты и спокойны, но я не сей міръ хвалю—сей міръ мірской, онъ всѣмъ знатенъ и всѣхъ обманываетъ; вотъ миръ—вспокоеніе мыслей, обрадованіе сердца, оживотвореніе души; вотъ миръ! вотъ шастія нѣдро! Сей то миръ оттворяетъ мыслямъ твоимъ храмъ покоя, одѣваетъ душу твою одеждою веселія, насыщаетъ пшенична тука и утверждаетъ сердце. О мире! вопіетъ Григорій богословъ, ты Божій, а Богъ твой.

Аѳанасій. О немъто, думаю, говоритъ Павелъ: миръ Божій да водворяется въ сердцахъ вашихъ. Лонгинъ. Да.

Аоанасій. Егото благовѣтствуютъ красны ноги апостольскіи и чистіи ноги!

314

Лонгинъ. Да.

Аѳанасій Егото умирая оставляетъ ученикамъ своимъ Христосъ? Лонгинъ. Да.

Аѳанасій. А какъ его оставить имъ, такъ на земли совсѣмъ отдѣлался?

Лонгинъ. Совсѣмъ.

Аѳанасій. Да можноль всѣмъ достать его?

Лонгинъ. Можно всѣмъ.

Аѳанасій. Гдѣ жъ его можно достать?

Лонгинъ. Вездѣ.

Аѳанасій. Когда?

Лонгинъ. Всегда.

Аоанасій. Для чего жъ не всѣ имѣютъ. Лонгинъ. Для того, что имѣгь не желаютъ!

Аѳанасій. Если можно всѣмъ его достать, почему жъ Павелъ на­зываетъ всякой умъ или понятіе превосходящимъ?

Лонгинъ. Потому что никто не удостоиваетъ принять его въ разсужденіе и подумать о немъ. Если всѣ сыновья отца оставили и, бросивъ домъ, отдалилися въ математику, въ навигацію, въ физику, можно справедливо сказать, что таковымъ головамъ и въ мысль не приходить хлѣбопашество. Однакъ земледъльство десятью легшее тѣхъ крученыхъ наукъ, потому что для всѣхъ нужняе. Сей миръ, будьто неоцененное сокровище, въ дому нашемъ внутрѣ насъ самыхъ зарито, но можно сказать, что оное бродягамъ и бездомкамъ на умъ не всходитъ, расточившимъ сердце свое по пустымъ посторонностямъ. Однакъ оное далеко сыскать легше, нежели гониться и собирать пустошь по околицамъ. Развѣ ты не слыхалъ, что сынове вѣка сего мудряе нежели сыны дне?

Аѳанасій. Такъ что жъ?

Лонгинъ. Такъ тожъ, что хотя они и дураки, да сыскиваютъ свое. Аѳанасій. Что жъ далѣе?

Лонгинъ. То далѣе, что оно не трудно, когда добрые люде хоть не проворны и лѣнивы, однакъ находятъ.

Аѳанасій. Для чего жъ молодіи люде не имѣютъ мира, хотя они остры?

Лонгинъ. Для того, что не могутъ и подумать о немъ, поколь не обманятся.

Аѳанасій. Какъ?

Лонгинъ. Кого жъ скоряе можно отвесть отъ дому, какъ молодыхъ? Если цѣлой городъ ложно закричитъ: вотъ непріятель! вотъ уже подъ городомъ! не бросится ли молодой дитина въ очерета, въ луга, въ пустыни? Видишь, въ чемъ вся трудность. Ему не тяжело дома покоиться, да сводятъ съ ума люди и загонять въ безпокойство.

97

Аѳанасій. Какъ сіи люде зовутся?

Лонгинъ. Міръ, cbбтъ, манѣръ. Въ то время послушаетъ ли тотъ молокососъ одного добраго человѣка?

Аѳанасій. Пускай цѣлый день кричитъ, что ложь—не поввритъ. А какъ сей добрый человѣкъ называется?

Лонгинъ. Тотъ, что не иде на совѣтъ нечестивыхъ...

Аѳанасій. Какъ Ему имя?

Лонгинъ. Христосъ, Евангеліе, Библія. Сей одинъ ходитъ безъ порока: не льститъ языкомъ своимъ ближнимъ своимъ, а послъдователямъ и друзьямъ своимъ вотъ что даруетъ: миръ мой оставляю вамъ... Миръ мой даю вамъ... Не якоже міръ даетъ...

Яковъ. Не о семъ ли мирѣ Сираховъ сынъ говоритъ сіе: веселіе . сердца, животъ человѣку и радованіе мужа, доліодѣнствіе.

Лонгинъ. Все въ Библіи пріятные имена, напримѣръ, свѣтъ, веселіе, радость, животъ, воскресеніе, путь, обѣщаніе, рай, сладость, и проч., всѣ тѣ означаютъ сей блаженный миръ. Павелъ его (слышь), чемъ именуетъ: и Богъ мира будетъ съ вами; и опять: Христосъ, иже есть миръ нашъ...

Яковъ. Онъ его и Богомъ называетъ?

Лонгинъ. Конечно. Сіето тая прекрасная дуга, умирившая дни Ноевы. Яковъ. Чудеса говоришь. Для чего жъ сей чудесный миръ назы­вается Богомъ?

Лонгинъ. Для того, что онъ все кончить, самъ безконечный, а безконечный конецъ, безначальное начало и Богъ—все одно. Яковъ. Для чего называется свбтомъ?

Лонгинъ. Для того, что ни въ одномъ сердцѣ не бываетъ, развѣ въ просвѣшенномъ. Онъ всегда вмѣстѣ съ незаходимымъ свѣтомъ, будьто сіяніе его, а гдѣ въ душѣ свѣта сего нѣтъ, тамъ радости, живота, веселія и утѣхи нѣтъ, но тма, страхъ, мятежъ, горесть, смерть, геенна.

Яковъ. И странное, и сладкое, и страшное говоришь.

Лонгинъ. Такъ скажи, что лучшее сего? Я тебе послушаю.

Аѳанасій. Слушай, брать!

Лонгинъ. А что?

Аѳанасій. По этому сіи Павловы слова—сила Божіл съ нами—сей же миръ означаютъ? Лонгинъ. Думаю.

Аѳанасій. Такъ видно, что ошибся Григорій: онъ предъ симъ ска­залъ, что добродѣтель трудится сыскать щастіе, назвавъ ея по еллинскому и римскому крѣпостыо и мужествомъ, но когда крепость означаетъ миръ, то она сама и щастьемъ есть. На что жъ ее искать и чего? Видь крѣпость и сила всето одно?

98

Лонгинъ. Вотъ какое лукавство! Когда бъ ты былъ столь въ сысканіи мира хитръ, сколь проворный въ помѣхѣ и въ йрігаѣчаиіи чу­жихъ ошибокъ! Симъ ты доказалъ, что сынове вѣка сего злаго МудрѢе сыновъ Божіего сввта. Не знаешь ли ты, что и самой щастія истиннаго искъ есть—то шествіе путемъ Божіимъ и путемъ мира, имѣющаго свои многіе степени? И не начало ли сіе есть истинного щастія, чтобъ находиться на пути мирномъ? Не вдругъ восходймъ на всеблаженнѣйшій верхъ горы, именуемый Фазга, гдв великій Моисей умре съ сею надписью: не отемнѣстѣ очи ею, ни истлѣста уста ею. Не заходимый свѣтъ, темную мыслей нашихъ бездну просввщаюицй на то, чтобъ усмотрѣть намъ, гдfe высокій и твердый миръ нашъ обитаетъ, онъ же самъ и побуждаетъ сердце наше къ восходу на гору мира. Для чего жъ не зваться ему миромъ и мира имущею крепостью, если онъ показуетъ, гдѣ миръ и побуждаетъ къ нему, находясь самъ всему благу началомъ и источникомъ? Кто не ищетъ мира, видно, что не понимаетъ безъцѣнной цѣны его, а усмотрѣть и горячо искать его обѣ сіи суть лучи блаженнаго правды солнца, какъ два крила святаго духа.

Григорій. Перестаньте, други мои, спорить: мы здвсь собрались не для фастливыхъ любопрѣній, но ради соединенія желаній нашихъ сердечныхъ, дабы чрезъ сопряженіе исправнѣе устремлялись, какъ благоуханный дымъ, къ наставляющему заблуждающихъ на путь мира. Поощряетъ къ сему всѣхъ насъ самъ Павелъ вотъ: всегда радуйтеся, непрестанно молитеся, о всемъ благодарите. Велитъ всегда питать внутрѣ миръ и радость сердечную и будьто въ горящую лампаду елей под­ливать, и сіе то значитъ—непрестанно молитеся, то есть, желайте его вседушно, ищите; я, де, знаю, что клеветникъ всегда безпокоитъ душу вашу, дабы вамъ роптать и ничемъ отъ Бога посылаемымъ недовольствоваться но вы лукаваго сего искусителя, то есть мучителя, отго­няете, любля, ища и храня миръ и радость. Се есть жизнь и здоровья душъ вашихъ: потоль вы и живы, поколь его храните въ сердцахъ своихъ. О всемъ зрѣлымъ разумомъ разсуждайте, не слушая шепотника діавола, и уразумѣетеі что вся экономія Божія во всей вселен­ной исправна, добра и всѣмъ намъ всеполезна есть, Его именемъ и властію все навсе на небеси и на земли двлается; говорите съ разу­момъ: да святится имя твое, да будетъ воля твоя... Й избавить васъ отъ лукаваго. А какъ только здѣлаетесь за все благодарны, то вдругъ збудутся на васъ сіи слова: веселіе сердца—животъ человѣку...

Аванасій» Кажется, всегда бы былъ спокоенъ человвкъ, если бы въ сввтѣ все по его вол дѣлалось.

ЛОНГИНЪ. Сохрани Богъ?

Аѳанасій Для чего?

99

fytorityM. А что жъ, если твой разумъ и воля Подобна старико­вой кошкѣ.

ШйЪШ. Что се значитъ?

ГрйУорій. Старикъ запалилъ лечь, упрямая кошечка не вьілѣзаетѣ йзъ нея. Старикъ вытащйль ее й плѣтью выхліосталъ.

Аѳаяасія. Я бы старался, чтобъ моя воля была согласная самьШѢ искуснЬйшимъ головамъ въ свѣтѣ.

ПЫгдрІЙ. А изъ котораго—лондонскаго или парижскагб—выбралъ бы ты твхъ людей парламента? Но знай, что хотя бы ты къ СЬЩ взялъ судіею самаго того короля, кой охуждйлъ прёмудрѣйшую мать нашу натуру за распоряженіе небесныхъ круговъ, то Богъ и время и его мудряе. На что жъ тебѣ лучшаго судій искать? Положись на Его и здѣлай Его волю святую своею волею; если ее принимаешь, то уже стала и твоя. Согласіе воли естьто едина душа и едино сердце; й что жъ лучшее, какъ дружба съ Высочайшимъ? Въ то время все по твоей да еще премудрой волѣ дѣлатймется. И сіето есть быть во всемъ дОвольныМъ. Сегото желалъ и нашъ Ермолай да не разумълъ, что значитъ быть во всемъ довольнымъ. Видите, что Павлово слово— с всемъ благодарите—источникомъ есть совершеннато мира и радости, и щастія. Что можетъ потревожить мое сердце? Дѣйствительйо все дѣлается по волfc Божіей, но я ей согласенъ—и она уже моя воля. За чемъ же тревожится? Если что невозможное, то конечно и не по­лезное: все тО одно. Чемъ что полезнѣе, тѣмъ статочнве. Други мой, вотъ премудрость: если йсгіолняемъ, что говоримъ: да будетъ воля твоя...

Ермолай. Вспомнились мнѣ нъкоего мудреца хорошіи слова: благодареніе, де, возсылаю блаженной натурѣ за то, что она все нужное легко добыточнымъ здѣлала, а чего достать трудно, тое не нужным и мало полезнымъ.

ГригбрІЙ. Благодареніе отцу нашему небесному за то, что открылъ очи наши. Теперь разумвемъ, въ чемъ состоитъ наше истинное щастіё. Оно живетъ во внутренномъ сердца нашего мирв, а миръ въ согласіи съ Богомъ. Чемъ кто согласнве съ Богомъ, тѣмъ мйрняе и блажен­нее. Тѣлесное здоровья не иное что есть, какъ равновѣсіе и согласіе огня, воды, воздуха и земли, а умиреніе бунтующихся мыслей есть здравіе души и животъ ввчный. Если кто согласія съ Богомъ три золотника только имветъ, тогда не больше въ немъ и мира, а когда кто 50 или іоо, то столько же въ сердцѣ его и мира. Столько усту­пила гвнь, столько наступилъ свътъ. Блаженны, кои день отъ дня выше поднимаются на гору пресввтлѣйшаго сего мирагорода. Сіито пойдутъ отъ силы въ силу, дондеже явится Богъ Боговъ въ Сіонѣ. Восходъ сей и исходъ Израилевъ не ногами, но мыслями совершается. Богь Давидъ: восхожденіе въ сердца своемъ положи. Луша наша прейде

318

воду не постоянную. Вотъ и Исаія: съ веселіемъ изыйдете, тоесть съ радостію научитеся оставить ложная мнвнія, а перейтить къ таковымъ: помышленгя ею въ родъ и родъ. Сето есть Пасха или переходъ во Іерусалимъ, разумей, въ городъ мира и въ крепость его Сіонъ. Соберитеся, други мои, взыйдемъ на гору Господню въ домъ Бога Іаковля, да скажемъ тамъ: сердце мое и плоть моя возрадовастася о Бозѣ живѣ.

Яковъ. Ахъ гора божественная! Когда бъ мы знали, какъ на тебе восходить.

Лонгинъ. Слушай Исаію: съ веселіемъ изыйдите.

Аѳанасій. Но гдѣ мнѣ взять веселія? И что есть оное?

Лонгинъ. Страхъ Господень возвеселитъ сердце. Вотъ тебе вождь. Вотъ Ангелъ великаго совета. Разве ты не слыхалъ, что Богъ Мойсею говоритъ?

Аѳанасій. А что?

Лонгинъ. Послю страхъ, ведущій тя. Се азъ послю Ангела моего; воньми себѣ и послушай ею, не обинется бо, яко имя мое на немъ есть.

Ермолай. Скажи, другъ мой, яснве, какъ должно восходить?

Григорій. Прошу покорно выслушать следующую басню. Пять путниковъ, за предводительствомъ своего Ангела хранителя, пришли въ царство мира и любви. Царь сея земли Мелхиседекъ ни коего сродства не имѣетъ съ посторонними царями. Ничего тамъ тлѣннаго нѣтъ, но все вѣчное и любезное даже до послѣдняго волоса, а законы со всѣмъ противны тиранскимъ. Дуга, прекрасная сіяніемъ, была предвломъ и границею благословенной сей страны, съ сею надписью: «миръ первородный; къ сему миру касается все тое, что свидетель­ствуется въ святомъ писаніи о земли обетованной». А около его какъ было, такъ и казалось все тмою. Какъ только пришельцы приступили къ сіяющей дугв, вышли къ нимъ на встречу великимъ множествомъ безсмертные жители. Скинули съ нихъ все ветхое—какъ платья такъ и тело, будьто одежду, а одъли въ новое тело и одежды, вышитые золотыми сими словами: внемли себѣ крѣпцѣ. Вдругъ согласная зашу­мела музыка. Одинъ хоръ пелъ: отверзите врата правдыі.., другой: возмите врата вѣчная... Поднялися врата; повели гостей къ темъ обителямъ, о коихъ Давидъ: коль возлюбленна селенія твоя... Тамъ особливымъ согласіемъ пЬли хоры следующее: коль красны доми твои, Іакове, и кущи твоя, Израилю, яже водрузи Господь, а не человѣкъ. Сели странники у безсмертныя трапезы; предложены имъ ангелскія хлебы; представлено вино новое, совершенный и единолетній агнецъ; трилетняя юница и коза и тотъ телецъ, коимъ Авраамъ потчивалъ всевожделеннаго своего троеличнаго гостя, голуби и горлицы и манна и все, касающееся до обеда, о коемъ писано: блаженъ, иже снѣсть

319

обѣдъ... Однакъ во всъхъ веселіяхъ гости были не веселы: тайная нвкая горесть сердца ихъ угрызала. Не бойтеся, любезные наши гости, говорили блаженныя граждане: сіе случается всвмъ, сюды вновь пришедшимъ. На нихъ должно исполнитись сіе божественное писаніе: шестижды отъ бѣдъ иэметъ тя, ѳъ седмѣмъ же не коснеттися зло. Потомъ отведены были къ самому царю. Я прежде прошенія вашего знаю ваши жалобы, сказалъ царь мира; въ моихъ предѣлахъ нѣтъ ни болѣзни, ни печали, ни воздыханія, вы сами горесть сію занесли сюда изъ посторонныхъ языческихъ, враждебныхъ моей земли земель. По­томъ велѣлъ ихъ Ангеламъ своимъ отвесть во врачебный домъ. Тутъ они чрезъ цѣлые шесть дней принимая лекарство, въ седмый совер­шенно вспокоились отъ всѣхъ болѣзней своихъ, а вмѣсто горести на одномъ сердцѣ написано было сіе: да будетъ воля твоя; на другомъ: приведет еси, Господи, и прави суди твои; на третьемъ: вѣрова Авраамъ Боіу... На четвертомъ: блаюсловлю Господа на всякое время... На пятомъ: о всемъ благодарите... Въ то время вся вселенная, съ несказаннымъ веселіемъ и согласіемъ плещущая руками, воскликнула сію Исаину ибснь: и будетъ Богъ твой съ тобою присно, и насытигиися, яко же желаешь душа твоя, и кости твоя утучнѣютъ и будутъ, яко вертоградъ напоенный и яко же источникъ, ему же не оскудѣ вода, и кости твол прозябнуть, яко трава, и разботѣютъ, и наслѣдятъ роды родовъ. Сію пѣснь всѣ до единаго жители толь сладко и громко запѣли, что и въ семъ мірѣ сердечное мое ухо слышитъ ея.

Аѳанасій. Знаю, куда говоришь. А кое лвкарство принимали они?

Григорій. Спиртъ.

Аѳанасій. Какъ сей спиртъ зовется?

Григорій. Евхаристія.

Аѳанасій. Гдѣ жъ намъ взять его?

Григорій. Бѣдняче! досе ли не знаешь, что царскій врачебный домъ есть святѣйшая Библія. Тамъ аптека, тамъ больница горняя и ангели, а внутрь тебе самъ архіяторъ. Въ сію то больничную горницу Іерихонскаго нещастливца привозить человеколюбивый самарянинъ. Въ семъ одномъ домѣ можешь сыскать врачевство для искорененія сердца твоего ядовитыхъ и мучителныхъ непріятелей, о коихъ напи­сано: враги человѣку домашніи его. Враги твои суть собственныя твои мнѣнія, воцарившіяся въ сердив твоемъ и всеминутно оное мучащіи, шепотники, клеветники и противники Божіи, хулящіи непрестанно вл адычнее въ мірѣ правленіе и древнѣйшіи законы обновить покуша­ющиеся, сами себе во тмѣ и согласниковъ своихъ вѣчно мучащіи, ви­дя, что правленіе природы во всемъ не по бвсноватымъ ихъ желаніямъ, ни по омраченнымъ понятіямъ, но по высочайшимъ отца на­шего совѣтамъ вчера и днесь и во вѣки свято продолжается. Сіи то

102

не разумѣюще хулятъ распоряжение круговъ небесныхъ, охуждаютъ качество земель, цорочатъ изваяніе премудрой 5°жіей десницы въ звряхъ, древахъ, горахъ, рЦэхъ и травахъ; ни чемъ не довольны; по ихъ нещастному и смѣшному понятію, не надобно въ мірѣ ни но­чи, ни зимы, ни старости, ни труда, ни голоду, ни жажды, ни бо­лезней, а паче всего смерти: къ чему оца? Ахъ бъдное наше знанійцо И понятійцо! думаю не хуже бы мы у правил и машиною мірскою, какъ беззаконно воспитанный сынъ отеческимъ домомъ. Откуда сіи бѣсы вселились въ сердца наши? Не легіонъ ли ихъ въ насъ? Но мы сами занесли сію началородную тму съ со.бою, родившись съ нею.

Дѳанасій. Почему ты мнѣнія называешь бѣсами?

Григорій. А какъ же ихъ назовешь?

Аеанасій. Я не знаю.

Грнгорій. Такъ я знаю! Бѣсъ еллинскимъ языкомъ называется Baijxovov.

Аѳанасій. Такъ что жъ?

Григорій То что 8аір.оѵюѵ значитъ зцанійдо или разумѣйницо, а 8ацшу знающій или разумѣющій. Такъ прошу простить, что маленькимъ бѣскамъ отдалъ я фамилію великаго бѣса.

Лонгинъ. Не грамотный Марко (выслушайте басеньку) добрался до рая. Вышелъ Петръ С. съ ключами и, отверзая ему райскія двери, сцрашуетъ: учился ли ты священныхъ языковъ? Ни какъ, отвѣчалъ простякъ. Былъ ли въ академіяхъ? Никогда, отче святый. Чолъ ли древнихъ богослововъ книги? Не чолъ: я аза въ глаза незнаю. Кто жъ тебя исправилъ на путь мира? Меня исправили три регулки. Кіи три регулки? А вотъ они! ія сія: все то доброе, что определено и свлтымъ людямъ, 2я: все то не велико, что полцчаютъ и беззаконники, 3я: нею себѣ не хощетъ, другому не желай, ія и 2я домашнія, и я самъ ихъ надумалъ, а 3я есть апостолскій законъ, для всѣхъ языковъ данный. 1я родила во мнб Іовле терпѣніе и благодарность, 2я дарила сво­бодою всѣхъ мірскихъ вожделѣній, 3я примирила меня со внутреннымъ моимъ господиномъ. Апостолъ, взглянувъ на его просвѣщеннымъ яко солнце лицемъ, сказалъ: о благословенная и благодарная душа! внійди во обитель отца твоего небеснаго и веселись вфчно; мало ты кушалъ, а много сытъ.

Яковъ. Не разумъ отъ книгъ, но книги отъ разума родились. Кто чистыми размышленіями о истинѣ очистилъ свой разумъ, тотъ подо­бенъ рачителному хозяину, источникъ чистой воды живой въ домѣ своемъ вырившеми, какъ написано: вода глубока, совѣтъ въ сердцѣ му­жа. Сыне, пій воды отъ твоихъ сосудовъ. Въ то время, немножко съ книгъ откушавъ, можетъ много пользоватся, какъ написано объ облистанномъ съ небесе Павлѣ и пріемъ пищу укрѣпися. Таковъ то

321

есть и сей Марко: онъ изъ числа посвящаемыхъ Богу скотовъ, жва ше отрыгающихъ. Святи ихъ во истин» твоей... Мало кушалъ, много жевалъ и изъ маленькой суммы или искры размножилъ пламень, все­ленную объемлющій. Не много ли мы его больше знаемъ? Сколько мы набросали въ цашъ желудокъ священныхъ словъ? А какая полза? Только засорили. Ахъ бѣдная ты жена кровоточивая, съ слабымъ желудюомъ! Вотъ чего надѣлали вредные мокроты, зміемъ апокалиптичньшъ изблеванные, отъ которыхъ Соломонъ сына своего отвлекаетъ: от чуждыхъ же источниковъ да не піеши. Какъ же можно таковому горысихъ водъ исполненному сердцу, вместить миръ Божій—здравіе, радованіе, жизнь душевную? Сыщимъ прежде внутрь насъ искру ис­тины Божіей, а она, облиставъ нашу тму, послетъ насъ къ священ­ныхъ водъ библейскихъ Силоаму, до которыхъ зоветъ пророкъ... Язмыйпися... Отъимите лукавствге отъ душъ вашихъ. Вотъ тебѣ рвотное. Не житіе ли наше есть брань? Не со змвиными ли мнѣніями намъ нужда бороться? Несели та Павлова благороднѣйшая баталід, о коей: нѣстъ наша брань къ плоти и крови... Мнѣніе и совѣтъ есть сѣмя и царство. Сія глава гнѣздится въ сердцѣ. Что жъ, если сія глава зміина? Если сіе сѣмя и царство злое? Каковаго мира надѣяться въ сердцѣ отъ тиранна? Онъ человѣкоубійца исконы, наблюдаетъ, стережетъ, любитъ и владѣетъ тмою. И если таковое горькое мнѣній море наполнило сердце и пожерла злая глубина душу, то коего тамъ надѣяться свѣта? Горе, тма. Коего веселія и сладости, гдѣ нвсть свѣта? Коего мира, гдѣ нѣсть жизни и веселія? Кая жизнь и миръ, если нѣсть Бога? Что за Богъ, если нѣсть духа истины и духа владычня? Кій духъ истины, если не мысли не вещественныя и сердце чистое? Что за чистое, если не вѣчное, какъ писано: помышленія ею въ родъ и родь? Какъ же вѣчное, если на вещество засмотрѣлось? Какъ же не засмотрѣлось, если почитаетъ оное? Какъ же не почитаетъ, если надѣется на оное? Какъ же не надвется, если тужитъ о разрѣшеніи праха? Не се ли есть имѣть таковое сердце: увѣждъ, яко пепелъ сердце ихъ, и прельщаются, и ни единъ возможешь избавить душу свою? Не се ли есть грѣхопаденіе и заблужденіе отъ Бога въ сторону праха идолочестія? Не се ли есть глава зміина, о коей писано: той сотрешь твою главу? Слушай Ермолай! вотъ какъ должно восходить на гору мира! Принимай рвот­ное, очищай сердце, выблюй застарѣліи мнѣнія и не возвращайся на блевотину, пій чистую новыхъ совѣтовъ воду по вся дни. Се то есть переходить отъ подлости на гору, отъ горести въ сладость, отъ смерти въ животъ, отъ свинныхъ лужь къ горнимъ источникамъ еленьимъ и сагайдачнымъ. Пій потоль, поколь рѣки отъ чрева твоего потекутъ воды живой, утоляющей нещастнѣйшую жажду, то есть, не сытость, не удовольствіе, зависть, вожделеніе, скуку, ропотъ, тоску,

322

страхъ, грусть, раскаяніе и протчія бѣсовскихъ головъ жала, душу всѣми купно умерщвляющіи. Шйпотоль, поколь запоешь: душа наша, яко птица избавися... Прейде воду не постоянную. Блаюсловенъ Господь, иже не даде насъ вь ловитву зубамъ ихъ, поколь утѣшишся со Аввакумомъ, поя: вложилъ еси вь главы бьззаконныхъ смерть} азъ же о Гос­под» возрадуюся, возвеселюся о Бозѣ спасѣ моемъ, поя съ Анною: утвердися сердце мое во Господ», поя съ Давидомъ: знаменася на насъ свѣтъ лица твоего. Пресилный и прехитрый есть непріятель застарѣлое мнѣніе. Трудно (по Евангелію) сего крвпкаго связати и расхитити сосуды его, когда разъ онъ въ сердцѣ возродился. Но что сладчае сего тру­да, возвращающаго безцѣнный покой въ сердце наше? Борися день отдня и выгоняй хоть по одному изъ нутра, поднимайся часъ отъ ча­су на гору, храбро величаясь съ Давидомъ: не возвращуся, дондеже скончаются... Сіе то есть преславнвйшая свчь ходологоморская, отъ которой божественный победитель Авраамъ возвращается.

Григорій. Живые проживаймо, други мои, жизнь нашу, да протекаютъ безъ уньшія дни наши и минуты. О всемъ нужномъ для теченія дней нашихъ промышляймо, но перввйшее попеченіе наше пусть будетъ о мирѣ душевномъ, сирвчь, о жизни, здравіи и спасеніи ея. Что намъ пользы приобрести цѣлой вселенной владѣніе, а душу по­терять? Что ты мнѣ въ мірѣ сыщешь толь дорогое и полезное, чтобъ замѣнять отважился за душу твою? Ахъ опасно ступаймо, чтобъ по­пасть намъ внійтить въ покой Божій въ праздникъ Господень, по крайнѣйшей мѣрѣ въ субботу, если не въ преблагословенную субботъ субботу и въ праздниковъ праздникъ. Да получивъ шабасъ, хотя отъ половины горестнѣйшихъ трудовъ уволнить возможемъ если не осла нашего, то душу нашу, и достигнемъ, если не въ лѣто Господне пріятное въ седмижды седмой или въ пятидесятый съ Апостолами годъ, когда все общее скотамъ и людямъ уволненіе бываетъ, то хотя несколько освободимо бѣдную душу отъ гбхъ трудовъ: доколѣ положу совпты въ души моей, болтни въ сердцѣ моемъ. Глава въ человНвкъ всему сердце человѣческое. Оно то есть самый точный въ человѣтсѣ человѣкъ, а протчее все околица, какъ учитъ Іеремія: глубоко сердце человеку (паче всѣхъ) и человѣкъ есть, и кто познаетъ его? Внемли пожалуй: глубоко (де) сердце, и человѣкъ (оно то) есть... А что жъ есть сердце, если не душа? Что есть душа, если не бездонная мыслей бездна? Что есть мысль, если не корень, сѣмя и зерно всей нашей крайней плоти, крови, кожи и протчей наружности? Видишь, что че­ловвкъ, миръ сердечный погубившій, погубилъ свою главу и корень свой. И не точный ли онъ орѣхъ, снѣденный по зерну своему чер­вями, ни чего силы кромѣ околицы не имѣющій. До сихъ то бѣдняковъ Господь съ толикимъ сожалѣніемъ у Исаіи говоритъ: присту

322

пите ко мнѣ вси поіубльшіи сердце, сущіи далече отъ правды... Мысль есть тайная въ гѣлесной нашей машинѣ пружина, глава и начало всего движенія ея, а головfe сей вся членовъ наружность, какъ обуз­данный скотъ, послѣдуетъ и какъ пламень и рѣка, такъ мысль никогда не почиваетъ. Непрерывное стремленіе ея есть то желаніе. Огонь угасаетъ, рѣка остановится, а невещественная и безъстихійная мысль, носящая на себfe грубую бренность, какъ ризу мертвую, движенія своего прекратить (хоть она въ тѣлѣ, хоть вегѢ тѣла) ни какъ не сродна ни на одно мгновеніе и продолжаетъ равномолнійное своего лѣтанья стремленіе чрезъ неограниченніи вѣчности, милліоны безъ ко­нечной. За чемъ же она стремится? Ищетъ своей сладости и покою; покой ея не въ томъ, чтобъ остановиться и протянутся какъ мертвое тѣло—живой ея натурѣ или породѣ сіе не сродно и чуждо—но про­тивное сему: она, будьто во странствіи находясь, ищетъ по мертвымъ стихіямъ своего сродства и, подлыми забавами не угасивъ, но пуще распаливъ свою жажду, тѣмъ стремителнѣе отъ раболѣпной веще­ственной природы возносится къ вышней господственной натурѣ, къ родному своему и безначалному началу, дабы сіяніемъ его и огнемъ тайнаго зрѣнія очистившись, уволнитись тѣлесной земли и землянаго твла. И сіе то есть внійти въ покой Божій, очиститись всякаго тлѣнія, здѣлать совершенно вольное стремленіе и безъ препятственное движеніе, вылетѣвъ изъ тѣлесныхъ вещества границъ на свободу ду­ха, какъ писано: постави на пространнѣ нозѣ мои... Шведе мя въ про­странство... И подъяхъ васъ, яко на крилѣхъ орлихъ, и приведохъ васъ къ себе. Сего то и Давидъ просить: кто мнѣ дастъ крилѣ яко юлубинѣ, и полещу и почію...

Ермолай. А гдъ она находить сіе безъначалное начало и выш­нее естество?

Григорій. Если прежде не сыщетъ внутрь себе, безъ пользы ис­кать будетъ въ другихъ мѣстахъ. Но сіе двло есть совершенныхъ сердцемъ, а намъ должно обучаться буквару сея преблагословенныя субботы или покоя.

Ермолай. Побвдить апокалиптическаго змія и страшнаго того съ желвзными зубами звѣра, кой у пророка Даніила все на все пожираетъ, остатокъ ногами попирая, есть дѣло тѣхъ героевъ, коихъ Богъ вь книгъ числъ велитъ Мойсею вписать въ нетлѣнный свой списокъ для войны, минуя женъ и дѣтей, не могущихъ умножить число святыхъ Божіихъ мужей, не отъ крове, ни отъ похоти плотскія, ни отъ похоти мужескія, но отъ Бога рожденныхъ, какъ написано: не соберу соборовъ ихъ отъ кровей... Тѣ одни почиваютъ съ Богомъ отъ всѣхъ дѣлъ своихъ, а для насъ немощныхъ и той благодати Божіей доволь­но, если можемъ дать баталію съ маленькими бѣсками: часто одинъ

323

крошечный душокъ децонскіи страшный бунтъ и горькій мятеж, какъ пожаръ душу жгущій, възбурюетъ сердцѣ.

ГрИПфій. Надобно храбро стоять и не уступать мѣста діаволу; противитеся—и бѣжитъ отъ васъ. Стыдно быть толь женою и мдаденцомъ, чтобъ не устоять намъ противу одного бездѣльнаго наѣздника, а хотя и противъ маленькой партіи. Боже мой! Коликое въ насъ нерадвніе о снисканіи и охраненіи драгоцѣннѣйшаго небесъ и земли сердечнаго мира? О немъ одномъ долженъ человѣкъ и мыслить въ уединеніи, и разговаривать въ обрашеніяхъ, сидяй въ дому, идый путемъ, и легаяй, и востая; но мы когда о немъ думаемъ? Не всѣ ли разговоры наши одни враки и бвсовскіе вѣтры? Ахъ! Коль мы самыхъ себе не узнали, забывъ нерукотворенный домъ нашъ и главу его—душу нашу, и главу ея—богоблаженный рай мира? Имѣемъ же за то изрядное награжденіе: въ силу съ тысячи найтить одно сердце чтобъ оно не было занято гварнизономъ нѣсколькихъ экскадроновъ бѣсовскихъ. И понеже не обучаемся съ Аввакумомъ стоять на бо­жественной сей стражи и продолжать всеполезнѣйшую сію войну; затфмъ здѣлалися въ корень не радивы, глухи, глупы, пужливы, не искусны, и во вся борцы разслабленніи нато, чтобъ и самая великая къ намъ милость Божія, но намъ не понимаемая, такъ сердцемъ на­шимъ колотила, какъ волкъ овцами. Одинъ, напримѣръ, безпокоится тѣмъ, что не въ знатномъ домѣ, не съ пригожимъ родился лицомъ и не нѣжно воспитанъ; другой тужить, что хотя идетъ путемъ невиннаго житія, однакъ многіе какъ знатные, такъ и подлые ненавидятъ его и хулятъ, называя отчаяннымъ, негоднымъ, лицемѣромъ; третій кручинится, что не получилъ званія или мѣста, которое могло бъ ему поставить столъ, изъ десятка блюдъ состояний, а теперь только что по шести блюдъ изволитъ кушать; четвертый мучится, какимъ бы образомъ не лишиться правда что мучительнаго, но притомъ и прибылаго званія, дабы въ праздности не умереть отъ скуки, не разсуж­дая, что нѣтъ полезнѣе и важнѣе, какъ богомудро управлять не внѣшнею домашнею, а внутренною душевною экономіею, тоесть, узнать себя и здѣлать порядокъ въ сердцѣ своемъ; пятый терзается, что, чувствуя въ себѣ способность къ услугѣ обществу, не можетъ за множествомъ кандидатовъ продраться къ принятію должности, будьто одни чиновные имѣютъ случай быть добродетельными и будьто услуга разнится отъ добраго дѣла, а доброе дѣло отъ добродѣтели; шестой тревожится, что начала предъявляться въ его волосахъ се­дина, что приближается часъ отъ часу съ ужасною арміею немило­сердная старость, что съ другимъ корпусомъ за нею слѣдуетъ не побѣдимая смерть, что начинаетъ ослабѣвать все гѣло, притупляются глаза и зубы, не въ силахъ уже танцовать, не столько много и вкусно

324

пить есть и прочая... Но можно ли счесть неищетные тмы нечистыхъ духовъ и черныхъ вороновъ, или (съ Павломъ сказать) духовъ злобы прдънебесныхъ, по темной и неограниченной безднѣ, по дуцгѣ на­шей, будьто по пространнвйшемъ воздухѣ, шатающихся? Сіи вси еще не исполины, но саміи бездѣлніи, какъ собачки посгѣлніи, душки, однакъ действительно колеблютъ наше неискусное въ битвѣ и не вооруженное совѣтами сердце; самый послѣдній бѣсышка тревожить нашъ не укрѣпленный городокъ; что жъ если дѣло дойдетъ до львовъ? Открою вамъ, други мои, слабость мою. Случилось мнв въ не подлой компаніи, не безъ удачи быть участникомъ разговора. Радовался я тѣмъ, но радость моя вдругъ ищезла: двѣ персоны начали хитро ру­гать и осмѣвать меня, вкидая въ разговоръ такіе алмазные слова, кои тайно изображали подлый мой родъ и низкое состояніе и тѣлесное безобразіе. Стыдно мнѣ вспомнить, сколь затревожилось сердце мое, а паче что сего отъ нихъ не чаялъ; въ силу я по долгомъ размышленіи возвратить мой покой, вспомнивъ, что они бабины сыны. Аѳанасій. Что се значитъ?

Григорій. Баба покупала горшки, амуры молодыхъ лѣтъ еще и тогда ей отрыгались. А что за сей хорошенькой?... За тово дай хоть три полушки, отвѣчалъ горшечникъ... А за тово гнюсново (вотъ онъ) конечно полушка? За тотъ же ниже двухъ копѣекъ не возьму... Что за чудо? У насъ бабка (сказалъ мастеръ) не глазами выбираютъ, мы испытуемъ чисто ли звонить. Баба хотя была не подлаго вкуса, однакъ не могла отвѣчать, а только сказала, что она и сама давно сіе знала да вздумать не могла.

Аванасій. Сіи люде, имѣя съ собою одинакій вкусъ, совершенно доказываютъ, что они плодъ райской сей яблони.

Яковъ. Законное житіе, твердый разумъ, великодушное и мило­сердное сердце естьто чистой звонъ почтенной персоны.

Григорій. Видите, други мои, сколько мы отродились отъ предковъ своихъ? Самое подлое бабское мнѣнійцо можетъ поколотить сердце наше.

Ермолай. Не погнѣвайся; и самъ Петръ испугался бабы: бесьда (де) твоя явѣ тя творить, что галилеанинъ еси.

Лонгинъ. Но таковое ли сердце было у древнихъ предковъ? Кто можетъ безъ ужаса вспомнить Іова? Однакъ совсѣмъ тѣмъ пишется: и не даде Іовъ безумія Богу... Внимай, что пишетъ Лука о первыхъ христіянахъ? Бѣ въ нихъ едина душа и едино сердце... А что жъ то? Какое въ нихъ было сердце? Кромѣ согласной ихъ любви вотъ какое: они же убо радовахуся, яко за имя Господа Ігісуса сподобишася пріяти безчестге... Но вотъ еще геройское сердце: хулими утѣшаемся; радуюсл во страданіяхъ моихъ... Кто можетъ безъ удивленія прочесть

325

ту часть его письма, которая читается въ день торжества его? Она есть позорищемъ прекраснвйшихъ чудесъ, плѣняющихъ сердечное око. Великое чудо! Что другихъ приводить въ горчайшее смущеніе, тое Павла веселить, дышущаго душею, здоровому желудку подобною, ко­торый самую грубѣйшую и твердѣйшую пищу въ пользу варитъ. Не сели имѣть сердце алмазное? Тяжчайшій ударъ все протчее сокрушаетъ, а его утверждаетъ. О мире! Ты Божій, а Богъ твой! Сето значитъ истинное щастіе—получить сердце, адамантовыми стѣнами огражденное, и сказать: сила Божія съ нами: миръ имамы къ Богу...

Ермолай. Ахъ высокій сей миръ; трудно до него добраться. Коль чудное было сердце сіе, что за все Богу благодарило.

Лонгинъ. Не возможно, трудно, но достоинъ онъ и болыпаго труда. Трудно, но безъ него, тысяча разъ труднѣе. Трудно, но сей трудъ свобождаетъ насъ тяжчайшихъ безчисленныхъ трудовъ сихъ: яко бремя тяжкое отяготѣша нащмнѣ. Нѣстъ мира въ костехъ моихъ... Не стыдно ли сказать, что тяжко несть сіе ярмо, когда, нося его, находимъ толикое сокровище—миръ сердечный?... Возмите иго мое на себе и обрящете покой душамъ вашимъ. Сколько мы теряемъ трудовъ для маленькой пользы, а часто и для бездѣлницъ, не рѣдко и для вреда? Трудно одѣть и питать тѣло, да надобно и нельзя безъ сего: въ семъ состоитъ жизнь тѣлесная, и никто о семъ трудѣ каяться не долженъ, а безъ сего попадетъ въ тяжчайшую горесть, въ холодъ, голодъ, жажду и болѣзни. Но не легше ли тебѣ питаться однимъ зеліемъ суровымъ и притомъ имѣТь миръ и угвшеніе въ сердцѣ, не­жели надъ изобильнымъ столомъ сидѣть гробомъ повапленнымъ, исполненнымъ червей неусыпаемыхъ, душу день и нощь безпокоя угризающихъ? Не лучше ли покрыть тѣлышко самою нищею одеждою и при томъ имѣть сердце, въ ризу спасенія и одеждою веселія одѣтое, нежели носить златотканное платье и между тѣмъ таскать геенскій огнь въ душевномъ нѣдрfc, печальми бѣсовскихъ манѣровъ сердце опаляющій? Что пользы сидвть при всякомъ доволствѣ въ нутръ красныхъ угловъ тѣломъ твоимъ, если сердце ввержено въ самую крайнѣйшую тму неудовольствія изъ украшеннаго чертога, о коемъ пи­шется: птица обрѣте себѣ храмину, основана бобѣ на камени... Ка­мень же бѣ Христосъ... Иже есть миръ нашъ... Душа наша яко птица избавися, и сѣть сокрушися. Кто дастъ ми крилѣІ... Что жъ ты мнѣ представляешь трудность? Если кто попалъ въ ровъ или бездну во­дяную, не долженъ думать о трудности, но о избавленіи. Если строишъ домъ, строй для обеихъ существа твоего частей—души и тѣла. Если украшаешь и одѣваешъ тѣло, не забывай и сердца. Два хлѣба, два домы, и двѣ одежды, два рода всего есть, всего есть по двое, затѣмъ, что есть два человѣка въ человѣк одномъ и два отца, небесный и

326

земный, и два миры, первородный и временный, и двѣ натуры, боже­ственная и тѣлесная, во всемъ на всемъ... Если жъ оба сіи естества смѣшать въ одно и признавать одну только видимую натуру, тогдато бываетъ родное идолопоклоненіе; и семуто единственно препятствуетъ священная Библія, находясь дугою, всю тлѣнь ограничиваю­щею, и воротами, вводящими сердца наша въ вѣру богознанія, въ надежду господственной натуры, въ царство мира и любви, въ миръ первородный. И сіето есть истинный и твердый миръ—вѣрить и признавать господственное естество и на оное, какъ на необоримый городъ, положится и думать: живъ Господь Богъ мой... Тогдато ска­жешь: и жива душа мол... А безъ сего, какъ тебв положиться на тлѣнную натуру? Какъ не вострепетать, видя, что вся тлѣнь всеми­нутно родится и ищезаетъ? Кто не обезпокоится, смотря на погибаю­щую существа исту? Таковыи пускай не ожидаютъ мира и слушаютъ Исаіи: взволнуются и почити не могутъ. Нѣстъ радоватисл нечестивымъ, глаголетъ Господь Богъ... Вонь смотри, кто восходить на гору мира? Господь сила мол и учинить нош мои на совершеніе, и на высо­кая возводить побѣдити ми въ пѣсни Его, признаваетъ Господа и предъ невидящимъ Его поетъ, а Господь ведетъ его на гору мира. Не признаніе Господа есть мучителнѣйшее волнованіе и смерть сер­дечная, какъ Аввакумъ же поетъ: вложилъ еси во главы беззаконныхъ смерть. Сію главу Давидъ называетъ сердцемъ и оното есть главизна наша: глава окруженія ихъ. Что за глава? Трудъ устенъ ихъ. Что за уста? Доколѣ положу совѣты въ души моей, болѣзни въ сердцѣ моемъ... Трудъ устенъ естьто болвзнь сердца, а болѣзнь сердца естьто смерть, вложенная во главы беззаконныхъ, а родная смерть сія, душу убиваю­щая жаломъ, есть смѣшеніе въ одно тлѣнной и божественной натуръ, а смѣшенное сіе сліяніе есть устранеціе отъ божественнаго естества въ страну праха и пепела, какъ писано: еда исповѣсться тебѣ персть, а устраненіе естьто грѣхопаденіе, какъ написано: грѣхопаденія кто разумѣетъ? О грѣсѣ вотъ что Сирахъ: зубы его зубы Львовы, убивающіи душу... Вотъ тма! Вотъ заблужденіе! Вотъ нещастіе! Видишъ, куда насъ завела тѣлесная натура, чего надвлало сліяніе естествъ! Оно есть родное идолобѣшенство и устраненіе отъ блаженной натуры и невѣдвніе о Бозѣ. Таковаго нашего сердца и извѣстная есть печать то, что ни о чемъ кромѣ тѣлеснаго не стараемся, точный язычники, всгьхъ бо сихъ и языцы ищутъ, а если хоть мало поднять къ блажен­ной натурѣ очи, тотъ часъ кричимъ: трудно! трудно! Сіето есть называть сладкое горькимъ, но праведникъ отъ вѣры живъ. А что жъ есть вfepa, если не обличеніе или изъясненіе сердцемъ понимаемой невидимой натуры? И не сіели есть быть роднымъ Израилемъ, все на двое раздѣляющимъ и отъ всего видимаго невидимую половину

327

Господеви своему посвящающгіМъ? О семъто Павелъ щастливцв вотъ: елицы правилом симъ жителъствуютъ, миръ на нихъ и милость. Скажи пожалуй, чемъ замешается тотъ, кто совершенно знаетъ, что ничего погибнуть не можетъ, но все въ началѣ своеМъ вѣчно й невредимо пребываетъ?

ЕрИОлай. Для меня сіе темновато.

Лонгинъ. Какъ не темйовато лежащему въ грязѣ невѣрія! Проди­рай пожалуй око и прочищай взоръ; царствіе блаженной натуры, хотя утаенное, однакъ внвшными знаками не не свидѣтельственно себе дЬлаетъ, печатая слвды своя по пустому веществу, будьто справедлйввйшій рисунокъ по живописнымъ краскамъ. Все вещество есть крас­ная грязь и грязная краска и живописный порохъ, а блаженная на­тура есть сама началомъ, то есть, безначалною инвенціею или изобрътеніемъ и премудрвйшею делинеаціею, всю видимую фарбу нося­щею, которая нетлѣнной своей силfe й существу такъ сообразна, будьто одежда тѣлу. Называетъ видимость одеждою самъ Давидъ: вся яко риза обветшають..., а рисунокъ—то пядію, то цепью землемѣрною, то десницею, то истиною: красота въ десницп твоей... Пядію измѣрилъ еси... Десница твоя воспріятъ мя... Истина Господня пребы­ваетъ во вѣки; таковымъ взоромъ взыралъ и на тѣло свое: руцѣ, де, твои сотвористѣ мя... Минаетъ не постоянную тлѣнности своей воду. Душа наша прейде воду не постоянную; проницаетъ мыслію въ самую силу и царство таящейся въ npaxfe его десницы Вышняго и кричитъ: Господь защититель живота моего, отъ кого устрашуся. Блаженны яже избралъ и пріялъ еси Господи... Щастливы перелетввшіи въ царство блаженной натуры, о семъ то Павелъ: по земли ходягце, обращеніе има­мы на небесѣхь; сей же миръ и Соломонъ пишетъ: праведныхъ души вь руцѣ Божіей, и не прикоснется имъ мука... Сіе жъ тайно образуетъ церемонія обрЬзанія и крещенія. Умереть со Христомъ есть то оста­вить стихійную немощную натуру, а перейти въ невидимая и горняя мудрствовать. Тотъ уже перешолъ, кто влюбился въ сіи сладчайшіи слова: плоть ни что же... Все жъ то плоть, что тлѣнное. Сюда при­надлежим Пасха, воскресеніе и исходъ въ землю обѣтованную. Сюда взійдоша колѣна Израилева предъ Господа. Тутъ всѣ пророки и апо­столы во градѣ Бога нашего, въ горѣ святый Его миръ на Израиля.

Ермолай. Темно говоришь.

Аѳанасій. Ты толь загустилъ рЬчь твою библейнымъ лоскутьямъ, что нельзя разумъть.

Лонгинъ. Простите, други мои, чрезъмѣрной моей склонности къ сей книгѣ. Признаю мою горячую страсть. Правда, что изъ самыхъ младенческихъ лътъ тайная сила и маніе влечетъ меня къ нравоучителнымъ книгамъ и я ихъ паче всѣхъ люблю: они врачують и весе­

328

лятъ мое сердце, а Библію началъ читать около тридцати лѣтъ рож­дения моего, но сія прекраогвйшая для меня книга надъ всѣмй йойми полюбовницами верхъ одержала, утоливъ мою долговременную алчбу и жажду хлѣбомъ и водою, сладчайшей меда и сота Божіей Правды и истины, и чувствую особливую мою къ ней природу. УбНЬгалъ, убе­гаю и убвжалъ, за предводительствомъ Господа моего, всвхъ житейскихъ препятствій и плотскихъ вожделѣній, дабы могъ спокойно наслаждатись въ пречистыхъ объятіяхъ краснвйшей паче всѣхъ дщерей человвческихъ сей Божіей дщери. Она мнѣ изъ непорочныхъ ложеснъ своихъ родила того чуднаго Адама, кой, какъ учитъ Павелъ, создан­ный по Бозѣ, въ правдѣ и преподобіи и истинѣ, и о коемъ Исаія: родъ же Ею кто исповѣстъ? Никогда не моту довольно надивится пророчей премудрости. Самые праздные въ ней тонкости для меня кажутся очень важными. Такъ всегда думаетъ влюбившійся. Премногіи никакова вкуса не находятъ въ сихъ словахъ: Венілминъ волкъ хищникъ, рано ястъ еще и на вечеръ даетъ пищу: очи твои на исполненіяхъ водъ... а мне они несказанную въ сердце вливаютъ сладость и веселіе, чемъ чаще ихъ отрыгая жваніе жую. Чемъ было глубочае и безлюд­нее уединеніе мое, тѣмъ щастливfce мое сожительство съ сею возлюб­ленною въ женахъ и симъ Господнимъ жребіемъ я доволенъ. Родил­ся мнѣ мужескъ полъ, совершенный и истинный человвкъ, умираю не безъ чаденъ. И въ семъ человѣкѣ похвалюся, дерзая съ Павломъ: не всуе текохъ. Се то тотъ Господень человѣкъ, о коемъ писано: не отемнѣстѣ очи ею.

Григорій. Если вамъ не нравлятся библейные укрухи, то поведемъ нашъ разговоръ другимъ образомъ. Цѣлое воскресное утро мы про­вели о томъ бесѣдою, о чемъ всегда мыслить долженствуемъ, а завтрешній день есть работный. Однакъ когда къ вечеру соберетеся, то внятнѣе побесвдуемъ о душевномъ мирѣ. Онъ всегда достоинъ на­шего вниманія, находясь всего житія нашего намѣреннымъ концомъ и пристанищеМъ.

РАЗГОВОРЪ, НАЗЫВАЕМЫЙ АЛФАВИТЪ

ИЛИ БУКВАРЬ МИРА.

Милостивому Государю,

Владимиру Степановичу Его Благородію Тевяшову.

Милостивый Государь!

Одинъ разговоръ уже къ вамъ пришелъ, вотъже нашолъ васъ и братъ перваго. Когда меня жалуете, пріймите милостиво и сего и положите братнюю сію двоицу предъ лицемъ дражайшаго вашего родителя, какъ образъ и память усерднаго моего почитанія. Въ обоихъ написано то, что говорено въ бесѣдахъ съ здѣшними пріятельми. Они жъ и бесѣдующими лицами поставленны въ обоихъ. Первый испытуетъ съ Давидомъ небесныя круги, повѣдающія славу вѣчнаго: лѣта вѣчная помянухъ..., и названъ колцомъ; а вторый, узнавъ безначалное начало, изъ не трудныхъ начатковъ, будьто изъ алфавита, Богу последовать побуждаетъ и названъ букваремъ. Премудрвйшее слово есть сіе: Гѵшді оессотбѵ. Nosce te ipsum. Узнай себе самого.

И теперь оно всѣмъ во устахъ, но не многимъ во вкусѣ 1). Думаютъ, что начальникъ слова сего былъ древнѣйшій мудрецъ«Ѳалисъ. Вѣрно. Кто что нашелъ и любитъ, тое своимъ ему быть можетъ, а

) Самая сластная ягода или зерно во устахъ не даетъ вкуса, поколь не ражжевать. Крошечное, какъ зерно, слово сіе высокой вкусъ утаило.

113

истина безначальна. Пишетъ Плутархъ, что на Аполлоновомъ, Делфійскомъ храмѣ было написано: узнай себе. Древніе египтяне слово сіе высоко почитали. Что значитъ сфинксъ—изъяснено въ первомъ разго­воре. Имя его значитъ связь или узолъ. Гаданіе сего урода утаевало ту жъ силу: узнай себе. Не развязать сего узла была смерть мучитель­ная, убійство души, лишеніе мира. Для сего египтяне онаго урода статуи поставляли по улицамъ, дабы, какъ многочисленный зеркала, вездѣ въ очи попадая, сей самонужнѣйшее знаніе утаевающій узолъ на память приводили.

Потомки ихъ были не таковы. Отнялась отъ нихъ глава муд­рости; долой пала чистая часть богочтенія; остались одни художества, съ физическими волшебствами и суеввріемъ. Монументъ, напоенный всеполезнѣйшимъ для каждаго совѣтомъ, обратился въ кумиръ, уста имущій и не глаголющій, а только улицы украшающій, и будьто источ­никъ въ лужу отродился.

Такъ и всѣ богословскія тайны превращаются въ смѣшные вздоры и суевѣрныя сказки.

Во времена Авраамскіе дѣлали сіе филистины, а нынѣ двлаютъ не вѣрующіе себе и Бога.

Въ божественномъ мракѣ Мойсейскихъ книгъ почти 20 разъ на­ходится сіе: воньми себѣ—внемли себѣ и вмвсто ключа ко всему предвручается тоже, что узнай себе.

И не дивно, что древніе египтяне, евреи и еллины высоко почи­тали слово сіе. Знать то, отъ познанія себе самого входить въ душу свѣтъ вѣдвнія Божія, а съ нимъ путь щастія мирный. Что компасъ въ кораблѣ, то Богъ въ человѣкѣ Компасная въ сердцѣ корабельномъ стрѣла есть тайный языкъ, законъ, глава, око и царство ко­рабельное.

Библіа тоже именуется стрѣлою, яко начертанная твнь вѣчнаго закона и тма Божія. Не тотъ мнб знатокъ въ кораблѣ, кто перечелъ и перемѣрилъ каюты и веревки, но кто позналъ силу и природу ко­рабля: тотъ, разумѣя компасъ, разумѣетъ путь его и всfe околичности.

А что жъ есть Богъ, если не вѣчная глава и тайный законъ въ тваряхъ? Истину сказуетъ Павелъ: законъ духовенъ есть. Законъ же сей что есть, если не владѣющая тлвніемъ господственная природа, названная у древнихъ отцовъ: ТрфоѵХюс, цбѵас хаі о«;? Трисолнечное единство и естество—сія единица всему глава, а сама безначаль­ная, ни временемъ, ни именемъ, ни мвстомъ, ни поломъ не ограниченная.

Сія то мати и отецъ отввчаетъ Мойсею, что ей имени нѣтъ. Кто (де) ищетъ моего имени, тотъ не видитъ естества моего. Имя мое и естество есть тоже: азъ есмь сый. Я тотъ, что есмь вездѣ, всегда во всемъ и не видно мене, а протчее все видно и нѣтъ того ничего.

330

Плоть ничтоже. Я—древо жизни, а другое все—тѣнь моя. И не на­прасно еллины къ обоему полу прилагали слово сіе—Ѳеб;. И не безъ толку у нѣкоторыхъ христіанъ даютъ имя мущинѣ съ мужескимъ и женское, наприМвръ: ЮзефъМаріа. Сюда то смотритъ острое Пав­ловское слово: нѣсть мужескъ полъ, ни женскъ... И такъ, не прекрас­ный Нарцыссъ, не хиромантикъ и не анатомикъ, но увидѣвшій внутрь себе главный машины пунктъ—царствіе Божіе—сей узналъ себе, нашедъ въ мертвомъ живое, во тмѣ свьтъ, какъ алмазъ въ грязи и какъ евангелская жена имперіалъ въ горничномъ ссорѣ. Радуйт ее я со мною... Сей точно узналъ челонвка и можетъ похвалиться: вѣмъ человека. Вотъ вамъ несколько знатоковъ! Авраамъ: видѣ и возрадовасл. Навинъ: виде человека стояща. Іовъ: ныне же око мое виде тя. Давидъ: возведохъ очи мои въ юру. Исаіа: виде славу Ею. Даніилъ: видехъ и се мужъ единъ. Захаріа: воздвиюхъ очи мои и видехъ, и се мужъ, и въ руце Ею... Вотъ еще дюжина! взгляньте на гору Галилею! и Апостоловъ: видевше Ею поклонишася. И Стефанъ: Се вижу небеса отверста... А какъ мудрою очи ею во главе его, такъ очи безумныхъ, на концахъ земли. Съ лица человека примѣтить можно, но не с подошвы тыи пяту мою соблюдутъ.

Сколь о многихъ можно сказать: вы кланяетесь, ею же не весте. О всѣхъ сихъ, подло ползующихъ, написано: блюсти будешь его пяту.

Вся Библіа дышетъ симъ вкусомъ: узнай себе.

Развѣ жъ Богъ въ человЬкѣ точію? никакъ! Но кто слвпъ дома, тотъ и въ гостяхъ и, не имвя самъ въ себѣ, не найдетъ и въ пищи вкуса. А тогда можно смѣло отважиться и на глубину библейную съ тѣмъ, кого слушаетъ вѣтеръ и море.

Узнать Его есть чувство премудрости, любить и слушать есть духъ вѣры и благочестія.

Руководство блаженныя натуры всей своей мудрости виною ста­вить Катонъ Цицероновъ. Но ключъ къ сему чертогу сей есть: вонъми себе.

Чемъ болѣе кто себе узнаваетъ, тѣмъ вышше восходить на Gонъ мира.

Нѣтъ легче последовать Богу, какъ въ пищи, въ дружбѣ, въ званіи. Тутъ пріобучивыйся можетъ подняться и на крутыя мЬста,

331

поколь сбудется: положу стропотная ихъ въ гладкая. А яжелаю вамъ итить отъ силы въ силу. Половину здѣлалъ, кто хорошо макаль.

Окончу рвчь любезнаго моего Ѳалиса словомъ: Архѵ fotibnm млі сеХо; тсоівТ веб;. Началомъ и концомъ во всемъ тебѣ будь Богъ, и пребуду, милостивый государь, Вашего Благородія нижайпгій слуга, любитель священный библіи, Грйгорій Сковорода. 1775 года, генваря і дня, въ Липцахъ.

Азъ есмь Af и Q. Апокал. Слыши Израилю, воньми себѣ, внемли себѣ. Мойсей. Себе знающіи премудры суть. Притч. Аще не увѣси самую тебе... изыиди. Пѣснь ігвсней. Узнай себе самаго. Ѳалисъ.

ДРУЖЕСКИ РАЗГОВОРЪ О ДУШЕВНОМЪ МИ£Ѣ.

Лица: АѳаиасіЙ, Яковъ, Лонгинъ, Ермолай, Григорій.

Григорій. Слава Богу! собралась наша бесѣда. Что слышно? нѣтъ ли вѣстей?

Яиовъ. Вчерась здвлался пожаръ. Довелось быть въ гостяхъ и напасть на шайку учоныхъ. Лонгинъ. Былъ ли пожаръ?

Яковъ. При бутылкахъ и стаканахъ ужасный загорѣлся дыспутъ. Иной величалъ механику; иной превозносилъ химію; иной ублажалъ геометрію; иной пришивалъ человѣческое щастіе врачебной наукѣ; иной похвальными пѣсньми вѣнчалъ исторію; иной возвышать грам­матику съ языками; иной политику съ обращеніемъ. Потомъ былъ споръ, кая пища здоровѣе, кое вино полезнѣе. Наконецъ самый пламень загудѣлъ о причинѣ, погубившей республику Аѳинейскую, плодородную мать ученыхъ людей. Много врали и о богинѣ Минер­ве, которой посвященъ былъ городъ Аѳинскій. Однакъ я не могъ ничего понять и, не знаю почему, никакова вкуса не чувствовалъ. А въ любезной моей книжечкѣ, которую всегда съ собою ношу, недавно начиталъ, что щастіе ни отъ наукъ, ни отъ чиновъ, ни отъ богатства, но единственно зависитъ оттуду, чтобъ охотно от­даться на волю Божію. Сіе одно можетъ вспокоить душу.

Григорій. Какъ прозываются тѣ учоныя?

Яиовъ. Первой Навалъ, второй Сомнасъ, третей Пиѳиковъ, люди славноучоные, а протчихъ не знаю.

О С Н О В А Н I Е.

331

Григорій. Какъ же ты не могъ ничего понять?

Яковъ. Сему я и самъ дивлюсь. Одно только то знаю, что слу­шать ихъ вовся меня не позывало.

Григорій. Развѣ они о Минервв говорили безъ Минервы? Такъ побесѣдуемъ же сами о драгоцѣннѣйшемъ нашемъ мирѣ безспорно и дружелюбно. Раскусимъ несколько слово сіе: отдаться въ волю Божію. А премилосердная мать наша блаженная натура насъ любителей своихъ не оставить, руководствуя нашу всю бесѣду. Вспомните сказанное мною слово сіе: чемъ кто согласнѣе съ Богомъ, тѣмъ мирнѣе и щастливѣе. Сіе то значитъ: жить по натурѣ Кто же не говоритъ сего: жить по натуре? Но сія ошибка путемъ есть всей пагубы, если кто, смвшавъ рабскую и господственную натуру въ одно тождество, вмѣсто про­зорливой или божественной избираетъ себѣ путеводительницею скот­скую и слѣпую натуру. Сіе есть родное нечестіе, невѣдвніе о Богѣ, непознаніе пути мирнаго, шествіе путемъ нещастія, ведущимъ въ цар­ство тмы, въ жилище духовъ безпокойныхъ. Самое сіе слово нещастіе оттуду родилось, что прельщенный человѣкъ, пошедшій за руководствомъ слѣпой натуры, ухватился за хвостъ, минувъ главу или тую высочайшую часть: часть моя еси Господи. Сколько жъ мы одол­жении матери нашей Библіи? Она непрестанно кладетъ намъ во уши иное высочайшее нвкое естество, называя оное началомъ, окомъ, отцомъ, сильнымъ, Господемъ, царемъ, Ангеломъ совѣта, духомъ владычнымъ, страхомъ путеведущимъ, вторымъ человвкомъ, свЬтомъ, ра­достно, веселіемъ, миромъ, и протчая. На сколькихъ мѣстахъ вопіетъ намъ: внемли себѣ, воньми себѣ крѣпцѣ, внійдите въ храмину вашу, возвратися въ домъ твой, Духъ Божій живешь въ вась, вторый человѣкь Господь съ небесе... И сіе то есть благоввстити миръ, возвѣщати щастія путь, оттворять ворота къ благоденствію, отверзать предводитель­ствующее во всемъ и не дремлющее око, дабы всеусерднѣйше всякъ, тайному мановенію блаженнаго внутрь себе духа повинуясь, могъ по­лучать наставленіе, просвѣщеніе, куражь и совершеніе въ каждомъ своемъ дѣлѣ, а. безъ его дозволенія самаго мѣлочнаго не всчинать двйствія и самаго маленькаго ступня не ступать. Щастливъ, живущій по волѣ благаго духа! Господь будетъ на всѣхъ путехъ твоихъ. Бѣдная душа, своими похотьми водимая! Путь нечестивыхъ погибнешь. Са­мое переднее крильцо и преддверіе, въводящее въ пагубу, и самая начальная замашка, будьто букварь, обучающій насъ быть супостатами Богу, есть сія:

A. Входить въ не сродную стать.

Б. Несть должность, природѣ противну.

B. Обучаться, къ чему не рожденъ.

Г. Дружить съ тѣми, къ коимъ не рожденъ.

332

Сіи дорожки есть родный несчастія путь.

Аѳанасій. А если кто къ воровству рожденъ? Григорій. Убирайся прочь! Моя рѣчь единственно точію касается до человѣколюбньгхъ душъ, до честныхъ званій и до благословенныхъ промысла трудовъ, коихъ Божій и человѣческій законъ вонъ изъ сожителства не изгонитъ, а составляютъ они плодоносный церквѣ, яснѣе сказать, общества садъ такъ, какъ часовую машину свои части. Она в то время порядочное продолжаетъ теченіе, когда каждый членъ не только добръ, но и сродную себѣ, разлившіяся по всему составу должности, часть отправляетъ. И сіе то есть быть щастливымъ, по­знать себе или свою природу, взяться за свою долю и пребывать съ частію себѣ сродною отъ всеобщей должности. Сіи должности учаспя есть благодѣяніе и услуга. И недивно, что у древнихъ римлянъ, какъ должность, такъ и благодѣяніе, означалося симъ словомъ officium. Самая добрая душа твмъ безпокойнѣе и нещастливѣе живетъ, чемъ важнейшую должность несетъ, если къ ней не рожденна. Да и какъ ей не быть нешастною, если потеряла сокровище сіе, всего мира дра­жайшее: веселіе сердца, животъ человеку и радованіе мужа, {есть то) долходенствге. Сирахъ. Какъ же не потерять, если вмѣсто услугъ, обижаетъ друзей и родственниковъ, ближнихъ и дальнихъ, однородныхъ и чужостранныхъ? Какъ не обижать, если вредъ приносить обще­ству? Какъ не повредить, если нѣтъ прямаго раченія и не утомимаго труда? Откуду же уродится трудъ, если нвтъ охоты и усердія? Гдѣ жъ возмешъ охоту безъ природы? Природа есть первоначальная всему причина и самодвижущаяся пружина. Она есть мать охоты. Охота есть ражженіе, склонность и движеніе. Охота силняе неволи, по по­словице. Она стремится къ труду и радуется имъ, какъ сыномъ сво­имъ. Трудъ есть живый и неусыпный всей машины ходъ потоль, по­коль породить совершенное дѣло, соплвтающее творцу своему вѣнецъ радости. Кратко сказать, природа запаляетъ къ двлу и укрѣпляетъ въ трудѣ, дѣлая трудъ сладкимъ. А что жъ есть природа, если не тотъ блаженный въ человѣкѣ духъ, о коемъ Богъ къ Мойсею: се Азъ посылаю Ангела моего пред лицемъ твоимъ... Воньми себе и послушай его. Не обинетсА бо, яко имя мое на немъ есть. Великое есть сіе дѣло: имя мое на немъ есть. Божіе имя и естество Его есть то же. Того ради велитъ вникнуть внутрь себе и внимать сему наставнику, ясно все нужное показующему. Сколько можно догадываться, сей есть тотъ, что сказуетъ: безъ мене не можете творити ничесоже. И сіе то есть съ Богомъ щастливо вступить въ званіе, когда человѣкъ не по своимъ прихотямъ и не почужимъ совѣтамъ, но вникнувъ въ самаго себе и внявъ живущему внутрь и зовущему его святому духу, после­дуя тайному Его мановенію, принимается и придержится той должно­

333

сти, для которой онъ въ мірѣ родился, самымъ Вышнимъ къ тому предопредѣленъ. Не везде ли присносущнаго Божія естества исполненіе? Есть онъ во всякомъ человеке, есть и въ тебе и съ тобою. Что жъ онъ дѣлаетъ? Послушай Соломона. Нетленный духъ твой во всѣхъ есть. Тѣмже заблуждающихъ обличавши и въ нихъ же согрешииш, вос­поминая учишщ да, примѣнившеся отъ злобы, вѣруютъ въ тя, Господи. Видишъ, что живущее въ тебе блаженное естество управляетъ будьто скотомъ твоею природою. Сія слѣпая натура, есть ты жъ самъ, съ прихотьми своими. И сіе то значитъ: царствіе Божіе внутрь васъ есть. Оно не ошибается и лучшимъ путемъ поведетъ тебе, разумей, къ то­му, къ чему ты рожденъ, да будешъ для себе и для братіи твоей полезнымъ, нежели чужіе советы и собственныя твоя стремленія, о коихъ написано: врат человеку домашніи ею. А теперь осмотрись; чево торопишся? Куда забвжитъ твоя необузданность? Зачѣмъ хватается за должность, не вѣдая, будешь ли въ ней щасливымъ? Какъ можно тебѣ отправить удачно, не до ея рожденному? Кто можеть подписать­ся, что хорошая сія пища будетъ въ пользу твоего желудка? Не луч­ше ль самъ 6 семъ можешъ осведомиться? Справся жъ самъ съ собою. Узнай себе. Внемли себе и послушай Господа своего. Есть въ тебѣ царь твой, отецъ и наставникъ. Воньми себе, сыщи Его и послушай Его. Онъ одинъ знаетъ, что тебе сродное; сіе есть полезное. Самъ онъ и поведетъ къ сему, зажжетъ охоту, закуражитъ къ труду, увѣнчаетъ концемъ и благословеніемъ главу твою. Пожалуй, другъ мои, не начинай ничево безъ сего царя въ жизни твоей! Чудо, что до се­ле не могутъ тебе тронуть сіи слова: ищите прежде царствія Божія. Ищи, и день, и ночь вопли: да пріидетъ царствге твое. А безъ сего наплюй на всѣ дѣла твои, сколько ни хороши они и славны. Все то для тебе худая пиша, что не сродная, хотя бы она и царьская. Ахъ! гдѣ ты мне сыщешъ человека, чтобъ, избирая стать, сказалъ: да бу­дешь воля твоя Сейто Небесный Отецъ, приводя насъ, по святой своей воли, къ тому, къ чему насъ родилъ, самъ и советами утверждаетъ сердце наше, ежеденно оные, какъ пищу, въ душу нашу по­сылая. И тогдато дело нашей должности имеетъ свое существо и силу. Если жъ постигло уже тебе царствіе Божіе, взглянь на оное и ужаснися. Проси о оставленіи долговъ твоихъ зато, что, похитивъ высочайшую власть, доселе правилъ житіемъ твоимъ, по советамъ слепой твоей натуры, не по руководству царственнаго естества. Сіе есть родное искушеніе, разумей, мученіе твое, раждаемое отъ лукаваго духа, въ скотской твоей натуре царствующаго. Не думай никто, будьто отъ нашей воли зависитъ избрать стать или должность. Владеетъ Вышній царствомъ человѣческимъ, и блаженъ сему истинному царю пбследующій. Сіето есть быть въ царствіи Божіи и въ щасливой стра

334

нѣ твердаго міра. Теперь взойшли мнѣ на умъ тоскою, скукою, го­рестью среди изобилія мучащіеся. Сіи просятъ у Бога богатства, а не удовольствія, великолѣпнаго стола, но не вкуса, мягкой постели, да не просятъ сладкаго сна, нѣжной одежды, не сердечнаго куража, чи­на, а не сладчайшія оныя кесаря Тита забавы: о други мои потерялъ я день... Ахъ другъ мой! не проси дождя, по пословицѣ: проси уро­жаю; бываетъ, что и дождь вредитъ плодоносію.

Ермолай. А я вспомнилъ тѣхъ совопросниковъ вѣка сего: «бого­словская наука къ чему она? Я, де, не священникъ и не монахъ»... Будьто не всѣмъ нужное душевное спасеніе и будьто спасеніе и спокойствіе сердечное не тоже есть.

Якоаъ. А я не могу довольно надивитись ужасному множеству грѣшащихъ противу сего тайнопишемаго божественнаго закона. Не сыщешъ столь подлой души нигдѣ, которая не рада бы хоть сево дня взойтить и на самое высокое званіе, ни мало не разсуждая о сродности своей. Сіе царствія Божія невѣжество всѣ сердца помра­чило. Безъ сумнвнія они увѣренны, будьто щастіе наше къ одному коемуто званію или статьи привязано, хотя сто разъ слышали о царствш Божіи, кое, если кто сыскалъ и повинулся, принявся за при­родное званіе, тому легко все протчее нужное присовокупляется. А безъ сего и званіе есть не званіемъ. И какъ быть можетъ званіемъ, если я къ оному не званъ вышнимъ царствомъ? Какъ же званъ, если не къ тому рожденъ? Божіе царство вездѣ присутствуете и шастіе во всякой статьи живетъ, если входишъ во оное, за руководствомъ твоего Создателя, на то самое тебе въ міръ сей произведшаго, и во сторазъ блаженнѣе пастухъ, овцы или свиньи съ природою пасущій, нежели священникъ, брань противу Бога имущій. Почему намъ столь подлымъ кажется хлѣбопашество, что всѣ онаго убѣгаемъ? Щасливъ, кто родился въ медицынѣ, къ пиктурѣ, къ архитектуре, къ книгочетству... Я ихъ благословенную, яко природную, школу (разумѣй, праздность: упражненіе) блажу и поздравляю. Радуюсь, если и самъ въ одной изъ сихъ наукъ, только бы сіе было съ Богомъ, упраж­няюсь. Но чемъ нещаснѣе земледѣлъ, если съ природою землю пашетъ? Признаюсь, други мои, предъ Богомъ и предъ вами, что въ самую сію минуту, въ которую съ вами бесвдую, брошу нынѣшнее мое статье, хотя въ немъ состарѣлся, и стану послѣднъйшимъ горшечникомъ, какъ только почувствую, что доселѣ находился въ немъ безъ природы, имѣя сродность къ скудельничеству. Повѣрьте, что съ Бо­гомъ будетъ мнѣ восто разъ и веселѣе, и удачнве лѣпить одни гли­няные сковороды, нежели писать безъ натуры. Но доселѣ чувствую, что удерживаетъ мене въ семъ состояніи нетлѣнная рука Вѣчнаго. Лобызаю оную и ей послѣдую. Презираю всѣхъ посторонныхъ со

335

вѣтниковъ безсовѣтіе. И если бы я ихъ слушалъ, давно бы здѣгался врагомъ Господеви моему. А ныні рабъ Его есмь.

Лонгинъ. Я напротивъ того съ удовольствіемъ дивлюся, коль сладокъ труждающемуся трудъ, если онъ природный. Съ коликимъ веселіемъ гонитъ зайца борзая собака! Кой восторгъ, какъ только дань сигналъ къ ловлѣ! Сколько услаждается трудомъ пчела въ собираніи меда! За медъ ея умерщвляютъ, но она трудитись не перестанетъ, поколь жива. Сладокъ ей, какъ медъ, и слаже сота трудъ. Къ нему она родилась. О Боже мой! коль сладкій самый горкій трудъ съ тобою.

Григорій. Нѣкоторый молодчикъ былъ моимъ ученикомъ. Дитина подлинно рожденъ къ человѣколюбію и дружбѣ. Рожденъ все. честное слышать и дѣлать. Но не рожденъ быть студентомъ. Съ удивленіемъ сожалѣлъ я о его остолбенвлости. Но какъ только онъ отрѣшился къ механикѣ, такъ вдругъ всѣхъ удивилъ своимъ понятіемъ безъ всякаго руководителя. Мертва совсѣмъ душа человѣческая, не отрѣшенная къ природному своему дѣлу, подобна мутной и смердящей водѣ, въ твснотѣ заключенной. Внушалъ я сіе непрестанно молодцамъ, дабы испитывали свою природу. Жалко, что заблаговремешгве отцы не печатлѣютъ сего въ сердцахъ сыновьямъ своимъ. Отсюдуто бы­ваетъ, что воинскую роту ведетъ тотъ, кто долженъ былъ сидвть въ орхестрѣ.

Аѳанасій. Какъ же наживать можно шляхетство и соблюсти грунтъ.

Григорій. Хватаешся за хвостъ, не за голову. Сказую, если хотишъ, чтобъ сынъ твой куражно и удачно отправлять должность, долженствуешь ему способствовать въ выборѣ сроднаго качествамъ его званія. Сто сродностей, сто званій, а всѣ почтенные, яко закон­ные. Развѣ не знаешъ, что грунтъ отъ честно носимыя должности, не она отъ грунта зависитъ? И не видишъ, что низкое званіе часто пріобрвтаетъ грунтъ, а вышшее теряетъ? Не смотри, что вышше и нижше, что виднѣе и не знатнѣе, богатѣе и убогшее, но смотри тое, что тебѣ сродное. Разъ уже сказано, что безъ сродности все ничто... Если кто владѣющій грунтомъ живетъ шастливо, не потому щастливъ, что владѣетъ имъ: щастіе къ грунту не привязано; самое изрядное дѣпо, безъ сродности дѣемое, теряетъ свою честь и цѣну, такъ какъ хорошая пища дѣлается гадкою, пріемлемая изъ урынала. Сіе внушаетъ предревняя старинныхъ вѣковъ пословица оная: отъ враіовъ и дары—не дары. И слаже меда сія руская притча: гдѣ былъ?—У друга. Что пилъ?—Воду, слаже непріятельскаго міоду. И подлинно, самая мѣлкая услуга есть милая и чувствительна, отъ природы, какъ отъ неисчерпаемаго родника сердечнаго, исходящая. Вспомните поселя­нина, поднесшаго пригорстью изъ источника воду проѣзжающему персидскому монарху! Вспомните, чему мы недавно смѣялись—мужичка

336

Конона рѣпищу, принесенную въ даръ Лудовику 12му, королю французскому! Сколько сіи монархи веселились грубою сею, но усердною простотою! За чемъ же окаеваешъ себе, о маловѣрная душа, когда твой отецъ небесный родилъ тебе или земледвломъ, или горшечникомъ, или бандуристомъ? За чемъ не последуешь званію его, уклоняясь въ вьшппее, но не тебѣ сродное? Конечно, не разу­меешь, что для тебе въ тысячу разъ щасливве въ сей не знатной низкости жить съ Богомъ твоимъ, нежели безъ Его находиться въ числѣ военачальниковъ или первосвященниковъ? Не ужель ты доселѣ не примвтилъ, щастіе твое гдѣ живетъ? Нѣтъ его нигде, но вездв оно есть. Пожалуй, чувствуй, что разумнымъ и добрымъ сердцамъ гаразда миляе и почтеннѣе природный и честный сапожникъ, нежели безприродный штатскій совѣгникъ. Кая польза, если имя твое въ тлбнномъ списке напечатанно, а духъ истины, сидящій и судящій во внутренностехъ твоихъ, не одобряетъ и не зритъ на лицо, но на твое сердце? Останься жъ въ природномъ твоемъ званіи, сколько оно ни подлое. Лучше тебѣ попрощаться съ огромными хоромами, съ про­странными грунтами, съ великолепными названіями, нежели растаться съ душевнымъ миромъ, здѣлавъ чрезъ сопротивленіе твое внутреннимъ себѣ непріятелемъ такъ чуднаго, сильнаго и непобѣдимаго духа, самые ливанскіе кедры стирающаго.

Нѣскольно окруховъ и крупицъ изъ языческой богословіи.

Яновъ. Позволите ли нѣчто предложить на столъ изъ языческихъ закрамовъ?

Григорій. Представь, только бы не было идоложертвенное.

Лонгинъ. Смотри, чтобъ не смердѣло духомъ, Христову благовонію противнымъ. Сіето значитъ у Павла бѣсовская трапеза.

Аѳанасій. Возможно ли, чтобъ пища не была скверная, если она отъ языческаго стола?

Ермолай. А я вѣрую, что она престанетъ быть скверною, если Господь освятить оную соблаговолить. Все то святое, что доброе. Все то доброе, что Господеви приносится. Все то Господне, духу страха Божія и царствію Его не противустоящее. Если жъ самъ Господь освятилъ, то кто дерзнетъ сквернить? Давай сюда! Я прежде всѣхъ начну кушать съ Господемъ и предъ Господемъ, ни мало не боясь Моисеева угроженія. Истина есть Господня, не бпсовская.

Яиовъ. Предлагаемое мною не точію не востаетъ противу Господа, но сверхъ того стоить за нимъ.

Лонгинъ. Развѣ жъ ты позабылъ, что всякъ, кто не противу насъ, по насъ есть, сказуетъ истина, и кто даетъ быть пророками? Еда

337

іидеевъ точію Богъ? Ей! и языковъ. Дышетъ вездѣ живущій во всѣхъ духъ Господень и блаженъ послушали его. Сіето значитъ похищен­ное у язычниковъ золото посвящать въ храмъ Господеви. И не менше Богу любезный римскій капитанъ Корнилій, какъ самый іудей, въ тайнѣ обрѣзанъ по сердцу, омыть по смыслу.

Яковъ. Мнѣ кажется, что сія божественная въ человѣкѣ сила, побуждающая его къ сродности, называлась у древнихъ египтянъ ісысъ, Isis, у еллинъ Adiqva, Athena, у римлянъ Minerva, сирѣчь Natura, природа; называлася же Геѵіо;, genius, Ангелъ природы, назывался тожъ Ѳвос—Богъ.

Афанасій. А почему называлась Минервою?

Яковъ. Не знаю, а только думаю потому, что Минерва былъ чело­ввкъ (мущина или женщина) къ тому рожденъ, чтобъ могъ для себе и для своей братьи хорошо научиться знать, гдѣ обитаетъ щастіе. Сему научившійся назывался у еллинъ Ео8аірлѵ, Eudaimon, сіе есть, хорошо знаюшій, а благополучіе Ео8аір.оѵіа, противноежъ сему Какодемонъ, Какодемоніа, а у римлянъ сей хорошо знающій, кажется, на­зывался Divini juris peritus, сіе есть, хорошо знающій Божіе право. Что же присносущное величество Божіе его именемъ означалось, сіе думаю здвлано для любви къ нему и почтенія, дабы чрезъ любезнаго человѣка имя означить вселюбезнѣйшаго, приводящаго къ щастію и таяшагося въ каждомъ человѣкѣ Божіего духа, который собственнаго имени для себе не имѣетъ и съ которымъ неразрывная была дружба Минервв. Сего духа, если кто не слушая, принимался за дѣло, о семъ у язычниковъ была пословица: invita Minerva, безъ благоволенія Минервы, а у насъ говорятъ: безъ Бога; и первѣе такъ говорено о наукахъ, потомъ о всемъ, даже о самомъ мвлочномъ дѣлѣ. Если кто безъ природы сунулся во врачебную науку, или въ музыку, говорили: іпѵііо ЛроШпе, Iratis Musis—безъ благоволенія Аполлона, безъ милости музъ, если кто обращался въ купечествѣ безъ дозволенія Меркуріева если обиталъ въ прекрасныхъ рощахъ, на поляхъ, на холмахъ и горахъ, при чистыхъ рѣкахъ и прозрачныхъ источникахъ, уединяясь въ лѣсахъ и въ шумящихъ птичьимъ пѣніемъ вертоградѣхъ, убѣгая человвческаго сожительства и брачнаго союза, но безъ Бога, говорили: безъ благословенія Діаны. Сколько должностей, столько сродностей. Сіи разныя къ различнымъ должностямъ божественныя побужденія означались у нихъ разными разныхъ человѣковъ именами, своими сродностьми прославившихся. Однакъ всв сіи дарованія, столь различныя, единъ и той же Духъ святый дѣйствуетъ такъ, какъ, напримѣръ, въ мусикійскомъ органѣ одинъ воздухъ разные чрезъ различные трубки голоса производить, или, какъ въ человѣческомъ тѣлѣ, одинъ умъ однакъ разно по разсужденію разныхъ частей дѣйствуетъ»

338

Афанасій. По моему мнѣнію, не очень погано изъ языческаго на­воза собираешь золото. Часто загребается въ горничномъ ссорѣ мо­нета царская, а родникъ здоровѣйшія воды грязью затаскивается.

Яновъ. Вить басня о исполинахъ, воздвигшихъ брань противу Бога, всѣмъ знакомая. Но она не перстомъ ли показываетъ на тѣхъ смѣлчаковъ, кои дерзновеннее и упрямЬе духу божественному сопро­тивляются, устремляясь съ отчаяннымъ упорствомъ къ великому, но совсѣмъ природѣ ихъ не благоприличному званію. Сіе сколь смердитъ богомерзостью и нечестіемъ, столь напротиву того благословенное Господемъ дѣло, будьто полная роза и благовонный ландышъ, сокро­венною дышетъ красотою. Сія красота называлась у древнихъ: Препон, Decorum. Сіе есть благолвпіе, благоприличность, всю тварь и всякое дѣло ©существующая, но ни коимъ человѣческимъ правиламъ не подле­жащая, а единственно отъ царствія Божія зависящая. И кто можетъ человѣка наставить къ тому, къ чему самъ Богъ преградилъ ему путь? Но что владѣетъ по сродности, тоежъ разумѣть должно о всѣхъ внѣшностей родахъ. Всежъ то внѣшность, что находится внѣ чело­века: грунтъ, фамйлія, чинъ и протч. Чего хочешъ ищи, но не по­теряй мира. Шляхетный списокъ внѣ тебе находится, а ты внѣ его быть можешъ щастливымъ. Онъ безъ мира ничто, а миръ безъ его есть нѣчтось, безъ чего нелзя быть щасливымъ и въ самомъ Едемскомъ рай. Развѣ чаешъ сыскать рай внѣ Бога, а Бога внѣ души твоей? Щастіе твое и миръ твой, и рай твой, и Богъ твой внутрь тебе есть. Онъ о тебѣ, въ тебѣ же находясь, промышляетъ, наставляя къ тому, что прежде всѣхъ для самого тебе есть полезное, разумѣй, честное и благоприличное. А ты смотри, чтобъ Богъ твой былъ всегда съ тобою. Будетъ же съ тобою, если ты съ нимъ будешь. А конечно будешь съ нимъ, если примирився задружишъ съ пресладкимъ симъ и бла­женнымъ духомъ. Дружба и отдаленнаго сопрягаетъ. Вражда и близь сущаго удаляетъ. Съ природою жить и съ Богомъ быть есть тоже, жизнь и дѣло есть тоже. Слыхалъ я мальчикомъ, что на европейскіе берега выбросила буря дикаго человѣка, оленьею кожею обшитаго, съ такою же лоточкою. Окружилъ сіе чудо народъ. Удивляется, соболБЗнуетъ, пріятствуетъ. Предлагаетъ нѣмому гостю разные роды изрядныя пищи, но онъ ничево не касается, сидитъ, будьто мертвъ. А, наконецъ, какъ только усмотрѣлъ предложенные плоды, тотъ часъ задрожалъ къ нимъ и воскресъ. Сей есть родный образъ вѣрныя Господеви своему души въ выборѣ званія.

Лонгинъ. Живо мнѣ представляются два человѣка, одно и тоже дѣло дѣлающіе. Но от сей души родится пріятное, а отъ той не пріятное дѣло. Сей самою ничтожною услугою веселить, а тотъ дорогимъ подаркомъ огорчаетъ. Отъ сей персоны досада, насмѣшка и са

339

мое пуганье некоторую въ себѣ утаеваетъ пріятность, а отъ другой самая ласкавость тайною дышетъ противностію. Сего хула вкуснѣе отъ того хвалы... Чудо! шило, какъ притчу говорятъ, бріетъ, а бритва не беріотъ. Что за чудо? Сіе чудо есть Божіе. Онъ одинъ тайная пружина всему сему. Все дѣйствительнымъ, все пріятнымъ, все благоприличнымъ дѣлаетъ одно только повиновеніе сокровенной его въ человѣкѣ силѣ. А противленіе святому сему вся действующему духу все уничтожаетъ. По сейто причинѣ искусный врачъ не удачно ле­чить. Знающій учитель безъ успѣху учитъ. Ученый проповѣдникъ безъ вкуса говоритъ. Съ приписыо подячій безъ правды правду пишетъ. Перевравшій Библію студентъ безъ соли вкушаетъ. Истощившій въ пиктурв вѣкъ безъ натуры подражаетъ натурѣ. Во всѣхъ сихъ всегда недостаетъ нѣчтось. Но сіе нвчтось есть всему глава и конеч­ная красота десницы Божія, всякое дѣло совершающія. Кратко прит­чею сказать: со всѣмъ телѣга кромѣ колесъ. И не безъ толку здѣлали Лаконцы. Они полезнѣйшій для общества вымыселъ, изъ устъ плутовскихъ произшедшій, отринули, а приняли изъ устъ добросердаго гражданина, который, по прошенію сейма, тое жъ самое своимъ язы­комъ высказалъ. Отсюду думаю родился у нихъ чудный сей философскій догматы "Охі jaovov атаббѵ хаХбѵ, си есть, доброта живетъ въ одной красотѣ. Отсюда у нихъ же следующая пословица: "Ojwiov ярое "ojioiov ауеі Ѳеб?—подобнаго др подобнаго ведетъ Богъ. Она учитъ, что неточію званія, но и высокостепенныя дружбы избраніе не отъ насъ, а зависитъ отъ Вышняго опредѣленія. Наше точію двло узнать себе, ис­правиться, въ какую должность и съ кѣмъ обращеніе имѣть мы ро­дились. И какъ сродность къ званію, такъ и склонность къ дружбѣ, ни куплею, ни прозьбою, ни насиліемъ не достается, но сей есть даръ Духа святаго, все по своему благоволенію раздѣляющаго; и послѣ«§ юшій благому сему духу человѣкъ каждое званіе хвалить, но прини­мается за сродное, всякому доброжелательствуетъ, но дружить съ тѣми, къ коимъ особливое Святаго Духа чувствуетъ привлеканіе. Сему вѣрному наставнику столь усердно послѣдовалъ Сократъ, что и въ самыхъ мѣлочахъ его совѣтовъ придержался. Я вамъ недавно разсказывалъ, коимъ образомъ сей мужъ, вышедъ изъ гостей, вернулся изъ переулка и пошолъ домой другою улицею, по одному только внут­реннему манію, ничево не предвидя.

Аѳанасій. А если бы не воротился, тогда что такое...?

Яновъ. Тоже что другимъ не послѣдовавшимъ. Нечаянно на встре­чу гонимое стадо свинное всѣхъ ихъ перемарало, какъ видно изъ книги Плутарховой о ангелfc хранителѣ Сократовомъ. И нельзя повѣрить, чтобъ сей мужъ, находясь въ бесѣдахъ, не по большей части бесѣдовалъ о семъ премудромъ наставникѣ и главѣ щастія. Оттуду но­

340

сится и у насъ премудрая сія пословица. Безъ Бога ни до порога, а съ Богомъ хоть за море. А когда такихъ бесвдниковъ не стало въ Аѳинахъ, тогда источникъ, напаяющій садъ общества, и родникъ муд­рости со всѣмъ сталъ затасканъ и забить стадами свинными. Стада сіи были соборища обезьянь философскихъ, кои кромѣ казистой маски (разумѣй философскую епанчу и бороду) ничево существа отъ истинныя мудрости не имѣли. Сіи растлѣніемъ спортили самое рснованіе афинскаго юношества. Оно и вздумать не могло, дабы загля­нуть внутрь себе къ божественному своему предводителю. Безпутно стремились въ слѣдъ бѣшенныхъ своихъ замысловъ, будьто олень, ко­тораго крилами бьетъ по очамъ сидящій на рогахъ его орелъ, дабы какъ можно пробраться къ знатнѣйшимъ званіямъ, нимало неразсуждая, сродны ли имъ тъ званія и будутьли обществу, а вопервыхъ, сами для себе полезными, только бы достать блистательное, хоть пу­стое оно, имя или обогатиться. Судите, коликое множество тамъ было пожаловано ословъ мулами, а муловъ «лошаками? Тогдато богочтеніе превратилося въ ядъ, въ раздоры, въ суевѣріе и лицемѣріе, правленіе въ мучительство, судейство въ хищеніе, воинство въ грабленіе, а науки—въ орудіе злобы. Симъ образомъ воинствуя противу Минервы, здѣлали себѣ защитницу свою враждебною, а республику погибельною.

Аѳанасій. Или я ошибся, или ты твою языческую дѣву Минерву не беззаконно обрѣзалъ, но такъ, какъ велитъ обрядъ обрѣзанія, дабы непорочно посвятить ее Господеви Богу нашему. Она перестаетъ быть идолослужительною, не означая впредь тлѣнную плоть и кровь, но служить являющемуся подъ именемъ, будьто подъ одѣяніемъ ея, тому, о комъ написанно: вы есте храмъ Бога жива и духъ Божій живешь въ васъ. Кратко скажу: нынъ Египетская Ісысъ и именемъ, и естествомъ есть тоже, что Павловскій Іисусъ. Вѣмъ человѣка... Но скажи мнѣ, каковы были Аѳиняне въ то время, когда Павелъ къ нимъ пришелъ— мудрые ли?

Яковъ. Еслибы ты перезналъ всѣ твои тѣлесные уды, минувъ го­лову, и отъ самаго рождества твоего, не вѣруя о пребываніи ея, можно ли почесть тебе за знатока или за изряднаго анатомика?

Аѳанасій. Фу!.. Въ то время былъ бы я самой изрядненькой чучелъ.

Яковъ. Тогда бы ты былъ родной Павловыхъ временъ Аѳинянинъ. Скажи мнѣ, кая мудрость быть можетъ въ непознавшихъ естества Божія? Одно тлѣнное естество въ сердцахъ ихъ царствовало. Зѣвали они на мірскую машину, но одну только глинку на ней видѣли. Глинку мѣряли, глинку щитали, глинку существомъ называли, такъ какъ не искусный зритель взираетъ на картину, погрузивъ свой тѣлесный взоръ въ одну красочную грязцу, но не свой умъ въ невещественный образъ носящаго краски рисунка, или какъ не грамотный, вперившій тлѣнное

341

око въ бумагу ъ въ чернило буквъ, но не разумъ въ разумвніе со­кровенный подъ буквами силы. А имъ и на умъ не всходило сіе нетлѣннаго нашего человвка чудное слово: плоть ничтоже: духъ жи­вотворить. У нихъ тое только одно было истиною, что ощупать можно. Глиняные душки тѣ ихъ—защитники. Каждое мнвнійцо—то ихъ божокъ, а каждый божокъ—то ихъ угвшенійцо. Собачою охотою чест­вовали Діану, математикою Юпитера или Діа, мореплаваніемъ Нептуна. Инаго Бога чтили оружейнымъ брязкомъ, иныхъ великолепными пи­рами и уборами и протчее. Одно точію осязаемое у нихъ было нату­рою или физикою, физика философіею, а все не осязаемое пустою фантазіею, безъ мѣстными враками, чепухою, вздоромъ, суевѣріемъ и ничтожностью. Кратко сказать, все имѣли и все разумѣли... кромѣ что, не узнавъ не физическаго, нетлъттаго Бога, съ нимъ потеряли нвчтось, разумѣй миръ душевный. А хотя чувствовали, что какъто, чтото, чемъто, тайнымъ коимъто ядомъ жжетъ и мятежитъ сердце ихъ, но оно какъ не осязаемое, такъ и презираемое было дотоль, до­коль сія искра выросла въ пожаръ не угасаемый. Бываетъ же сіе въ каждомъ, что хотя весь миръ пріобрѣсть удастся, однакъ неизглаголанными воздыханіями сердце внутрь вопіетъ о томъ, что еще чтото недостаетъ нѣчтось, и будьто странная и не натуралная у больнаго жажда не утоляется. Такъ жето здѣлалось и съ Аѳинянами. Они чув­ствовали, что вся вселенная мудрость ихъ прославляеть, коею, будьто богатыми товарами, родъ человѣческій снабдѣвали. Но при всемъ томъ принуждены внимать тайному сердечному воплю. Начали догадываться, что доселѣ не всенавсе перезнали и что, конечно, нужны еще какіято колеса для коляски. Сей недостатокъ своего хвальнаго и прехвальнаго одной только Іезекіилевскихъ колесъ вѣчности не понимающаго разума поставленнымъ монументомъ признали предъ нѣлымъ свѣтомъ. Кромѣ любезнѣйшихъ своихъ боговъ, кои всю ихъ мудрость, будьто ложные камни столпъ, почастно составляли, построили храмъ тому Богу, котораго сіянія, какъ очи, кровію играющія, солнечнаго свьта, понять и снесть не могли. Храмъ тотъ былъ съ сею надписью: не вѣдомому Богу. Павелъ нашъ между множествомъ кумирницъ сей храмъ примътивъ, ухватился за желанный поводъ къ благовъхтію. Началъ предисловіе, что Аѳинскаго шляхетства мудрость по всему видна, но что еще нѣчтось къ совершенной ихъ мудрости не достаетъ однакъ, какъ сами въ семъ благородною оною надписью признаваются. Сегожътоде вамъ благовѣствую. Сталъ странникъ сей разгребать физическій пепелъ, находить въ немъ божественную искру и тое господственное естество, кое имъ, кромѣ пепелныя натуры, понятно не было, показывать, что пепелное или глиняное естество, въ коемъ сердце ихъ обитало, есть идолъ, разумѣй, видимость и одно ни

341

что, тма и гѣнь, свидетельствующая о живой натурfc, нетлѣнньімъ словоМъ своимъ ввки сотворившей, и что сіе слово есть вторый че­ловвкъ въ перстномъ тѣлѣ нашемъ, животъ и спасеніе наше... И сіето есть благовѣстить не тлѣніе Воскресенія. Но можноль излѣчить больнаго, почитающаго себе въ здоровыхъ? Нѣтъ труднѣе, какъ впе­рить истину въ глупое, но гордое сердце. Проповѣдь Воскресенія здвлала Павла нашего буйствомъ у Аѳинянъ и игралищемъ у ихъ мудрецовъ. Отсюдато породились его рѣчи: мнящее я мудры быти объюродѣша. Гдѣ премудръ, ідѣ книжникъ?.. Вотъ сколь мудрые были Аѳиняне во время Павлово.

ГригвріЙ. Видно, что они любомудрствовали такъ, какъ медвѣдь пляшетъ, наученъ въ рожкв.

Аѳанасій. Конечно пляшетъ, по наукъ своей; и есть пословица: медведя да учатъ...

Григорій. Учатъ, но во въки ему не умѣть.

Аванасій. Почему?

Грмгорій. По тому что сіе дѣло человъчее, не медвежее. Аѳанасій. Однако же онъ пляшетъ.

Григорій. И волкъ въ басняхъ играетъ на флавтѣ козліонку.

АѳанасІЙ. А для чего не играть, если научился?

Григроій. Какой сей капелмейстеръ, таковъ твой танцмейстеръ.

Аѳанасій. Иное двло басня, а медвъдь пляшетъ действительно.

Григорій. Если ты такъ действительно кушаешъ, какъ онъ пля­шетъ, чуть ли и самъ заохотишея танцовать.

Аѳанасій. Какъ же не действительное то, что дѣло?

Грнгорій. Безъ вкуса пища, безъ очей взоръ, безъ кормила карабль, безъ толку рѣчь, безъ природы дѣло, безъ Бога жизнь есть тоже что безъ размѣра строить, безъ закроя шить, безъ рисунка пи­сать, а безъ такта плясать... Спроси жъ теперь, какъ не действитель­ное то, что двло?

Аѳанасій. Для чего жъ забавно, когда онъ танчитъ?

Григорій. Для того что смѣшно, а смѣшно затѣмъ, что не срод­но и не прилично. И такъ, нътъ безтолковѣе и вреднѣе, какъ медвежая твоя пословица. Будь волкъ поваромъ, медвъдь мясникомъ, а лошакъ подъ сѣдокомъ. Сіе дѣпо честное. Если жъ волкъ свиряетъ въ свирѣлку, медвѣдь пляшетъ, а лошакъ носить поноску, нелзя не смѣяться. Всякая безвредная неприличность смътпитъ. А когда уже сталъ волкъ пастухомъ, медвъдь монахомъ, а лошакъ совѣтникомъ, сіе не шутка, но бъда. О когдабъ мы проникнули, коль сіе обще­ству вредно! Но кто можетъ пектися о друтихъ ползѣ, презрѣвъ соб­ственную? И если для себе золъ, кому добръ будетъ? Самимъ себъ суть убійцы, борющіеся съ природою. Коликое мученіе, трудиться въ

342

не сродномъ двлѣ? Самое пиршество безъ охоты тяжелое. Напротивъ того въ природномъ неточію трудъ сладокъ, но и самая смерть пріятна. И сіято есть вина тому, что во всякомъ званіи находятся щасливые и не щасливые, спокойные и безпокойные, куражные и унилые. Запри не сроднаго въ уединеніе. Оно ему смерть. А съ приро­дою рай. Уединеніе для мене рай, вопіетъ блаженный Іеронимъ, а го­родъ темница. О уединеніе! кричитъ другой, ему подобенъ, умерщвленіе порокамъ, оживленіе добродѣтелямъ..! Для таковыхъ сердецъ са­мая внутренняя пустыня тѣмъ многолюднее, чѣмь уединешгѣе, а дѣлнѣе тѣмъ, чемь празднѣе; будьто виноградная ягода тѣмъ въ сладкой своей силѣ богатѣетъ, чѣмь варить и сокращаетъ его солнце въ полудни.

Аѳанасій. Зачемъже люди сунутся въ званія безъ природы? Григорій. Самихъ ихъ спроси. Аѳанасій. Конечно охота влечетъ ихъ.

Григорій. Конечно rfc не виноваты, коихъ принуждаютъ къ сему.

Аѳанасій. А если охота, откуду жъ имъ мучиться? Съ охотою все пріятно. А гдв охота, тамъ и природа. Охота по твоей же сказкѣ есть родная дочь природы. Какъ же..?

Григорій. О крючкотворная тварь! какъ прехитрый змій вьешся, развиваешся въ разные свертки.

Аоанасій. Пожалуй не сердись! Яко лестцы и истинны.

Григорій. Хорошо: выслушай же прежде басеньку.

Басня о котахь.

Котъ изъ пчельника, по давней знаемости, пришолъ въ деревню, къ своему товарищу и принять великолѣпно. Удивлялся во время ужи­на изобилію. Богъ мнѣ далъ должность, сказалъ хозяинъ. Она при­носить на домъ мой въ сутки по 20ти тушь самыхъ добрыхъ мышей. Смвю сказать, что я въ деревнѣ великимъ Катономъ. Для тогото я пришолъ повидаться съ вами, говорилъ гость, и осведомиться о щастіи вашемъ, притомъ и ловлею позабавиться. Слышно, что у васъ хорошіе появились крысы. Послѣ ужина легли спать. Хозяинъ во снѣ сталъ кричать и разбудилъ гостя. Конечно, вамъ страшное нѣчто во снѣ явилось. Охъ, братецъ! Казалось, будьто я утопъ въ самой безднъ, а я ловлею веселился; казалось, будьто поймалъ самую чистую сибир­скую крысу. Гость опять уснулъ, выспался и проснулся. Услышаль воздыхающаго хазяина. Господинъ Катонъ! Ужель вы выспались? Нѣтъ; я послъ соннаго страшилища не спалъ. Ба! а для чего? Такая моя натура, что, разъ проснувшись, уснуть больше не могу. Что за при­чина? Тутъ есть тайна... Ахъ другъ мой! Не знаешъ, что я обовязался быть рыболовомъ для всѣхъ котовъ въ семъ селеніи. Ужасно мене

343

безпокоить, когда вспомню лотку, мрежу, воду... Зачемъ же ты взял­ся за рыболовство? Какъ же братецъ? Безъ пропитанія въ свѣтѣ не проживешъ. Сверхъ того и самъ я къ рыбѣ великій охотникъ. Гость, пошатавъ головою, сказалъ: о государь! Не знаю, въ коей силfe по­нимаешь имя сіе: Богъ. Но естли бы ты придержался твоей природы, которую безвинно обвиняешь, былъ бы горазда одною въ сутки ту­шею доволнѣе. Прощай съ твоимъ щастіемъ! Моя нищета лучше—и возвратился въ свой лЬсокъ. Отсюду родилась причта сія: cotus amat pisces simul odit flumen aquarum. Котъ охотникъ къ рыбѣ, да воды боится. Сіе нещастіе постигаетъ всѣхъ охотниковъ не къ званію, но къ доходамъ. Не нещастное ли разсужденіе—любить отъ хазяина платежъ, а виноградъ копать не быть охотникомъ. Конечно, тотъ не охотникъ, кто не природный. Природному охотнику больше веселія приносить самая ловля и трудъ, нежели поставленный на столъ жа­реный заецъ. На искусной живописи картину смотрѣть всякому мило, но въ пиктурѣ одинъ тотъ охотникъ, кто любить день и ночь погру­жать мысли свои въ мысли ея, примѣчая пропорцію, написывая и под­ражая натурѣ. Никто не пожнетъ твердой славы отъ коего либо ху­дожества, если около онаго трудиться не почтетъ за сладчайшее са­мую славу превосходящее увеселеніе. А тотъ уже самый вѣрный другъ званію своему, если и самая доходовъ убиль, нищета, хула, гоненіе любви его угасить не можетъ. Многіе, призрѣвъ природу, избираютъ для себе ремесло самое модное и прибыльное, но вовся обманиваются. Прибыль не есть увеселеніе, но исполненіе нужности тѣлесныя, а если увеселеніе, то не внутреннее; родное же увеселеніе сердечное обитаетъ въ дѣланіи сродномъ. Тбмъ оно слаже, чемъ сроднѣе. Если бы блаженство въ изобиліи жило, то мало ли изобильныхъ? Но равнодушныхъ и куражныхъ скудно. Изобиліемъ снабдѣвается одно то­чно гвло, а душу веселить сродное дѣланіе. Сіято есть зала сладчайшаго ея пиршества. Тутъто она, будьто хитрая машина, въ полномъ своемъ ходу обращаясь, радуется и, находясь при одномъ ржаномъ хлѣбѣ и водѣ, царскимъ чертогамъ не завидитъ.

Картина изображеннаго бѣса, называема го грусть, тоска, скука.

Если же отнять отъ нея сродное дѣйствіе, тогдато ей смертная мука. Грустить и мятется, будьто пчела, запертая въ горницѣ, а солнечный свѣтлѣйшій лучь, окошка окружающій, зоветъ ее на цвѣгоносные лу­га. Сія мука лишаетъ душу здравія, разумѣй мира, отнимаетъ куражъ и приводить вь разслабленіе. Тогда она ничемъ не доволна. Мерзить и состояніемъ, и селеніемъ, гдѣ находится. Гнусны кажутся сосѣды, не вкусны забавы, постылые разговоры, непріятны горничныя стѣны, не милы всъ домашніе, ночь скучна, а день досадный, лѣтомъ зиму, а

344

зимою хвалитъ лѣто, нравятся прошедшіе, Авраамскіе вѣка или Сатурновы, хотѣлось бы возратиться изъ старости въ младость, изъ мла­дости въ отрочество, изъ отрочества въ мужество, хулить народъ свой и своея страны обычаи, порочить натуру, ропщетъ на Бога и са­ма на себе гнѣвается; тое одно сладкое, что не возможное, вожделен­ное, что минувшее, завидное, что отдаленное; тамъ только хорошо, гдѣ ея и тогда, когда ея нѣтъ. Больному всякая пища горька, услуга противна, а посгвль жостка. Жить не можетъ и умереть не хочетъ. Млось у врачей есть предводительницею всвмъ телѣснымъ болѣзнямъ и возмущеніямъ. А душевное не удоволствіе дверь есть всѣмъ сердечнымъ страстямъ и внутреннымъ обуреваніямъ. Невидвнъ воздухъ, пѣнящій море, не видна и скука, волнующая душу; невидна—и мучить, мучить—и невидна. Она есть духъ мучительный, мысль нечистая, бу­ря лютая. Ламлетъ все и возмущаетъ, лвтаетъ и садится на позлащенныхъ крышахъ, проницаетъ сквозь свѣтлые чертоги, присвдитъ престоламъ сильныхъ, нападаетъ на воинскіе станы, достаетъ въ корабляхъ, находить въ Канарскихъ островахъ, внедряется въ глубокую пустыню, гнѣздится въ душевной точкѣ...

Вить тоска вездѣ лѣтаетъ

На земли и на водѣ;

Сей духъ молній всѣхъ быстряе,

Можетъ насъ сыскать вездѣ. Единъ вышній Отецъ бурю сію въ тишину обратить, управить къ гавани и душу сроднымъ дѣланіемъ, будьто броздами и уздою буй­ную скотину, удержать можетъ.

Аѳанасій. О братецъ! странное влагаешь во уши мои... А народъ скуку нивочто ставить и къ прогнанію сего непріятеля за чрезъ чурь довольное оружіе почитаетъ деньгу, вино, сады, музыку, шутки, карты, проездки...

Григорій. О другъ мой! Не ничто есть то, что возрастаетъ въ ве­ликое. Не почитай малымъ тое, что ведетъ за собою не мѣлкое. Ма­лая въ кораблѣ скважина впущаетъ внутрь страшную стечь. Не думай, что невидное и безсильное есть тоже. А народъ, одно то за суще­ство почитая, что въ кулакъ схватить можетъ, тамъ боится, гдѣ нѣгь страха и напротивъ того. Вексель не бумагою и чернилами страшенъ, но утаенною тамъ обовязательностію. Бомба не чугуномъ опасна, но порохомъ или утаеннымъ въ порохѣ огнемъ. Все невидное сильняе есть всего виднаго и отъ невиднаго зависить видное. Скука у древнихъ христіанскихъ писателей названа бѣсомъ унынія. Чего сія ожив­шая искра не дѣлаетъ? Все въ трескъ и мятежь обращаетъ, вводить въ душу все нечистыхъ духовъ, ехиднино порожденіе. Гризущая мысль не червь ли неусыпающій и не ехидна ли есть? Палящая печаль или

345

зависть не лютый ли духъ есть и не лютая ли мысль? А мысль злая не тайный ли и лютый есть языкъ, о коемъ сынъ Сираховъ: зубы его зубы льеовы, убивающіи душу. Сіе столь тяжело, что лучше душа изволяетъ не сродное и вредное брѣдить, нежели быть отъ природнаго двла упражненною. Отсюду всѣхъ безобразныхъ дѣлъ страшилища и саморучные себе убійства. А когда апостолъ Іаковъ сказуетъ, что маленькая частица языкъ, но, будьто кормило кораблемъ, цѣлымъ владѣетъ тѣломъ, такъ не мысль ли движетъ и правитъ тѣломъ? Мел­кая язычная частица есть одна видимая тѣнь и будьто шумящій воздухомъ часобойный колокольчикъ, а самая пружина и существо есть мысль. Мысль есть невидная глава языка, сѣмя дѣлу, корень тѣлу. Мысль есть языкъ не молчный, неослабная пружина, движимость не­прерывная, движущая и носящая на себѣ, будьто обетшающую ризу, тлѣнную тѣлесную грязь, прильнувшую къ своей мысли и ищезающую, какъ тѣнь при яблонѣ. Видишъ ли, другъ мой Аѳанасій, что невидное силняе есть всего виднаго и отъ невиднаго зависить видное. Къ сему хору прищалкиваетъ и Іереміа, называя человѣкомъ не тѣлесный видъ, но сердце, яко не исчерпаемое сокровище мысленныхъ таинъ. Глубоко сердце человѣку... и человѣкъ есть... глав. і.у. Если сердечное око сѣмя злое, тогда все тѣло злое, всякое двло приносить плоды горести. Горестному источнику грусные поточки.

Аѳанасій. Ты заврался дружище... Я слыхалъ и увѣренъ, что Іереміино слово касается до Библіи. Въ ней тлвнь образовъ подобна тѣлу, а сокровенное во образахъ Божіе вѣдѣніе подобное утаеннымъ въ тѣлѣ сердечнымъ мыслямъ. Яснѣе пересказать слово его такъ. Библія есть будьто одинъ человвкъ или Адамъ. Глинку и тѣло его всякъ видитъ, а сердце закрыто и духъ жизни въ немъ не виденъ. Сіе тожъ есть, что у Павла: кто разумѣ умъ Господень?

Григорій. Узнай же прежде самаго себе, тогда узнаешъ и Адама съ Евою. Развѣ нельзя мнѣ библейнаго слова рѣчь приточить къ чело­веку, когда вся Библія уподобляется человвку Для тогото, сирѣчь, здѣлалъ пророкъ человѣка образомъ двоестественныя библіи, что одно въ немъ есть видное, второе невидное, такъ какъ сердце морское или тончайшая вода въ облацѣ, изъ моря исходящемъ.

Аѳанасій. По крайней мѣрѣ ты, братецъ, не туда завхалъ. Ѣхалъ въ Казань: заѣхалъ въ Рязань, Теченіе нашей рѣчи было о природныхъ упражненіяхъ, о веселіи и мирѣ, а теперь дѣло дошло до сокровищъ мысленныхъ; потомъ докотимся до сокровищъ снѣжныхъ, что въ Іовѣ...

Григорій. Пожалуй не печалься! не очень въ сторону заѣхали. Веселіе и радость не далече отъ сердца, а сердце всегда при своихъ мысляхъ, какъ источникъ при своемъ токѣ.

346

Аѳаласій. Ну! добро быть такъ. Скажи же мнѣ: для чего иной сроднве къ нижшей должности и къ подлѣйшему ремеслу?

Григоргй. А ты мнѣ скажи: для чего иному пища простая здоровье? Аѳанасій. Конечно, для того, что сроднѣе.

Григорій. Такъ и сроднве иной къ подлѣйшему ремеслу для того, что для его оно полезнfee.

Аѳанасій. Для чего же, скажи мнѣ, и почему полезнее?

Григорій. Потому что куражнѣе, забавнѣе и веселѣе.

Аѳанасій. Ты мнѣ только скажи, почему веселѣе?

Григорій. Потому что съ Богомъ, а безъ Бога ничто не веселитъ. О чудный ты вопросникъ... Вить когда сродно, тогда и съ Богомъ. Чево жъ тебѣ далве спрашивать? Довольно точію спросить, сродно ли, сирѣчь, хощетъ ли Богъ. Воля Божія есть то верхъ и законъ законовъ; не ходи далѣе... А ты спрашиваешь, почему сродно, сирѣчь, почему такъ Богъ хощетъ. А если долженъ онъ тебѣ дать отчетъ въ дѣлахъ своихъ, спроси Его и требуй въ отвѣтъ: почему онъ землю и воду здѣлалъ преклонными долой, стремительными выспрь, для чего огнь все снѣдаетъ кромѣ вѵссона или каменнаго льна обратить въ пепелъ не родился, почему малая рыба, названная у римлянъ Remora, имветъ сродность удержать стремленіе корабля, прильнувши къ его брюху, почему природа делфинова любитъ горячо человека, но зміина ненавидитъ, а львиная трепещетъ поющаго пѣтуха... Природа и сродность значитъ врожденное Божіе благоволеніе и тайный Его за­конъ, всю тварь управляющій—знать то, что есть подобіе въ душѣ и въ томъ дѣлѣ, къ которому она стремится, каковое равенство между другомъ и другомъ, а сходство между пищею и желудкомъ. Подобное течешь къ подобному. Царствіе Божіе и природа Его внутрь твари есть. Никого Онъ не обижаетъ, вливая законъ сродностей. Одинъ къ одному, другой къ другому, сотый къ сотому, хотя къ подлому званію или ремеслу, но не къ безчестному, а для его забавному и полезному, если устремляется съ Богомъ, щасливъ. Что бы тогда было, когда бы Богъ блаженство наше заключилъ въ одномъ коемълибо званіи? Тогда бы щастіе ограниченно было тѣснотою одной стороны и одного только времени. Тогда могъ ли Богъ въ одной странѣ и въ одномъ времени помѣстить весь родъ человѣческій, когда каждому щастіе нужно? Возможноль, t чтобъ въ одномъ родѣ пищи или въ двухъ заключилося здравіе? Всемірная Божія економія безчисленную тварь и дыханіе троихъ точію жребіевъ пищею пропитать можетъ ли? Все то одно не можно и безполезно. Если было полезно, было бы и можно. А не могти безполезнаго здѣлать—сіе есть неизреченная сила Его и власть. Сколь же теперь премудро дѣлается, что одной твари бываетъ ядомъ и смертію, тое жъ для другой ядыо и здравіемъ.

347

Сколько родовъ твари, столько родовъ пищи, и всякое дыханіе имѣетъ внутренний позывъ къ сродной себѣ. Когда же Отецъ нашъ не­бесный столько радитъ о тѣхъ, тогда о дуигв много больше.

Аѳанасій. Трудно узнать свою природу, а чужую познать и того труднѣе. Узнаешъ—да поздно. Черепаха ошибку почувствовала, какъ начала летѣть.

Григорій. Не поминай мнѣ трудности въ нужномъ дѣлѣ, нельзя никакъ, чтобъ натура нужное здѣлала труднымъ. Не нужно, сирвчь, не полезно, а тЬмъто и трудно летѣть черепахѣ, но не соколу. Трудно, де, узнатьѵ. Да гдв жъ тотъ, кто охотникъ узнать? Сложившему кри­ла трудно летѣть и самому орлу. Знаешъ ли, что землемѣры узнаваютъ высоту превысокаго фарійскаго терема изъ одной его тѣни. Всякая тайна имѣетъ свою обличительную тѣнь. Трудно распознать между дружескимъ и ласкателскимъ сердцемъ, но наружная тѣнь, будьто изъяснительное штекло, и самые сердечные закоулки ставитъ въ виду острымъ блюстителямъ. Смотри, когда мальчикъ, здѣлавъ для игрушки воловый яремъ, налагаетъ оный щенкамъ или котикамъ, не сія ли есть тѣнь хлвбопашескія въ немъ души и не позывъ ли къ земледѣланію?... Если припоясуетъ саблю, не аппетитъ ли къ воинству?... Когда трехлѣтній отрокъ самовольною наслышкою перенимаетъ божественныя пѣсни, любитъ заглядать въ священныя книги, перекидать листы, смотрѣть то на таинственныхъ образовъ картины, то на буквы, не сіе ли обличаетъ тайную искру природы родившія и зовущія его его въ упражненіе богословское? Невидимая его сила въ насъ и бо­жество безпритворными сими твореніями разумѣваема, ясно изобра­жается. Зачемъ же блаженство ограничивать въ одномъ житія родѣ или въ двоихъ? Богъ вездѣ есть и щастіе во всякомъ состояніи, если съ Богомъ во оное входитъ. Нужно только узнать себе, куда кто рожденъ. Лучше быть натуральнымъ котомъ, нежель съ ослиною при­родою львомъ. Гоняться въ званіи за доходами есть не ложный знакъ не сродности. Не лишишся доходовъ, естли будетъ въ тебѣ царствіе Божіе въ силѣ своей. Не чудно ли, что одинъ въ изобиліи скуденъ, а другой въ скудости доволенъ? Видно, что природа больше прилалагаетъ хитрости, вылѣпливая фигуру мурашкину, нежели слонову, и дивнѣйшій царствія Божія промыслъ можно видѣть въ пчельныхъ рояхъ, нежели въ овечьихъ и воловыхъ стадахъ. Богъ богатому подо­бенъ фонтану, наполняющему различные сосуды, по ихъ вмѣстности. Надъ фонтаномъ надпись: не равное всѣмъ равенство. Льются изъ раз­ныхъ трубокъ разные токи въ разные сосуды, въ кругъ фонтана стоя­ние. Меныпій сосудъ менѣе имѣетъ, но въ томъ равенъ есть боль

Примѣты нѣкіихъ сродностей.

348

шему, что равно есть полный. И что глупѣе, какъ равное равенство, которое глупцы въ міръ ввесть всуе покушаются? Куда глупое все то, что противно блаженной натурѣ?... Боимся голода, не помня, что гаразда множайшіе умираютъ изъ пресыщенія. Глупая грусть сама не знаетъ,» чего желаетъ. Самое пресыщеніе не отъ скуки ли? Лучше умереть, нежель всю жизнь тосковать въ несродностяхъ. Несродность всякія праздности есть тяжелве. И легоче не ползать, нежели лвтать для черепахи. Не ползая, лишается точію сродныя забавы, а лѣтая станетъ, сверхъ того подъ не сроднымъ бременемъ.

Яковъ. Слушай, Аѳанасій! Слыхалъ ли ты басню о дворовомъ псу и ослѣ, что...?

Аоанасій. Да! довольно мы третьяго дни смѣялись, какъ онъ, за­видуя собачьимъ ласкавостямъ, спятился копытами на брюхо хо­зяину. Какъ черепахѣ не бывать орломъ, такъ ослу придворнымъ человѣкомъ.

Ермолай. А скажи, которую награду получилъ оселъ, встрѣтившій хозяина придворною ласковостью?

Аѳанасій. Тую, что служитель, снявшій съ королевскаго платья, въ присудствіи блоху.

Лонгинъ. Таковыхъ всѣхъ точный есть гербъ обезьяна. Дивно, что они ее не вырѣжутъ на своихъ печатяхъ. На печати Августа короля была сила: festina lente. Поспѣшай съ совѣтомъ. А на ихъ печать пристало слово: дерзай хоть не къ стати. Общій нашъ другъ (вы знаете, кто мнѣ въ умѣ) описалъ басню о козліонкѣ и о свиряющемъ волкѣ, приточивъ къ ней следующее наставленіе: tu nihil invita dices faciesque Minerva, сирѣчь, не говори и не дѣлай ничего, безъ благоволенія Минервы. Довелось у его спросить, что значитъ древняя посло­вица: безъ блаюволеніл Минервы. ОтвЬчалъ: не пялься къ тому, что не дано отъ природы. Безъ Бога, знаешъ, нельзя и до порога; если не рожденъ, не суйся въ книгочетство. Ахъ! многіе черезъ то въ вѣчную пали муку. Не многихъ мати породила къ школѣ. Хочешъ ли блаженъ быть? Будь довеленъ долею твоей природы. Самая его аффабулація, вотъ она: tu nihil invita dices faciesve Minerva: dua natura negat, scilicet illa fuge. Si non es natus musis, fuge discere musas. Heu! multos perdit fistula docta viros. Paucos justa parens musis natura creavit. Essene vis felix? sorte quiesce tua. Изрядно великая Россія говоритъ: за Боіомъ пойдешь, добрый путь найдешь. Видно, что усердно послѣдовать Богу есть сладчайшій источникъ мира, щастія и мудрости. Да знаетъ же всякъ свою природу и да искушаетъ, что есть блаіоуюдно Богу. Общество есть тоже, что машина. Въ ней замѣшателство бы­ваетъ тогда, когда ея части отступаюсь отъ того, къ чему оныя сво­имъ хитрецомъ здѣланны.

135

Сродность къ хлѣбопашеству.

Слушай, Аѳанасій! Скажи жъ теперь, кой ты звѣрокъ, что за птич­ка, и чемъ рожденъ?... Мнѣ кажется, ты рожденъ къ земледѣлству?

Аѳанасій. Правда, что я сады, поля, лѣса люблю по природѣ, но отецъ мой есть точный земледвлъ.

Лонгинъ. Слава Богу! Ты къ сему родился за тѣмъ, что иные къ иному; а они рожденны къ другому потому, что ты къ сему. Божіе сіе царство есть: не спорь же. Прибирайся пахать землю, заготовлять пищу для людей и скотовъ, водить стада, или пчелы, или что твой въ тебѣ Господь повелитъ. Небойся: самый в дѣланіи твоемъ трудъ будетъ для тебѣ сладчайшій, нежели воздухъ благовонный, чистые водъ по­токи, птицъ пѣніе, нежели и самые трудовъ твоихъ плоды. Сего ожидаетъ отъ тебе отечество твое. Если жъ не повинешся Господеви, знай, что грусть загрызетъ душу твою среди позлащенныхъ палатъ и запла­чешь, вспомнивъ поля зеленыя. Рано скажешь, когда тотъ день пройдетъ, а въ вечерь скажешь, когда тотъ разсвѣтъ будетъ. Или скажу тебѣ Мойсейскими словами: будетъ животъ твой висящъ предъ очима твоима и убоишсл во дни и въ нощи и не будеши вѣры яти житію твоему. За утра речеши, како будетъ вечеръ и въ вечеръ речеши, како будетъ утро, отъ страха сердца твоею, им же убоишися, и отъ видѣній очесъ твоихъ, ими же узриши. Сіе то есть, жить въ тѣлесномъ изобиліи, а лишиться душевнаго утѣшенія, имѣть Господа своего, висяща надъ очима твоима и не покрывающаго, будьто гнѣздо и птенцы своя, но біющаго по сердечнымъ зеницамъ, какъ орелъ еленя, сидящій на рогахъ его.

Аоанасій. Уже вы другой разъ воспоминаете орла съ вашимъ оленемъ.

Лонгинъ. Довелось читать, что орелъ, оленя на пищу убить намѣревая, прежде качается по пѣску, чтобъ зассорить крила, потомъ взлетуетъ на оленя и, сидя на рогахъ, бьетъ крилами по очамъ, поколь ударами то пвскомъ обезъочитъ. А слѣпой олень быстрѣе стрѣлы по холмамъ стремится и, взбѣжавши на стремины, падаетъ въ бездну и разбивается. Блаженны слышащіи слово Божіе и хранящіи е. Другъ мой, Афанасій!...

Сродность къ воинству.

... Можетъ быть ты воиномъ родился?

Аоанасій. Не хочу... Я не воинъ. Я законникъ. Гражданскіе законы знать то мое дѣло.

Яковъ. Дай Богъ вамъ знать законы да и вкусъ чувствовать. Тать крадетъ, однакъ знаетъ законъ: не укради.

349

Ермолай. Что до меня надлежитъ, куда мнѣ милъ всякъ человѣкъ въ сродности своей! Не могу довольно насладиться позоромъ, когда онъ дѣйствуетъ. И его дѣйствіе, какъ смирна, издаетъ благовоніе. И воиномъ кто рожденъ, дерзай, вооружайся: съ природою скоро на­учится. Защищай земледѣльство и купечество отъ внутренныхъ гра­бителей и внѣшнихъ непріятелей. Тутъ твое щастіе и увеселеніе. Бе­реги званіе, какъ око. Что слаже природному воину, какъ воинское дѣло. Закалать обиду, защищать страждущую и безъоружную невин­ность, заступать общества основаніе правду—сей есть его пресладкій завтрикъ, обѣдъ и ужинъ. Не бойся! Съ Богомъ легко тебѣ будетъ несть голодъ, жажду, холодъ, жаръ, безсонницу, кровокаплющія раны и самый страхъ смертный и горазда легоче, нежели безъ Его против­ное сему, да уразумѣешъ, сколь сильная природа. Сіе воинское горе съ Богомъ тебѣ будетъ во сто разъ пріятнѣе ранговъ и доходовъ тво­ихъ. Рангъ носить можетъ всякъ, но дѣло дѣйствительно дѣлаетъ одинъ тотъ, кто природный. Дѣло и безъ ранга дѣломъ, но рангъ безъ дѣла ничто, а дѣло безъ Бога. Если жъ званіе Божіе презрѣвъ, пойдешъ въ слѣдъ своихъ прихотей и постороннихъ совѣтниковъ, не забудь проститься на вѣкъ со всвмъ утвшеніемъ, хотя бы ты схоро­нился въ porfe изобилія; не бойся умереть по тѣлу: станешъ всеми­нутно терпѣть душевную смерть. Отнять отъ души сродное дѣланіе значитъ ее лишить живности своей. Сія смерть есть люта. Знаю, что щадишъ тѣло, но убиваешъ душу, а сія замѣна есть худа. Не понимаю, къ чему имѣть мечъ, если не тое сѣчь, на что онъ выкованъ. И не разумѣю, къ чему носить тѣло, если щадѣть на то терять, къ чему кто имъ одѣтъ. Повѣрь, что самая Маѳусалова жизнь вся про­пала и самый есть адъ, если не истощенна на то, къ чему тебѣ Господь твой далъ оную. Коль сладкая здравія и лѣтъ трата въ главно природномъ дѣлѣ! Тогда то жизнь наша бываетъ жертвою благоуханія Господеви. Опера, книга, пѣсня и жизнь не отъ долготы, но отъ благолѣпія и доброты цѣну свою получаеть. Цѣна всему и благолѣпіе Богъ. Красота въ десницѣ твоей... Съ Богомъ краткая жизнь исполняетъ долгія лѣта, а дѣло съ нимъ есть само себѣ верховная награда.

Аѳанасій. Но что значитъ то, что говорятъ студенты?

Григорій. Правда, что наука приводить въ совершенство сродность. Но если не дана сродность, тогда наука что можетъ совершить? Наука есть практика и привычка и есть дочь натуры. Птица можетъ на­учиться лѣтать, а не черепаха. Куда мы хитры находить выласку, гдк не надобно! Удивительно, что всякая тварь послъдуетъ создателеву предводительству. Одинъ чрезъ непослушаніе человѣкъ глупомудрою дѣлается мартышкою, засмотрѣвся на слѣпую моду, не на мановеніе прозорливыя природы. Кто зоветъ въ лѣса и сады родъ соловьевъ и

350

дроздовъ, на поля жаворонковъ, а жабъ въ воды и болота? Кто ведетъ рѣчные потоки къ морю? Кто влечетъ къ магниту сталь? Кто устремляетъ дрожащій пламень выспрь? Сей есть Богъ нашъ всѣми царст­вующе и всѣмъ все домостроящій. Все то сносное, что природное, и симпатіа значитъ природную сносность, касающуюся къ дружбѣ, къ пищѣ, а паче всего къ избранію званія. Если кто щасливо живетъ въ изобиліи, не потому щасливъ, что въ изобиліи, но что въ изобиліи съ Богомъ, а безъ Бога гораздо его щасливве природный нищій. Не всѣ рождены къ изобилію. Если математикъ, медикъ или архитекторъ щасливъ, конечно, щастіе тое зависитъ отъ природы, родившія его къ тому. А безъ ея онъ бѣдная и смѣшная тварь. Съ Богомъ святымъ низкое возводится, а безъ Его низводится и высокое. Щастіе наше внутрь насъ... пускай никто не ожидаетъ щастія ни отъ высокихъ наукъ ни отъ почтенныхъ должностей ни отъ изобилія... Нѣгъ его нигдѣ. Оно зависитъ отъ сердца, сердце отъ мира, миръ отъ званія, званіе отъ Бога. Тутъ конецъ: не ходи далѣ Сей есть источникъ всякія утѣхи и царствію Его не будетъ конца.

Да умножить же Господь царствія своего благовѣстники! Да возоб­новить время, написанное у Исаіи: иже до конца не премолкнутъ, поминающе Господа. Да вострубятъ и возопіютъ тѣ, о коихъ самъ мило­стиво изволитъ спрашивать: кіи суть, иже яко облачи летятъ и яко голубы со птенцы ко мнѣі Да возсіяетъ всевожделѣннѣйшій день оный! Свѣтися! Свѣтися! Іерусалиме..! Се тма покрыетъ землю гі мракъ на языцы. На тебѣ же явится Господь. Сіи проповѣдники, какъ изъ червячковъ пчелы, рождаются изъ студентовъ. Студентъ ли ты рожденъ, смотри жъ, такъ ли оно? Ты можетъ статься червячокъ, но подлож­ный: изъ сихъ раждаются трутни. Они въ началѣ съ великимъ шумомъ ведутъ свой хоръ но, наконецъ, бываютъ постыдны и изгнанны изъ дому Божія. НЬсколько ты можетъ быть къ сему родился, но главное твое рожденіе для инаго дѣла. И какъ быть можешъ проповѣдникомъ, находясь самъ царствію Божію противникомъ? Внемли жъ себъ, испытай опасно. Осмотрись исправно, а если оно точно такъ и не тщеславіе, ни прибыль, но самъ Господь.тебе зоветъ врожденною къ сему дѣлу любовію, ступай въ слѣдъ Его и прибирайся къ званію. Оставь всѣ дѣла. Для того ты къ сему рожденъ, что другіе къ дру­гому. Бѣгай молвы, объемли уединеніе, люби нищету, цѣлуй цѣломудріе, дружи съ теривніемъ, учись священнымъ языкамъ, научись хоть одному твердо и будь въ числѣ наученныхъ для царствія Божія книжниковъ, о коихъ Христосъ: всякъ книжникъ научивыйся царствію Божгю... Вотъ для чего сіи книжники учатся языкамъ. Небойся! Го

Сродность къ богословіи.

351

лодъ, холодъ, ненависть, гоненіе, клевета, руганіе и всякій трудъ не­только сносенъ, но и сладостенъ, если ты къ сему рожденъ. Господь твой сила твоя. Сіе все здѣлаетъ тебе острѣе и крылатѣе. Устремленіе природы, будьто ключевой потокъ или пламень, быстрѣе рвется чрезъ препятствія. Привитайся съ древними языческими философами. Побесѣдуй съ отцами вселенскими. Наконецъ, пойдешъ въ землю Из­раильскую, въ самый Виѳлеемъ, въ домъ хлѣба и вина, въ священнвйшій храмъ библіи, поя съ Давидомъ: возвеселихся о рекшихъ мнѣ... Коль опасно входить въ сей чертогъ! имѣй одѣяніе. Омый руки и ноги. Потомъ садись за безсмертный столъ сей. Но берегись! Не тѣснися въ солонку съ господиномъ. Помни: не твоя плотская, но Господня есть трапеза. Сохрани тебе Богъ! Умрешъ, если будешь ѣсть кровь. 1жъ кровь и плоть Господню, а не твою. Да благо тебѣ будетъ и угодно будетъ предъ Господомъ Богомъ твоимъ. Понимай, но отъ Господа кушай, но для Господа насыщайся, но предъ Господемъ. Коль многіе жрутъ, но предъ собою, не предъ Господемъ. Не дай тебѣ Богъ вкусить отъ древа смерти! Разумѣй, яже глаголю... Премудрость Божія безспорно, что на нашихъ улицахъ и средѣ нашихъ стезь, будьто лѣствица утвержденна на земли стоитъ, но на высокихъ краяхъ и на острвйшихъ остнахъ и на горнихъ горахъ почиваетъ. Исходы ея исходы суть жи­вота гі кто взыдетъ? Единъ Господь уготоѳляетъ хотѣнге. Коль о мно­гихъ причастникахъ можно сказать съ Іереміею: близь еси ты, Господи, устенъ ихъ, далече же отъ сердецъ ихъ. Печись прежде всего уразумѣть, что значитъ вѣра. Нѣтъ нужнѣе ея. Но знай, что нигдѣ ее не найдешъ, если не выроешь искры ея прежде внутрь себе. Узрввъ ее, вѣдай, что началъ ты соединяться съ тѣмъ: Господи, очи твои зрятъ на вѣру. И если не больше оныя въ тебв будетъ, какъ зерно горчич­ное, тогда щасливо внійдешъ въ седмистолпный домъ премудрости Божія и насладится на горнемъ мѣстѣ высокимъ умомъ божественнаго слова, плотію твоею облеченнаго, отъ Его жъ самаго научаясь. Въ тридцати лѣтѣхъ утро истины свѣтить начинаетъ. Въ сихъ лѣтѣхъ крещеніе Христово, оттвореніе небесъ, снисхожденіе Святаго Духа. И той 6ѣ яко лѣтъ тридесятъ. Въ семъ возрастѣ у жидовъ ставили во священники. Если уже призапасся хлѣбомъ Христовымъ и собылось на тебѣ износить отъ сокровища своего новая и ветхая, въ то время можешъ удѣлять друзьямъ, благодътелямъ, ближнимъ и дальнимъ. Долго самъ учись, если хочешь учить другихъ. Во всѣхъ наукахъ и художествахъ плодомъ есть правильная практика. А ты, проповѣдуя слово истины Божія, утверждай оное непорочнаго житія чудесами. Нельзя построить словомъ, если тое жъ самое разорять дкломъ. Сіе значитъ давать правила для корабельнаго строенія, а дѣлать телѣгу. Безъ свя­тости житія корабельнымъ мастеромъ, можетъ быть, можно сдѣлаться,

139

но проповѣдникомъ никакъ нельзя, развѣ мартышкою его. Начало и конецъ званію сему, природная сила его и печать есть страхъ Божій, всю нечистоту изгонящій. Сей есть даръ Божій и ключь данный отъ Господа. Онъ одинъ отверзаетъ входъ въ домъ Давидовъ и въ rfc библійныя внутренности: въ сокровищахъ спасеніе наше. И отверзетъ— и не будетъ затворяюіцаго, и затворитъ—и не будетъ отверзающаю. Всегда бываетъ скудное число охотниковъ къ Божіей истине. Сіе да приводить тебе не въ негодованіе, но въ сожалѣніе. Берегись сребролюбія. Помни, что туне пріялъ еси. Весь твой трудъ ничтоже есть въ сравненіи дара сего. Кой ты мнѣ богословъ, если сребролюбецъ? Не думай, что до иныхъ касается слово сіе, кромfe тебѣ: воззрите на птицы небесных... Пускай другіе собираютъ, а твоя часть будь Господь. Имѣя пищу и одѣяніе, тутъ все твое довольство гвлесное. Богатѣй и соби­рай день отъ дня богатство славы Божія. Всѣхъ отщстихся, говори съ Павломъ, да Христа пріобрлщу. Авосьлибо достигнешь въ силу совершеннаго воскресенія мертвыхъ, въ землю обѣтованную, въ льто Господне пріятное, и въ 50 лѣтъ житія твоего получишь всеобщее отъ всѣхъ твоихъ души и тѣла твоего долговъ разрѣшеніе и полное просвѣщеніе тебѣ и ближнему твоему.

Аѳанасій. Приказное дѣло подлинно трудное. А и сіе не безъ тово...

Яковъ. А я вѣрю, что самый тѣсный, жесткій и крутый путь бы­ваетъ легкимъ, если самъ Богъ указываетъ дорогу къ намѣренію. И конечно указываетъ тому, кого родилъ къ сему.

Аоанасій. Да гдв жъ онъ таковъ? Покажи хоть одного.

Яковъ. На вотъ тебѣ одинъ! Въ трудѣ и подвизѣ, во бдѣніихъ множицею, во алчбѣ и жаждѣ, въ пощеніяхъ мноіащи, въ эимѣ и на­готе... Пробѣги іію главу втораго письма къ Коринѳянамъ и задивишся природѣ его, всѣ горести услаждающей. Чего не терпитъ воинъ или купецъ? Не сыщешь дня безъ тмы и свѣта, а года безъ зимы и теплоты. Не найдешь и состоянія, чтобъ оное изъ горести и сладости не было смкпенное. Такъ весь міръ стоить. Противное противному способствуете Сладость есть наградою горести, но горесть мати сла­дости. Кто хощетъ пожинать сладость, да любить прежде горесть: и уродится сладость, а любитъ природный.

Аѳанасій. Сказуютъ, въ Норвегіи день безъ тмы и свѣта бываетъ.

Лонгинъ. Кто жъ былъ природнѣе какъ сей? Азъ на сіе родихся, да свидетельствую истину. Утруженъ отъ пути, сидить при источ­ник и голоденъ и жажденъ. 12 часовъ у нихъ въ день щиталось. Уже велось около полудня. Бѣ яко часъ шестый. Не было съ кѣмъ завесть бесѣду о царствіи Божіи. Пришла жена за водою. Вотъ и

Хоръ природныхъ благовѣстниковъ.

353

случай! Проситъ пить не для утоленія жажды, но для заведенія бесбды. Вода стихійная подала поводъ говорить съ несмысленною же­ною о водѣ живой, о водѣ Божіей, утоляющей жажду нещастныхъ несытоетей, день и ночь душу нашу безпокоюшихъ, о коей Исаія: измыйтеся и чисты будете. Не устыдился, ни поопасался мужъ Божій со слабымъ поломъ богословствовать, авось либо приведетъ ее въ истинное изъ суевѣрія богочтеніе, ни къ полу, ни къ статью, ни къ сторонамъ, ни къ мѣстамъ, ни къ временамъ, ни къ обрядамъ, кромѣ одного сердца не привязанное, и откроетъ очи ея къ уразумѣнію естества Божія, утаеннаго въ стихіяхъ, на подобіе ключевой воды, въ земномъ сердцѣ сокрываемой, коея жаждетъ Давидъ: кто мя напоить водою? Возвратились друзья съ пищею и, зная, что онъ ничево еще не ѣлъ, просятъ, чтобъ покушалъ: Равен, яждь. Моя пища, сказалъ Учитель, есть, да сотворю волю пославшаго мя. И голоденъ, и жажденъ, и не веселъ, если не дѣлать и не говорить о томъ, къ чему Отецъ небесный Его родилъ и послалъ. Тутъ Его и пища, и питіе, и веселіе. Учитъ въ сонмищахъ, учитъ въ домахъ, учитъ на улицахъ, учитъ въ кораблѣ, учитъ на травѣ зеленой, на горахъ и вертоградахъ, и на мѣстѣ равнѣ, стоя и сидя и идый, и ночью и днемъ, въ городахъ и селахъ, въ разныхъ предѣлахъ каждаго и народъ многъ зѣло. Въ несродное себѣ дѣло не мѣшается. Учителю (просилъ Его нѣкто) поговори брату моему, чтобъ далъ мнѣ часть наслѣдія, пускай мене не обижаетъ. Онъ тебе послушаетъ... Человѣче! Кто мя постави судію или дѣлителя? Мое дѣло учить о царствіи Божіи. Каково жъ училъ? Былъ ли Богъ съ нимъ? Я закричу, возвысивъ гласъ, съ же­ною, слышавшею Его. Блаженно чрево, носившее тя... Удивлялись на­роды, яко николи же бѣ тако во Израили и никогда такъ не гово­рилъ человѣкъ: столь великая отъ устъ Его исходила пріятность.

Яковъ. Вотъ вамъ еще одинъ природный! Говоритъ Богъ къ Мои­сею: Азъ есмь сый... И посылаетъ его въ посольство, а онъ отре­кается. Молюся ти Господи, не доброрѣчивъ есмь. Диво, сколь не то­ропко принимается за должность. Зналъ онъ свои дарованія, видѣлъ въ купинѣ сіяющую истину, однакъ самъ себѣ не вѣритъ, дабы паче чаянія, принявся за не сродное, не завелъ въ безпутное народъ, а себе въ погибель. Да и какъ не опасно подрядиться показать утаеннѣйшую естества Божія истину, въвесть въ землю таковой же при­роды, развязать заплутанный въ людяхъ путь къ точному благополучія центру? Сіе значитъ испытывать себе. Можетъ статься, что рожденъ кто быть воиномъ, но пвшимъ, не коннымъ, быть хозяиномъ, но не пахать и не скотъ водить, быть купцомъ, но не золотыми торжить товарами, быть учонымъ, но не Евангелія проповѣдникомъ, пущай же и симъ, но писателемъ, не ораторомъ. И конечнобы не отважился

354

безъ сего гласа: нынѣ же иди и снійди и возведи люди. И такъ, чув­ствуя руку Божію, пошелъ за привѣгствіемъ Іофора, тестя своего. Иди здравъ. Здравіе и миръ души нашей есть послѣдовать Господу. Каковъ же былъ проповѣдникъ? Слушай самаго Бога: Почто не убояетеся глаголами на раба моею Мойсея? Не воста къ тому пророкъ во Израили, яко же Мойсей. Не отемнѣстѣ очи ею, ни истлѣста устнѣ ею.

Ермолай. Кто дерзнетъ изъ числа проповѣдниковъ исключить свѣтилника слова, чрезъ всю жизнь гласившаго сіе: покайтеся... Не былъ онъ свѣтъ, но имѣлъ и любилъ въ себе свѣтъ, свидѣтельствовалъ и ходилъ во свѣгѣ, окончавъ въ немъ и за него теченіе жизни своей. Свидетельствовать о свѣгѣ значитъ благовестить истину, правду и царствіе Божіе внутрь насъ. Проповѣдуетъ въ пустыни, благовес­тить, кому можетъ и въ селеніяхъ, сей до конца цѣломудріе возлю­бивши пустынножитель. Быетъ человѣкъ посланъ отъ Бога. Вотъ сви­детельство о сродности его, но онъ и самъ о себе признаваетъ: да явится (Христосъ) Израилеви, сею ради пріидохъ... Каковъ же проповедникъ? Самъ Господь одобряетъ. Не воста въ рожденныхъ женами болгй. Мнози о рождествѣ его возрадуются.

Яковъ. До сего рода надлежать все пророки. Иной изъ нихъ вопіетъ: бысть слово Господне ко мнѣ. Иной: бысть на мнѣ рука Гос­подня. Иной: Господь посла мя прорещи. Иной: слышахъ гласъ словесъ Ею. Иной: слухъ слыгиахъ отъ Господа. Иной: рече ко мнѣ Ангелъ гла голяй во мнѣ: востани и гіди, и проповѣждь, рцы Сыне человѣчь. Зде сіи святый Божіи не были изъ числа техъ: не посылахъ пророки, а они течаху. Не глаголахъ къ нимъ и тіи пророчествоваху. Не слг]шайте словесъ пророковъ. Отъ сердца своего глаголютъ, а не отъ устъ Господнихъ.

Григорій. Вотъ вамъ еще дюжина рожденныхъ къ проповеди! Призва, ихъ же хотяше Самъ, и пріидоша къ Нему, и сотвори дванадесяте; да будутъ съ Нимъ и да посылаетъ ихъ проповѣдати и имѣти власть цѣлити недуги и изюнити бѣсы. И нарече Симону имя... Искаріотскій тутъ же. Да познаетъ, что не возможно, дабы между срод­ными не нашелся не сродный и напротивъ того, да устрашить нещастная сего ученика дерзость всехъ, по сребролюбію и тщеславію, устремляющихся къ делу Апостолскому. И сіето значитъ: призва, ихъже хотяше Самъ. Видно, что не отъ смертныхъ сіе зависитъ. Самъ призываетъ, самъ посылаетъ и имена даетъ. Ихъ же и Апостолы на­рече. Даются Симону и Савлу новыя имена. У смертныхъ часто име­немъ величаются не имущіе существа Его. У Бога не такъ. У Его имя и существо есть тождествомъ; какъ только назвалъ, такъ вдругъ и естество далъ. Какъ только сказалъ: да наречется светъ! Разумей; да будетъ свѣтъ! Когда слышимъ: апостолы нарече, разумей: вы есте свѣтъ міру. Быть и называться разделяетъ наша ложь, а не Божія

355

нераздѣлна истина. Если дана свыше твердость алмазу, прозрачна зе­лень смарагду, если сапфиръ родился съ голубымъ, анфраксъ съ блистательнымъ, какъ огнь, сіяніемъ; назови, какъ хотишъ, но есте­ства его не тронешъ. Что жъ силнѣе—Богъ ли, или ты, называя сущее не сущимъ и противляйся Богу, животворящему мертвыя и порицающему не сущая у тебе, яко сущая у себе. Богъ раждая вливаетъ существо, силу и естество, а симъ самимъ нарицаетъ. Пустое имя безъ существа подобное виноградному гроздью, на стѣнѣ живописью хитро изображенному. Онъ накрашенъ видомъ сущаго грозда обманываетъ, обѣщая сокровенный внутрь себе зрѣлый вкусъ сладкаго муста, а безъразсудныя птички прилѣтывыя бьются въ нѣмую ствну. Если чемъто хочешъ славиться, будь по естеству тѣмъ. Бытіе и слава имени, какъ доброе зерно съ вѣтвами, какъ источникъ съ потоками, какъ солнце съ лучами, есть нероздѣлное, а тщеславіе, какъ трава на кровляхъ растущая, прежде исторженія сохнущая. Но отъ тебе ли зависитъ взять бытіе? Можешъ ли быть служителемъ при боку его? Не можешъ ни чрезъ себе, ни чрезъ другаго. Вотъ кто силенъ! И сотвори дванадесяте, да будутъ съ нимъ. Сотворить, призвать, назвать, послать, дать власть зависитъ отъ рожденія, а сіе отъ царствія Божія. Теперь отгадай, что значитъ? Павелъ званъ Апостолъ. Да и кѣмъ? Ни отъ человѣкъ, ни человѣкомъ. Но Іисусъ Христомъ и Бо гомъ Отцемъ. Нельзя было не позвать на то рожденнаго. Богъ избравый мя отъ чрева матере моея... Какъ можешъ цѣлить недуги, не имѣя власти? Откуду жъ власть, когда ты не посланъ отъ Бога? Какъ посланъ, если не нареченъ? Какъ нареченъ, если не званъ? Какъ же званъ, если не на то рожденъ? Вспокойся, не твое дѣло. Чуть ли ты не братъ нахалу тому: Учителю! Иду по тебѣ. Скажи мнѣ, откуду толикій безбожія потокъ? Откуду суевѣрія, лицемѣрія и ереси? Откуду у христіанъ ругательство священныя Библіи? Гдѣ раченіе сладчайшія дружбы? Гдѣ согласіе дражайшаго мира? Гдѣ живость сердечнаго веселія? Кто безобразить и растлѣваетъ всякую должность?—Не срод­ность. Кто умерщвляетъ науки и художества?—Не сродность. Кто обезчестилъ чинъ священничій и монашескій?—Не сродность. Она каждому званію внутреннѣйшій ядъ и убійца. Учителю, иду по тебѣ. Иди лучше паши землю или носи оружіе, отправляй купеческое дѣло, или художество твое. Дѣлай то, къ чему рожденъ, будь справедливый и миролюбный гражданинъ и довлѣетъ. Учителю, иду по тебѣ. Не ходи... Сего не довольно, что ты остръ и учонъ. Должно быть дру­гомъ званію, не любителемъ прибыли отъ него. Сему одному не бу­детъ должность орудіемъ лакомства. Развѣ не учонъ Симонъ волфъ? Волфъ значитъ мудреца. Развъ не былъ остръ? Вся Самарія проповѣдывала: сей есть сила Божія великая. Схватила мудреца лихорадка

356

имбть Духа святаго и подавать людямъ по Апостольскому. Что жъ сему востряку отвѣчаетъ Петръ? Нѣсть ти части... Сердце твое нѣсть право... Дать и взять для сребра должность равная бвда. Съ таковымъ сердцемъ, хотя врачуешъ страсти и изгонишь бѣсы, не радуйся. Хотя Ангельскими языками проповвдуешъ, не годишся. Пускай многіе на­роды на золотѣ напишутъ: Сей есть сила Божіл великая пустая пус­тошь. Если, по пословицѣ, на ложность мостишся, какъ коза на кровлю для того, чтобъ чрезъ нея вскочить на кучу изобильнаго тщеславія, видно, какъ въ зеркалѣ, что ты не къ должности усерденъ, а посему и не рожденъ, следовательно и не записанъ на небесѣхъ, развѣ у людей. Не слыть у людей, но быть благоввстникомъ съ Богомъ и у Бога сіе есть дѣлно, какъ написано: бѣ Богъ сь нимъ. Радуйтеся, яко имена ваша... Учителю, иду по тебѣ. Вижу въ тебѣ корень желчи и горе­сти. Вижу въ сердцѣ твоемъ сѣмя сребролюбія. Не обновлятися Ду­хомъ Святымъ, но чтобъ торжить симъ сокровищемъ и повесть себе великолепно, сего ради бѣшенно желаешь божественнымъ знаніемъ прославиться. Покайся о злобѣ твоей. Куда нелѣпой вздоръ—лѣсницу, возводящую отъ земныхъ подлостей, обращать на снизхожденіе въ бездну. Не сіе ли значитъ даннымъ для живота хлѣбомъ задавиться? Шедъ удавися. Если любишъ прибыль, ищи ее приличнымъ путемъ. юоо на то предъ тобою благословенныхъ ремеслъ. Учителю, иду по тебѣ. Иди... и будешь естества лишенный чучелъ, облакъ бездождный, пре­лестная денница, сатана, съ небесной должности къ подлымъ похотямъ падшій, им же мракь темный во вѣки блюдется.

Лонгинъ. А иной радъ бы убъжать съ Іоною, но влечетъ Богъ: востани и иди въ Ниневію и проповѣждь. Къ иному самъ говоритъ Господь: ходи въ слѣдъ мене. По крайней мѣрѣ дай погребсти отца... Остави... Не пущаетъ и проститься съ домашними. И подлинно. Управляешь ли раломъ? Не осматривайся назадъ. Родился ли въ проповѣдь? Брось все жи­тейское. А иначе и природный не годишся. Пущай всякъ дъло свое знаетъ. Ты же возвѣщай царствіе и старайся быть въ числѣ сихъ: блаженны очи видящіи, яже видите. А дабы получить мзду сію, нужно прежде поработать въ Божіемъ виноградЬ. Къ природнымъ говорится: идите въ виноградъ мой. Коль скудное число сродныхъ дълателей! Отводить ихъ лукавый міръ, плѣнивъ плотскими науками и книгами, славу и прибыль обѣщающими, отвлекая отъ безневѣстныя невѣсты оныя: вся слава дщере царевы внутрь. Если кто почувствовалъ обманъ, да не сто­ить на пути чуждемъ, да спѣшитъ въ виноградъ и да слышитъ: что стоите праздны? Виноградъ Господа Саваоѳа есть Библіа. Умъ остръ во многихъ, но не обучились разсуждать. Иные имѣютъ обученны чувства долгимъ ученіемъ, но не имѣютъ неутомимой охоты. Сыщешъ и охотниковъ, но связанны житейскими печальми. Найдешь и вольное

357

сердце, но безъ страха Божія. Всѣ сіи сродства безъ природы мертвы, но и природа безъ нихъ безъоружна. Видите, сколь трудно поднять змія, какъ обѣщалъ Господь: змія возьмутъ. Съ помянутыхъ 4хъ средствъ нужнѣе страхъ Божій. Блаженъ мужъ, иже въ премудрости умретъ. Но тамъ же сынъ Сираховъ сказуетъ: бойся Господа сотворитъ сіс и, держайся закона, постигнетъ ю. Однакъ нужно имѣть и вольное серд­це, по Его жъ слову: умаляяйся дѣяніемъ своимъ, упремудрится. Сіе онъ твердить и въ другомъ мѣстѣ: дѣла правды Ею кто возвѣститъ? Умаляяйся сердцемъ размышляетъ сія. Умаляяйся сердцемъ и дѣяніемъ значитъ тоже.

Аоанасій. Развѣ же сердце и дѣяніе значитъ тоже?

Лонгинъ. А ты доселѣ не знаешь, что сердце есть мыслей бездна? А мысли сѣмена и ьсточникъ дѣйствіямъ? Умаляющееся сердце зна­читъ не зарослое терніемъ житейскихъ печалей и дѣлъ, а готовое къ снисканію правды Божія: упразднитеся и уразумейте. Посемуто вседушный искатель бываетъ нищъ, воздержанъ и пустыннолюбный. Для сего добрый книгочій книгочтенію учится, а добрый схоластикъ отъ дѣлъ упражняется. Скажемъ съ сыномъ Сираховымь: чемъ умудрится держай орало? Мысли его и разговоры о быкахъ, о нивахъ, о скотскомъ кормѣ. Тоже разсуждать о протчіихъ. Правда, что общество безъ нихъ не населится, но быть они не могутъ въ совѣтѣ, все въ порядкѣ содержащемъ. Точію де вдающій душу свою и размышляющій въ законе Вышняю премудрости всехъ древнихъ взыщешь и въ пророчествіихъ поучатися будетъ, повести мужей именитыхъ соблюдешь и во извитія притчей совнійдетъ, сокровенная притчей изыщешь и въ іаданіи притчей поживешь, посреде вельможь послужить... Для сего не велитъ Господь Аарону имьть грунтъ. Азь часть твоя и наследіе твое. Да блюдутъ Скинію, да роютъ священныя книги.

Аѳанасій. Итакъ бѣдные твои проповѣдники остаются нищими.

Лонгинъ. Совсѣмъ нищими, чтобъ были готовы. Но сіи нищіе благовѣствуютъ. Самъ Господь учитъ имъ. Приступиша къ нему уче­ницы Ею и отвьрзъ уста своя, учаше ихъ. О сихъто умалающихся сердцемъ и дѣяніемъ сказуетъ: блаженны нищіи духомъ... Онито плачутъ, алчутъ и жаждутъ царствія Божія и правды Его, кротки, лишенны, гонимы, поношаемы, но имѣютъ же мзду свою съ Петромъ: сребра и злата не имамъ..., и со Іисусомъ Сираховымъ: даде Госпобъ языкъ мне, мзду мою и темъ восхвалю. Послушай, вотъ нищій хва­лится мздою! Уютовися мне венецъ... Куда охотникъ до премудрости былъ сынъ Сираховъ! Еще юнъ сый, прежде неже странствовати ми, искахъ премудрости яве въ молитве моей. А сіи слова не чудною ли дышутъ горячностью? Борящеся душа моя о ней. Возвеселися сердце мое о ней. До последнихъ взыщу ея... Предъуспеяніе бысть мне въ ней...

357

Но живѣе всего изображаете сродность его сіе: даде Господь языкъ мнѣ мзду мою и,тѣмъ восхвалю Ею. Видно, что не для кошелька учился, не было ему любезнѣе, какъ достать его съ Исаіею: Господь дастъ мнѣ языкъ наученія... и съ тоею медъ и млеко подъ языкомъ твоимъ. И начата глаюлати иными языки... Сію премудрость, познавающую и любящую Господа своего, называетъ Соломонъ долготою житія, древомъ жизни, вѣрою, правдою, миромъ, молитвою, богатствомъ и сла­вою, красотою молодцамъ, а старикамъ сединою. Лѣпота юнымъ, премудрость слава же старымъ сѣдины.

Нѣснолько символовъ, сирѣчь, гадательныхъ или таинственныхъ образовъ, изъ языческой богословіи.

Не хочется мне съ вами растаться. Забавно для мене сказалъ тотъ, кто дружескую въ путешествіи бесѣду назвалъ возкомъ. Жизнь наша есть путешествіе.

Григорій. Прошу изъ саду въ мою горницу... Правда, что дружеская бесѣда есть возокъ, путника облегчающій. А тѣмъ онъ лучше, когда катится на колесахъ пророческихъ. О колеса! О сладчайшая вѣчносте! Щасливъ, кто взоръ свой пріобучилъ. къ светозарному твоему блистанію. Сей почаще взглядываетъ и вкушаетъ отъ тебе. Вотъ точная манна! А зерно ея мѣлкое, какъ коріандръ, разными любителямъ своимъ пріятностьми вкусъ услаждаетъ. Какъ дражайшій алмазъ, мечетъ въ очи молнію разнаго цвѣта. Кто хочетъ облегчить несытость свою безъ ея, тотъ чаетъ горстью пѣска забросать бездну океана, а каплею прохладить огненное царство, обѣщая душѣ своей пространную роскошь, заключивъ ее, какъ орла, въ тѣсную яскиню и не разумвя, что Бездна Духъ есть въ человѣкѣ, Водъ всвхъ ширшій и небесъ. Не насытишъ тѣмъ во вбки, Чемъ плъняетъ міръ сей весь.

Но чувствуя жало ея, наставляющее насъ, въ выборѣ пищи, дружбы и званія, помаленьку узнавать ее, будьто изъ букваря, обучаемся.

Аѳанасій. Ба! Откуду у тебе столько новыхъ картинъ? Смотри: вся горница ими одѣта.

Яковъ. Не удивляйся: разумнымъ людямъ мудрая картина есть планомъ, представляющимъ обширность цѣлой книги. Картина есть книга нѣмая, но, какъ вижу, здѣсь они не нѣмы, всѣ говоры.

Аѳанасій. Тфу! Они всѣ, какъ вижу, языческая грязь...

Григорій. Пересмотрите, для сего я васъ позвалъ. Но не ругайте Они мне все любезны.

Ермолай. Если бы въ твою горницу пришолъ младоумный христіанинъ, почелъ бы тебе идолочтецомъ.

358

Григорій. Чистое небо не боится молніи и грому.

Аѳанасій. Что за вздоръ? Вкругъ звѣри, птицы, лфса, горы, скоты, воды, рыбы, гады и протч. и протч. Будьто рай поганскій.

Григорій. Я съ Петромъ Св. все сіе рѣжу и въ сладость съ Богомъ кушаю; съ нимъ ничто же есть скверно.

Аѳанасій. Пожалуй не все глотай. Пожалѣй хоть горъ съ деревами. Посмотримъ на первую, что надъ дверьми. Что за птички сидятъ нацвьтущихъ вѣтвахъ?

Григорій. Соловей съ своими дѣтьми; учитъ ихъ пѣть.

Яковъ. А прочитайте, что говоритъ картина?

Григорій. Родители суть наши лучшіе учители. Судите, не пре­красная ли нбснь? И не должно ли почитать предковъ нашихъ законы? Извѣстно, чего учитъ насъ мать наша Библіа.

Ермолай. Взгляньте сюда. О бѣдненькой олень: съ вонзенною въ тѣло стрѣлою страждетъ возлѣ холма; полстрвлы въ язвѣ; пропалъ онъ; кто пособитъ?

Яковъ. Не бойся! Развѣ не видишъ, что траву кушаетъ? Она ему выгонитъ вонъ стрѣлу. Сія трава у древнихъ еллиновъ звалась: Хеѵтаро;?

Ермолай. И такъ стрѣлецъ ничево надъ нимъ не успѣчъ? Хотѣлъ бы я знать, кто его учитъ цѣлбы сей?

Яковъ. Развѣ не видишъ, что сей тебѣ говоритъ олень? Природа превосходить науку. Вотъ кто его учитъ! Самый лучшій учитель.

Аѳанасій. А протолкуйте мнѣ, что это за пирогъ чтоли..?

Лонгинъ. Гдfc тебfc пирогъ; конечно, сего дня мало ты ѣлъ. Это раковина или черепашка или устрица. Откушай ее, она говорить самое премудрѣйшее: ищи себе внутрь себе. Все ея добро внутрь черепа сохраняется.

Аѳанасій. О право вкусная черепашка... Ба! да ты, братецъ, и слона кушаешь?... Хлѣбъ да соль...

Григорій. Нътъ ево вкуснѣе и здоровѣе. И васъ милости просимъ. Онъ мене укрѣпляетъ искать щастія въ Богѣ. А дабы я Бога искалъ внутрь себе самаго, къ сему оправляетъ мене устрица моя.

Аѳанасій. На что жъ онъ въ гору поднимаетъ хоботъ?

Лонгинъ. Ожидаетъ поздравить восходящее солнце. Вонъ смотри! Лучи изъза горъ выникаютъ. Описатели звврей пишутъ, что слоны каждый день громадою собираются предъ восходомъ солнца и смотрятъ на востокъ. Не живой ли сей образъ человѣка благочестиваго? А для чего не уподобить его слону, если пророкъ Малахія уподобляетъ быку? Возсіяетъ вамъ боящимся имене моею солнце правды и исцѣленіе въ крылѣхъ ею. И изидете, и взыграете, якоже телцы, отъ узъ разрешении.

147

Григорій. Прочитайте жъ слоново поздравленіе солнцу: за утра пред­стану ти и узриши мл. Не пребудутъ беззаконии предъ очима твоима.

Аѳанасій. Я люблю горы, дубравы, источники, вертограды...

Ермолай. Кто се таковъ? Какойто молодчикъ. Конечно пить хочетъ. Наклонился въ источн...

Яковъ. Вотъ нещастный Нарцыссъ! О бѣдненькой! Конечно онъ не раскусилъ сей притчи: не красна изба углами, а живопись крас­ками. Въ чистомъ источнике засмотрвлся на благообразную свою кожу, а не вникаетъ внутрь, въ самое сердце свое, и въ тайное руко­водство блаженныя натуры, могущія его наставить на путь мира; тѣмъ губитъ себе, что любитъ себе.

Лонгинъ. Нарцыссъ изрядная статуа и живая фигура чтущихъ Библію, но одну въ ней тлѣнь свою видяшихъ, а не проницаюшихъ въ сокровенное подъ тлѣнію, не слышащихъ Мойсея: слыши Израилю! Вонъми себе, внемли себѣ... Господь Богъ твой по средѣ тебе.

Григорій . Не узнавъ себе, какъ узнаешъ Библію? Кто дома слЬпъ, тотъ и въ гостяхъ. О Нарцыссъ! Премудрая твоя пѣсенька, но не разумвешъ ея; яжъ твою пѣсню воспою тебѣ же. Узнай себе. Заглянь внутрь.

Аѳанасій. Воля ваша, не могу узнать сего хвостатаго звѣря: бѣжитъ и оглядывается, схожъ на волка.

Яковъ. Бобръ, отгрызъ самъ себѣ ядра, бросивъ, убѣгаетъ. Вонъ смотри! Охотники гонять его.

Аеанасій. Но чтожъ онъ, дуракъ, портить самъ себе?

Яковъ. Охотникамъ нужны одни его ядра для аптекарей. Ничего не щадить, только бы успокоить себе. Вотъ пѣсня его: только бы не потерлть сердца.

Аѳанасій. Не очень глупа замѣна. Весь міръ не заплатить вспокойствія сердечнаго. Веселіе. сердца— животъ человеку. Взгляньте на горящую свБщу. Что она значитъ?

Лонгинъ. А вотъ видишъ: летаетъ около сввчи ночной метеликъ.

Ермолай. Развѣ онъ любитъ свѣчу?

Лонгинъ. Возможноль, чтобъ ночной твари нравился свѣтъ?

Ермолай. Кой же бѣсъ несетъ его къ несродному? Развѣ надѣется отъ товарищей награжденія, если угаситъ сввтъ, очи ихъ ослѣпляющій?

Лонгинъ. Можетъ быть и то, но прежде самъ ожжется. Вотъ прочти въ низу ему награжденіе: охота мол погубллетъ мене.

Аѳанасій. Смотри! Собаки на горѣ рвутъ оленя... Но сей олень, въ человѣчьемъ одѣяніи; что за вздоръ?

Яковъ. Бѣдный Актеонъ превращается въ оленя. Вотъ при источ­нике моется съ служанками Діана. Она его передѣлала въ звѣря, чтобъ охотника свои жъ собаки загризли. Зачемъ ему итить изъ се­

360

ленія? Не къ статѣ ему видеть чистую дѣву. Далъ бы Богъ, чтобъ сію басню раскусили монахи! Не всякъ рожденъ къ уединенію и умозрънію. Праздность, грусть, тоска, ахъ многихъ погубила! Олень есть та жъ скотина, только что въ лъсу живетъ. Библіа есть тоже что сфинксъ. Она портитъ и мучитъ не познавшаго самаго себе и слѣпца въ собственномъ домъ своемъ. Древній дуракъ Иксіонъ ухва­тился за пустый облакъ, осъняющій сестру Діеву, вмъсто ея. А на Актеона, вмѣсто сладчайшія Діаниной любви, попала месть и клятва потопнаго языка. Вотъ что дѣлаютъ: враги человеку домашніи ею.

Лонгинъ. Здесь тщеславный Фаетонъ съ шумомъ и съ колесницею съ небесъ низвергается. Достоинъ! достоинъ... Сѣлъ не на своемъ мъсгъ, презрѣвъ совътъ отческій. Досажденіе мужа смиряешь. Притч. Досажденіе значитъ противиться отцу. Сей подобенъ Іаковлю сыну Сѵмеону, отцовское ложе осквернившему и отъ отца проклятому. Да внимаютъ сіе начально засБдающіе въ званіи; пускай ражжуютъ и тъ, кои тщатся съ своею грязью на колесницу Божію, рожденную возить одну точію, въчность кіота Господня.

Ермолай. О прекрасный холмъ пріосъненный! Что за птички сидятъ на сухихъ вѣтвахъ?

Лонгинъ. Пѣсня сея птицы даетъ знать, что пустыннолюбная гор­лица съ своими детьми воздыхаетъ о своемъ супругѣ; пѣснь ея изъ Исаіи: воспою возлюбленному песнь. Вотъ подъ деревомъ лежитъ ея любезный мертвъ! А отъ его богатый ключъ качаетъ струи водъ подъ гору на луга... Сей есть портретъ Библіи. Сія колесница одного носитъ, а сія вдова одного точію любитъ и воздыхаетъ: Богъ любви есть.

Григорій. Скажи мне, Аѳанасій, чего ты все смѣешся? Я давно примътилъ. Что тебъ смъшно?

Аѳанасій. Смъюсь твоимъ купидонамъ. Ты ихъ множество собралъ, помѣшавъ дело съ бездѣльямъ, а христіанство съ язычествомъ.

ГригоріЙ. Не опасайся, другъ мой. Вся чиста чистымъ. Баснослов­ный древнихъ мудрецовъ книги есть—то самая предревняя богословія. Они такъ же не вещественное естество Божіе изображали фигурами, дабы невидимое было видимымъ, представляемое фигурами тварей. Скажи, какимъ образомъ изобразишь мнѣ нетлѣннаго Духа существо, если не младенцемъ крилатымъ? Крила его значатъ не прерывное всю вселенную движущее движеніе, а младенство намѣчаетъ въ немъ тое: ты же тойжде еси... Можетъ быть отсюду родитель и имя сіе Богъ, что движенія вселенную движущаго такъ какъ ръки текущія есть бъгъ непреривный. Если сіе изображеніе хулишъ, скажи мнѣ, много ли ты разумѣешъ Лотово съ дочерьми пьянство? Іеронимъ называетъ сіе ба­снею. И, конечно, она тайнообразная, если богословская. Всей Библіи предметомъ самъ только одинъ Богъ. Тутъ ей конецъ до послѣднія

361

черты. Безъ Его она и лжива и дурна, и вредна, а съ Нимъ вкуснъе и прекрасвгве всъхъ невѣстъ. Онъ свътъ ея грязи, какъ честь алмазу блескъ. Ты же слыхалъ, что и Малахіа поминаетъ какія то божественныя крила: исцѣленіе въ крилѣхъ его. Яко орелъ покры гнѣздо свое. И невѣста о братней любви сказуетъ: крила ея—крила огня. Купидонъ знаетъ желанія. Еллински "Ерос мудрецы ихъ означали симъ тое, что самое любезнѣйшее въ мірѣ и благороднъе. Не знаю, другъ мой, что такое разумвешъ чрезъ сіе слово, а мнъ дай волю разумъть съ невъстою того: гортань Его сладость и весь желаніе. Богъ любви есть. Были и тогда, и нынъ, и всегда мудрствующіе подло. Если называешь ку­пидона бѣсомъ, не спорю... Дай же мнъ въ семъ рыкающемъ львѣ, сыскать сладость сота, а въ исполнив корысти. Развѣ ты никогда не слыхалъ, что такое къ просвещающемуся Іерусалиму вопіетъ Исаія: изъевши млеко языковъ. И поИмутъ ихъ языцы и введутъ на мѣсто ихъ, и наслѣдятъ, и умножатся на земли БожіцВиаишъ, что Израиля и языцы водютъ на мѣсто его. Если жъ сего не знаешъ, то конечно слыхалъ то: аще и что смертно испіютъ, не вредить ихъ. Всякая жъ фигура есть смерть и ядъ языческій, если не исходить изъ нея Духъ того: въ воню мгра твоего течемь. Гортань Его сладость... Просвъщенное Духомъ Господнимъ сердце взоромъ маленькой травки и крошечнаго червячка возводится къ чувству въчнаго, будьто уксусное гнъздо, все влитое къ себъ въ уксусъ превращая, не точію языческими бас­нями, которыя тебъ читать и не совѣтую. Я не виноватъ, что ты безъзубый; и за сіе тебе не укаряю. Много жрать, а мало жевать дурно. Но не ядый ядущаго да не осуждаешь.

Ермолай. Взгляньте пожалуйте на великолепную гавань, издали видну; а за нею на высокой горъ богатый городъ, смотрящій на ши­роту морскую. Безъ сумвгвнія, къ тойто гавани пловутъ три корабля сіи съ поднятыми флаками, управляемы купидонами?

Лонгинъ. Смотри же, коль приличное сія картина говоритъ: Господь права сотворить теченія твоя. Притч.

Ермолай. Вотъ два прекрасные мальчики! Конечно, они купидоны. Одинъ другаго на раменахъ несетъ; долженъ носивши носящему бла­годарить.

Лонгинъ. Но еще больше одолженъ носящій носимому другу. Ермолай. Для чего?

Лонгинъ. Для того, что носящій слъпъ, а носимый очитъ. Одинъ человъкъ изъ двоихъ составленъ. Подпись изъ Павла: прилѣпляяйся Господеви единъ духъ есть съ Господемъ.

Ермолай. Помогите сему трудолюбцу: упадетъ подъ бременемъ. Купидонъ цвлую на раменахъ таскаетъ систему міра.

Лонгинъ. Не бойся.

362

Яковъ. Не опасайся! Онъ въ одной десницъ и всъ Коперников» міры въ забаву носитъ лучше Атласа. А кто онъ? Се тотъ, что спрашиваетъ Іова: гдѣ былъ еси, еіда основахъ землю? Но кто скажетъ, что значитъ кругъ міра, со всъхъ сторонъ пронзенъ стрѣлами?

Григорій. Что есть стрѣла, если не стремленіе? Что жъ есть стремленіе, если не Божіе побужденіе, всю тварь къ своему мѣсту и своимъ путемъ движущее? Сіето значитъ составлять міръ и сей машинѣ дви­жете давать. Древнѣйшее любомудрцовъ реченіе: любовь составляешь мірь. Поминаетъ о семъ и Цицеронъ въ книжечкѣ о дружбѣ. Тотъже вкусъ и въ тъхъ ръчахъ: все побеждаешь любовь. О сейто преблаженной всъмъ владъюшей любви и симпатіи невѣста въ пѣсни пъсней: крѣпка яко смерть любовь, жестока, яко адъ, ревность; крила ея—крила огня; угліе огненное—плами ея. Теперь наперстниково слово само изъяснилось: Богъ любви есть. Я такъ же разсуждалъ о ангелахъ природы, называемыхъ у древнихъ Геніосъ, коимъ они приносили приношенія, дабы сіи ангелы были вождами въ дѣлахъ житія ихъ.

Ермолай. Сей мальчикъ безъ крилъ, увънчанъ цвѣтовымъ вѣнцемъ, держащій рогъ изобилія, чуть ли не ангелъ природы?

Григорій. Такъ. Но не бъшенствомъ ли пахнетъ? Приносить хра­нителю своему ладанъ, вино, цвѣты, а не последовать ему туда, куда ведетъ Божій сей наставникъ. Самая ихъ Минерва, когда тоже есть что натура, тогда видно, для чего ее поставили начальницею всъхъ наукъ и художествъ? Знатьто, что всв науки и всѣ книги родились отъ тѣхъ, кои за то принимались, самою начальницею руководствуемы. Между тъмъ, разбирая древнихъ любомудрцовъ, тайнообразующія Божію премудрость картины, не видите на главнѣйшемъ мѣстѣ, будьто всѣми ими, образъ владъющій Христовъ.

Въ верху надписано: Обравъ ѵпостасн Его.

Въ низу: Ін Хс вчера и днѳеь... Въ кругъ, окружающемъ главу Его, сіе: 0 ОН. Сирѣчь,СЫЙ.

На взаимномъ мъстъ образъ Пречистыя Матере Его, вѣнецъ Ея отъ звѣздъ; подъ ногами луна, система міра и змій, держащій во устахъ яблоко, но въ рукахъ ея цвѣтъ лиліи, а въ сердцъ сіяніе Свя­таго Духа, задумчивъ и целомудренный взоръ.

Въ верху надписано: сотвори мнѣ величіе Сильный. Въ низу: Ра­дуйся, честнаго таинства двериі Радуйся, премудрыхь превосходящая ра­зумъ! Радуйся, вѣрныхъ озаряющая смыслы!

БАСНИ ХАРЬКОВШЯ.

Любезный прілтель!

Въ седмомъ десяткъ нынъшняго вѣка, отставъ отъ учителской должности и уединяясь въ лежащихъ около Харькова лъсахъ, поляхъ, садахъ, селахъ, деревняхъ и пчелникахъ, обучалъ я себе добродътели и поучался въ Библіи; притомъ, благопристойными игрушками забав­ляясь, написалъ полтора десятка басень, не имъя съ тобою знаемости. А сего года въ селѣ Бабаяхъ умножилъ оные до половины. Между тѣмъ какъ писалъ прибавочные, казалось, будто ты всегда присут­ствуешь, одобряя мои мысли и вмѣстѣ о нихъ со мною причащаясь. Дарую жъ тебѣ 3 десятка басень, тебъ и подобнымъ тебѣ.

Отческое наказаніе заключаетъ въ горести своей сладость, а мудрая игрушка утаеваетъ въ себъ силу. Глупую важность встрьчаютъ по виду, выпроважаютъ по смѣху, а разумную шутку важный печатлѣетъ конецъ. Нѣтъ смъшняе, какъ умный видъ съ пустымъ потрохомъ, и нѣтъ веселѣе, какъ смъшное лицо съ утаенною дѣлностыо. Вспомните пословицу: красна хата не углами, но пирогами.

Я и самъ не люблю превратной маски тѣхъ людей и дѣлъ, о коихъ можно сказать малороссійскую пословицу: «стучитъ, шумитъ, гремитъ... А что тамъ? Кобылья мертва голова бѣжитъ». Говорятъ и великороссійцы: летала высоко, а сѣла не даліоко, о тѣхъ, что богато и красно говорятъ, а нечево слушать. Не люба мнѣ сія пустая над­менность и пышная пустошь, а люблю тое, что сверху ни что, но въ серіодкѣ чтось, снаружи ложъ, но внутрь истина. Такова рѣчь и че

364

ловъкъ назывался у еллинъ .(EiXiqvoc), картинка сверху смѣшна, но

Другъ мой! Не презирай баснословія! Басня и притча есть тоже. Не по кошельку суди сокровище: праведенъ судъ суди. Басня тогда бываетъ скверная и бабія, когда въ подлой и смъшной своей шелухъ не заключаетъ зерна истины, похожа на орѣхъ свищъ. Отъ такихъто басень отводить Павелъ своего Тимоѳѣя (і къ Тим. гл. 4. ст. 7). И Петръ не просто отвергаеть басни, но басни ухищренныя, кромѣ украшенной наличности силы Христовой не»имущіе. Иногда во вретищѣ дражайшій кроется камень. Пожалуй ражжуй сіи Павловскіи слова: не внимающе Іудейскимъ баснемъ, ни заповѣдемъ чьлоеѣкъ отвращающихъ отъ истины. Какъ обрядъ есть безъ силы Божіей пустошь, такъ и басня, но безъ истины. Если жъ съ истиною, кто дерзнетъ назвать лживою? Вся убо чиста чистымъ, оскверненнымъ же и невѣрнымъ ничтоже чисто, но осквернисл ихъ умъ и совѣстъ. (Къ Тіт. I). Симъ больнымъ, лишеннымъ страха Божія, а съ нимъ и добраго вкуса, всяка пища кажется гнусною. Не пища гнусна, но осквернися ихъ умъ и совъсть. Сей забавный и фигурный родъ писаній былъ домашній самимъ лучшимъ древнимъ любомудрцамъ. Лавръ и зимою " зеленъ. Такъ мудріи и въ игрушкахъ умны и во лжѣ истинны. Истина острому ихъ взору не издали болванѣла такъ, какъ подлымъ умамъ, но ясно, какъ въ зерцалѣ, представлялась, а они, увидѣвъ живо живый ея образъ, уподобили оную различнымъ тлѣннымъ фигурамъ. Ни одни краски не изъясняютъ розу, лилію, нарцысса столько живо, сколько благолъпно у ихъ образуетъ невидимую Божію истину тѣнь небесныхъ и земныхъ образовъ. Отсюду родились hieroglyphica, emblemata, symbola, таинства, притчи, басни, подобія, пословицы... И не дивно, что Сократъ, когда ему внутренний ангелъ, предводитель во всѣхъ его дълахъ, велѣлъ писать стихи, тогда избралъ Езоповы басни. И какъ самая хитръйшая картина неучонымъ очамъ кажется враками, такъ и здъсь дълается. Самое солнце всѣхъ планетъ и царица библіа изъ тайно образующихъ фигуръ, притчей и подобій есть богозданна. Вся она вылъпленна изъ глинки и называется у Павла буйствомъ. Но въ сію глинку водхненъ духъ жизни, а въ семъ буйствъ кроется мудрѣе всего смертнаго. Изобразить, приточить, уподобить значитъ тоже. Пріймижъ, любезный пріятель, дружескимъ сердцемъ сію не безвкусную отъ твоего друга мыслей его воду. Не мои сіи мысли и не я оные вымыслилъ: истина есть безначальна. Но люблю: тѣмъ мои, люби и будутъ твои. Знаю, что твой тѣлесный болванъ далеко раз­нится отъ моего чучела, но два разноличныи сосуды однимъ да на­полнятся лікеромъ, да будетъ едина душа и едино сердце. Сія-то есть истинная дружба мыслей единство. Все не наше, все погибнетъ

внутрь благолѣпна.

364

и саміи болваны наши. Одни только мысли наши всегда съ нами, одна только истина въчна, а мы въ ней, какъ яблонь въ своемъ зернъ, сокрыемся.

Питаймо жъ дружбу. Прійми и кушай съ Петромъ четвероногая, звѣри, гады и птицы. Богъ тебъ да благословляетъ! Съ нимъ не вредить и самій ядъ языческій. Они не что суть какъ образы, прикрывающіи какъ полотномъ истину. Кушай, поколь вкусишь съ Бо­гомъ лучшое.

Любезный пріятель! Твой вѣрный слуга, любитель священныя библіи

Григорій Сковорода,

1774 г. въ селѣ Бабаяхъ, на канунѣ 50—тницы.

БАСНЯ 1.

С о б а н и.

Въ сель у хазяина жили двѣ собаки. Случилося мимо ворота проѣзжать незнакомому. Одна изъ нихъ, выскочивъ и полаявъ, по­коль онъ съ виду ушелъ, воротилась на дворъ. Что тебѣ изъ сего при­было? спросила другая. По крайней мѣръ не столько скучно, отвѣчала она. Вить не всѣ жъ, сказала разумная, проѣжжіе таковы, чтобъ ихъ почитать за непріятелей нашего хазяина, а тобы я и сама долж­ности своей не оставила, не смотря на то, что прошедшей ночи нога моя волчьими зубами поврежденна. Собакою быть дъло не худое, но безъ причины лаять на всякаго дурно.

Сила. Разумный человькъ знаетъ, что охуждать, а безумный болтаеть безъ разбору.

БАСНЯ 2. Ворона и чижъ.

Не подалеку отъ озера, въ которомъ видны были жабы, чижъ, сидя на вътвб, пьлъ. Ворона въ близости тожъ себѣ квакала и, видя, что чижъ пъть не перестаетъ—чего ты сюда же дмешся, жабо? А для чего ты мене жабою зовешъ, спросилъ чижъ ворону? Для того, что ты точно такой зеленой, какъ вонъ тая жаба. А чижъ сказалъ: о, ежели я жаба, тогда ты точная лягушка по внутренному твоему орудію, которымъ пъніе весьма имъ подобное отправляешь.

Сила. Сердце и нравы человъческіи, кто онъ таковъ, свидътельствовать должны, а не внъшніи качества. Древо отъ плодовъ познавается.

365

БАСНЯ 3.

Жаворонок.

Еще въ древніе въка, въ самое тое время, какъ у орловъ чере­пахи лѣтать учивались, молодой жаворонокъ сидѣлъ не далече того мъста, гдъ одна съ помянутыхъ черепахъ, по сказке мудраго Езопа, лътанье свое благополучно на каменѣ окончила съ великимъ шумомъ и трескомъ. Молодчикъ спугавшись пробрался съ трепетомъ къ своему отцу: батюшка! Конечно, возлѣ тоей горы сълъ орелъ, о которомъ ты мнѣ когдась говорилъ, что она птица всъхъ страшнѣе и силыгве... А почему ты догадуешся, сынокъ, спросилъ старикъ? Батюшка! Какъ онъ садился, я такой быстроты, шуму и грому никогда не видывалъ. Мой любезнъйшій сынокъ! Сказалъ старикъ: твой молоденькій умокъ... Знай, другъ мой, и всегда себъ сію пѣсеньку пой: не то орелъ, что высоко лѣгаетъ, но то, что легко сѣдаетъ...

Сила. Многіи безъ природы изрядный дѣла зачинаютъ, но худо кончатъ. Доброе намъреніе и конецъ всякому дълу есть печать.

Тулубъ, одътъ въ великолепное и обширное съ дорогими убо­рами одъяніе, величался предъ головою и упрекалъ ей тѣмъ, что на нея ни десятая доля не исходить въ сравненіи его великолѣпія... Слу­шай, ты дуракъ! Естли можетъ помѣстится умъ въ твоемъ брюхѣ, то разсуждай, что сіе дълается не по большему твоему достоинству; но потому, что нельзя тебъ столь малымъ обойтится, какъ мнѣ, сказала голова.

Фабулка сія для твхъ, который честь свою на одномъ великолѣпіи основали.

Чижъ, вылетѣвъ на волю, слетѣлся съ давнимъ своимъ товарищемъ щигломъ, кой его спросилъ: какъ ты, другъ мой, освободился..? Раскажи мнѣ! Чуднымъ случаемъ, отвъчалъ плѣнникъ. Богатый турка пріѣхалъ съ посланникомъ въ нашъ городъ и, прохаживаясь для лю­бопытства по рынкъ, зашелъ въ нашъ птичей рядъ, въ которомъ насъ около четырехъ сотъ у одного хозяина висъло въ клъткахъ. Турка долго на насъ, какъ мы одинъ предъ другимъ выспѣвывали, смотрѣлъ съ сожалъніемъ, наконецъ, а сколько просишъ денегъ за всѣхъ, спро­силъ нашего хозяина? 25 рублевъ, онъ отвъчалъ. Турка, не говоря ни слова, выкинулъ деньги и велълъ себѣ подавать по одной клъткѣ, съ которыхъ каждаго изъ насъ на волю выпущая, утъшался смотря

БАСНЯ 4.

Голова и тулубъ.

БАСНЯ 5.

Чижъ и щиглинъ.

366

въ разныя стороны, куда мы разлѣтывали. А что жъ тебе, спросилъ товарищъ, заманило въ неволю? Сладкая пища да красная клѣтка, отвѣчалъ щасливецъ. А теперь поколь умру, буду благодарить Богу следующею пъсенькою: лучше мнѣ сухаръ съ водою, нежели сахаръ съ бъдою.

Сила. Кто не любитъ хлопотъ, долженъ научиться просто и убого жить.

БАСНЯ 6. Колеса часовіи.

Колесо часовой машины спросило у другаго: скажи мнѣ, для чего ты качаешся не по нашей склонности, но въ противную сторону? Мене, отвъчало другое, такъ здълалъ мой майстеръ и симъ вамъ не только не мѣшаю, но еще вспомоществую къ тому, дабы наши часы ходили по разсужденію солнечнаго круга.

Сила. По разнымъ природнымъ склонностямъ и путь житія раз­ный. Однакъ всвмъ одинъ конецъ—честность, миръ и любовь.

БАСНЯ 7.

Орелъ и сороиа.

Сорока орлу говорила: скажи мнѣ, какъ тебъ не наскучить не­престанно вихромъ крутиться на пространныхъ высотахъ небесныхъ и то въ гору, то внизъ, будто по винтовой лъсншгѣ, шататься?... Я бы никогда на землю не опустился, отвъчалъ орелъ, еслибъ те­лесная нужда къ тому мене не приводила. А я никогда бы не отлѣтывала отъ города, сказала сорока, если бы орломъ была. И я тоже бы дѣлалъ, говорилъ орелъ, если бы былъ сорокою.

Сила. Кто родился къ тому, чтобъ въчностью забавляться, тому пріятнѣе жить въ поляхъ, рощахъ и садахъ, нежели въ городахъ.

БАСНЯ 8.

Голова и тулубъ.

Чемъ бы ты жива была, спросилъ тулубъ голову, если бы отъ мене жизненныхъ соковъ почасти въ себе не вытягивала? Сіе есть самая правда, отвѣчаетъ голова, но въ награжденіе того мое око тебѣ свѣгомъ, а я вспомоществую совѣтомъ.

Сила. Народъ долженъ обладателямъ своимъ служить и кормить.

БАСНЯ 9.

Мурашна и свинья.

Свинья съ мурашкою спорили, кто изъ нихъ двоихъ богатъе, а волъ былъ свидътелемъ правости и побочнымъ судьею. А много ли

367

у тебе хлъбнаго зерна, спросила съ гордою улыбкою свинья, прошу объявить почтенная госпожа?.:. У мене полніохенька горсть самаго чистаго зерна, сказала какъ только мурашка, вдругъ захохотали свинья и волъ со всей мочи. Такъ вотъ же намъ будетъ судьею господинъ волъ, говорила свинья. Онъ 20 лѣтъ съ залишкомъ отправлялъ съ великою славою судейскую должность, и можно сказать, что онъ между всею своею братіею искуснъйшій юриста и самой острой ариѳметикъ и алгебрикъ. Его благородіе можетъ нашъ споръ легко рѣшить. Да онъ же и въ латынскихъ дыспутахъ весьма, кажется, золъ. Волъ послѣ сихъ словъ, мудрымъ звъркомъ сказанныхъ, тотъчасъ скинулъ на щеты и при помощи ариѳметическаго умноженія следующее здълалъ опредъленіе: «понеже бѣдная Мурашка точію одну горсть «зерна имъетъ, какъ сама призналася въ томъ добровольно, да и кромъ «зерна ничего больше не употребляетъ, а напротивътого у госпожи «Свиньи имѣется цълая кадь, содержащая горстей 300 съ третью, «того ради по всъмъ правамъ здраваго разсужденія»... Не то вы щитали, господинъ волъ, перервала его рѣчь Мурашка. Наденьте очки да расходъ противъ приходу скиньте на щеты... Дѣло зашло въ споръ и перенесено въ вышшей судъ.

Сила. Не малое то, что для обыходки довольное, а довольство и богатство есть тоже.

БАСНЯ 10. Двѣ курицы.

Случилось дикой курицъ залетвть къ домашней. Какъ ты, сестрица, въ лъсахъ живешъ? спросила домовая. Такъ слово въ слово какъ и протчіи птицы лъсныи, отвъчала дикая. Тотъ же Богъ и мене питаеть, который дикихъ кормить голубовъ стадо... Такъ они же и лѣтать могутъ хорошо, примолвила хозяйка. Ето правда, сказала дикая, и я по тому жъ воздуху лѣтаю и довольна крильями, отъ Бога мнѣ дан­ными... Вотъ етомуто я, сестрица, не могу върить, говорила домосѣдка, для того что я всилу могу перелетѣть вонъ къ етому сараю. Не спорю, говоритъ дичина, да притомъ же то извольте, голубушка моя, разсуждать, что вы съ маленькихъ лѣтъ, какъ только родились, изво­лите по двору навозы разгребать, а я мое лътанье ежеденнымъ опытомъ твердить принужденна.

Сила. Многіи, что сами здѣлать не въ силахъ, въ томъ протчіимъ вврить не могутъ. Безчисленныи нѣгою отучены нвшешествовать. Сіе даетъ знать, что какъ практика безъ сродности есть бездълная, такъ сродность трудолюбіемъ утверждается. Что пользы знать, какимъ обра­зомъ дѣлается двло, если ты къ тому не пріобыкъ? Узнать не трудно, а трудно привыкнуть. Наука и привычка есть тоже. Она не въ знавіи

157

живетъ, по въ дЬланіи. Въдѣніе безъ дѣла есть мученьемъ, а дъло безъ природы. Вотъ чемъ разнится Scientia et Doctrina (знаніе и наука).

БАСНЯ 11.

Вѣтеръ и философъ.

О, что бы тебе чортъ взялъ, проклятой..! За что ты мене бранишъ, господинъ философъ, спросилъ вѣтеръ? За то, отвѣтствуетъ мудрецъ, что какъ только я оттворилъ окно, чтобъ выбросать вонъ чеснокову шелуху, ты какъ дунулъ проклятымъ твоимъ вихромъ, такъ все назадъ по цѣлому столу и по всей горншгѣ разбросадъ да еще притомъ остальную рюмку съ виномъ опрокинувши разшибъ, не вспоминая тое, что, раздувши изъ бумажки табакъ, все блюдо съ кушаньемъ, которое я по трудахъ прибрался было покушать, со всѣмъ засорилъ... Да знаешъ ли, говоритъ вѣтеръ, кто я таковъ? Чтобъ я тебе не разумѣлъ, вскричалъ фізікъ? Пускай о тебв мужички разсуждаютъ. А я послв небесныхъ планетъ тебе моего внятія не удостоеваю. Ты одна пустая тѣнь... А если я, говоритъ вѣтеръ, тѣнь, такъ есть при мнѣ и тѣло. И правда, что я тѣнь, а не видимая во мнfc Божія сила есть точнымъ гвломъ. И какъ же мнѣ не вѣять, если мене всеобщій нашъ Создатель, и невидимое вся содержащее существо движетъ. Знаю, сказалъ філософъ, что въ тебѣ есть существо неповинное по толику, по елику ты вѣтеръ... И я знаю, говорилъ духъ, что въ тебѣ столько есть разума, сколько въ тѣхъ двухъ мужичкахъ, съ которыхъ одинъ нагнувшись поздоровилъ мене заднею безчестною частью, задравши платье за то, что я раздувалъ пшеницу, какъ онъ ея чистилъ, а другій такой же комплементъ здѣлалъ въ то время, какъ я ему не давалъ вывершить копну сѣна, и ты у нихъ достоинъ быть головою.

Сила. Кто на погоды или на урожаи сердится, тотъ противъ самаго Бога, вся строящаго, гордится.

БАСНЯ 12.

Оселка и ножъ.

Ножъ бесвдовалъ съ оселкою. Конечно ты насъ, сестрица, не любишъ, что не хочешъ въ стать нашу вступить и быть ножомъ... Ежели бы я острить не годилась, сказала оселка, не отреклася бы вашему соввту послѣдовать и состоянію. А теперь гвмъто самимъ васъ люблю, что не хочу быть вами. И конечно ставши ножомъ, ни­когда столько одна не перерѣжу, сколько всfe тѣ ножи и мечи, кото­рые во всю жизнь мою переострю; а въ сіе время на оселки очень скудно.

Сила. Родятся и такіе, что воинской службы и женитьбы не хотятъ, дабы другихъ свободнѣе поощрять къ разумной честности, безъ которой всяка стать недействительна.

369

БАСНЯ 13.

Орелъ и черепаха.

На похиломъ надъ воду дубѣ сидѣлъ орелъ, а въ близости че­репаха своей братьи проповъдывала слвдующее: пропадай оно ле­тать... Покойная наша прабаба, дай Богъ ей царство небесное, на въки пропала, какъ видно въ исторіахъ, за то что сей проклятой наукѣ зачала было у орла обучаться. Самой сатана оную выдумалъ... Слушай, ты дура! перервалъ ея проповѣдь орелъ: не чрезъ то по­гибла премудрая твоя прабаба, что лѣтала, но тѣмъ, что принялася за оное не по природѣ, а лѣтанье всегда не хуже ползанья.

Сила. Славолюбіе да сластолюбіе многихъ поволокло въ стать, совсъмъ природъ ихъ противную. Но тѣмъ имъ вреднѣе бываетъ, чемъ стать изряднѣе, и весьма немногихъ мати родила, напримѣръ, къ філософіи, къ ангелскому житію.

Какъ только сову усмотрели птицы, начали взапуски щипать. Не досадно ли вамъ, сударыня, спросилъ дроздикъ, что безъ всякой ва­шей винности нападаютъ? И не дивно ли ето? Ни мало не дивно, отвѣчала она. Они и между собою тоже самое всегда дѣлаютъ. А что касается до досады, она мнѣ сносна гѣмъ, что хотя мене сороки съ воронами и граками щиплютъ, однакъ орелъ съ пугачемъ не трогаютъ, притомъ и Аѳинскіе граждане имѣютъ мене въ почтеніи.

Сила. Лучше у одного разумнаго и добродушнаго быть въ любви и почтеніи, нежели у тысячѣ дураковъ.

Какъ змія весною скинула линовище, буфонъ ея усмотрѣвъ, куда вы, сударыня, сказалъ съ удивленіемъ, отмолодѣли! Что сему причи­ною? Прошу сообщить. Я вамъ съ охотою сообщу мой совѣтъ, змій говоритъ, ступайте за мною. И повела буфона къ той тъсной скважинв, сквозь которую она съ великою трудностію продравшись, всю старинную ветошь изъ себе стащила. Вотъ, господинъ буфонъ, из­вольте полѣзать сквозь узкой сей проходъ. А какъ только пролвзете, тотъ же часъ обновитеся, оставивъ всю негодность по другую сто­рону. Да развѣ ты мене тутъ хотишъ задушить, вскричалъ буфонъ? А хотя мнfe сюда удасться протащитись, тогда съ мене последнюю кожу сдеріотъ... Прошу жъ не погнѣваться, сказала змія: кромѣ сего пути нелзя вамъ туда дойтить, гдъ мнѣ быть удалось.

БАСНЯ 14.

Сова и дроздъ.

БАСНЯ 15

Змія и бусонъ.

369

Сила. Чемъ лучшее добро, тѣмъ болыпимъ тру домъ окопалось какъ рвомъ. Кто труда не перейдіотъ, и къ добру тотъ не прійдіотъ.

БАСНЯ 16. Жабы.

Какъ высхло озеро, такъ жабы поскакали искать для себе новое жилище. Наконецъ всѣ вскричали: ахъ сколь изобильное озеро! Оно будетъ намъ въчнымъ жилищемъ. И вдругъ плюснули въ оное. А я, сказала изъ нихъ одна, жить намѣрила въ одномъ изъ наполняющихъ ваше озеро источнике. Вижу издали преосѣненный холмъ, многіи сюда поточки посылающій. Тамъ надъюся найти для себе доброй источникъ. А для чего такъ, тетушка, спросила молодка? А для того такъ, голубка моя, что поточки могутъ отвесться въ иную сторону, а ваше озеро можетъ по прежнему высхнуть. Родникъ для мене всегда надежнѣе лужи.

Сила. Всякое изобиліе оскудѣть и высхнуть какъ озеро можетъ, а честное ремесло есть не оскудѣвающій родникъ не изобилнаго, но безопаснаго пропитанія. Сколько многое множество богачей всякой день преобразуется въ нищіи! Въ семъ кораблекрушеніи единственною гаванью есть ремесло. Саміи бъднъйшіи рабы раждаются изъ предковъ, жителствовавшихъ въ лужѣ великихъ доходовъ. И не напрасно Платонъ сказалъ: всъ короли изъ рабовъ и всъ рабы отраживаются изъ королей. Сіе бываетъ тогда, когда владыка всему—время уничтожаетъ изобиліе. Да знаемъ же, что всѣхъ наукъ глава, око и душа есть научиться жизнь жить порядочную, основанную на законъ въры и страха Божія, яко на главнъйшемъ пунктfe. Сей пунктъ есть основаніе и родникъ, раждающій ручайки гражданскихъ законовъ. Онъ есть глава угла для зиждущихъ благословенное жительство, и сего каменя твердость содержитъ всъ должности и науки въ ползъ, а сіи обще­ство въ благоденствіи.

БАСНЯ 17.

Два цѣнныи намушни алмазъ и смарагдъ.

Высокихъ качествъ Смарагдъ, находясь при королевскомъ дворъ въ славѣ, пишетъ къ своему другу Адамантію слъдущее:

Любезный другъ! Жалѣю, что не радишъ о своей чести и погребенъ въ пепелъ живешъ. Твои дарованія мнѣ известны. Они достойны честнаго и виднаго мѣста, а теперь ты подобенъ свътящему свъщнику, подъ спудомъ сокровенному. Къ чему наше сіяніе, если оно не при­носить удивленія и веселія народному взору? Сего тебѣ желая, пре­буду другъ твой Смар... Дражайшій другъ! (отвѣтствуетъ алмазъ). Наше съ виднаго мѣста сіяніе питаетъ народную пустославу. Да взи­

370

раютъ на блестящіе небеса, не на насъ: мы слабый небесъ списокъ. А цѣна наша или честь всегда при насъ и внутрь насъ. Грановщики не даютъ намъ, а открываютъ въ насъ оную. Она виднымъ мъстомъ и людскою хвалою не умножается, а презрѣніемъ, забвеніемъ и хулою неуменшится. Въ сихъ мысляхъ пребуду другъ твой Адам.

Сила. Цѣна и честь есть тоже. Сія кто не имѣетъ внутрь себе, пріемля лживое свидѣтелство снаружи, тотъ надѣваетъ видъ ложнаго алмаза и воровской монеты. Превратно въ народъ говорятъ такъ: здѣлали Абрама честнымъ человѣкомъ, а должно было говорить такъ: засвидѣтелствовано предъ народомъ о чести Абрама. Просвѣщеніе или вѣра Божія, милосердіе, великодушіе, справедливость, постоянность, цѣломудріе... Вотъ цвна наша и честь! Старинная пословица: глупой ищетъ мъста, и разумнаго и въ углу видно.

Кобыла, поноску носить научена, чрезмѣрно кичилась. Она смертно не любила Меркурія (такъ назывался выжель) и, желая его убить, при всякомъ случаѣ грозила ему задними копытами. Чемь я виноватъ, госпожа Діана, говорилъ выжель кобылѣ? За что я вамъ столько противенъ?.. Не годной..! Какъ только стану при гостяхъ носить поноску, ты пуще всѣхъ хохочешъ. Развѣ моя наука тебѣ смѣхъ..? Простите, сударыня, меня, не таюся въ семъ моемъ природномъ порокѣ, что для

мене смѣшнымъ кажется и доброе дѣло, двемое безъ природы. С.....

сынъ! Что жъ ты фастаешъ природою? Ты не ученая невъжа! Развв незнаешъ, что я обучалася въ Парижъ? И тебѣ ли смыслить то, что учоные говорятъ: ars perfecit naturam. А ты гдѣ учился и отъ кого? Матушка! Если васъ училъ славный патеръ Піѳиксъ, ) то мене научилъ всеобшій нашъ Отецъ небесный, давъ мнъ къ сему сродность, а сродность охоту, охота знаніе и привычку. Можетъ быть, посему дѣло мое несмѣшное, но хвальное. Діана не терпя стала было строить задней фронтъ, а выжель ушелъ.

Сила. Безъ природы какъ безъ пути. Чемъ далѣе усігѣваешъ, тъмъ безпутнъе заблуждаешъ. Природа есть вѣчный источникъ охоты. Сія воля (по пословицѣ) есть пуще всякой неволи. Она побуждаетъ къ частому опыту. Опытъ есть отецъ искуству, вѣдънію и привычкѣ. Отсюду родилися всъ науки и книги и хитрости. Сія главная и един­ственная учительница вѣрно выучиваетъ птицу лѣтать, а рыбу плавать. Премудрая ходитъ въ Малороссіи пословица: безъ Бога ни до порога, а съ нимъ хоть за море. Богъ, природа и Мінерва есть тоже. Какъ

J) Слово елинское, значить обезьяна рода и роста болъшаго.

БАСНЯ 18.

Собака и нобыла.

371

обуялая соль безъ вкусу, какъ цвѣтъ безъ прирэднаго своего духа, а око безъ зѣницы, такъ несродное дѣланіе всегда чегото тайнаго есть лишенное. Но сіе тайное есть глава, а называется гречески, то тсретсоѵ, сирѣчь благолѣпіе или красота и не зависитъ отъ науки, но наука отъ него. Госпожа Діана, яко чрезъчуръ обучоная, но съ недостаткомъ благоразумная животина, изволитъ противоставить: ars perjicit naturam. Но когда сродности нѣтъ, тогда, скажи пожалуй, что можетъ привесть въ совершенство обученіе? Словцо (perflcit) значитъ точно то—приводить въ совершенство или въ окончаніе. Вить конецъ, какъ въ колцъ, находится всегда при своемъ началѣ, зависящій отъ него, какъ плодъ отъ съмене своего. Знать то, что горница безъ начала и основанія крышею своею съ вѣнчикомъ не увенчается.

БАСНЯ 19.

Нетопыръ и два птенца, горлицынъ и голубининъ.

Великій преисподній звЬръ, живущій въ землъ такъ, какъ кротъ, кратко сказать, великій кротъ писалъ самое сладкорѣчивѣйшее писмо къ живущимъ на землъ звѣрямъ и къ воздушнымъ птицамъ. Сила была такая: дивлюся суевѣрію вашему; оно въ мірѣ найшло тое, чего никогда нигдѣ нѣтъ и не бывало; кто вамъ насъялъ сумазбродъ, будто въ мірѣ есть какое то солнце? Оное въ собраніяхъ вашихъ прослав­ляется, началствуетъ въ дѣлахъ, печатлѣетъ концы, услаждаетъ жизнь, оживляетъ тварь, просвѣщаетъ тму, источаетъ свътъ, обновляетъ время. Кое время? Одна есть только тма въ мірѣ, такъ одно и время; а дру­гому времени быть чепуха, вздоръ, небыль... Сія одна ваша дурость есть плодовитая мать и другихъ дурачествъ. Вездъ у васъ врутъ: свѣтъ, день, вѣкъ, лучъ, молнія, радуга, истина. А смъшняе всего, почитаете хімеру, называемую око, будто оно зерцало міра, свѣта пріятелише, радости вмѣстилище, дверь истины... Вотъ варварство! Любез­ные мои други) не будьте подлы, скиньте яремъ суевѣрія, не вѣрьте ничему, поколь не возьмете въ кулакъ. Повѣрьте мнѣ: не то жизнь, чтобъ зрѣть, но то, чтобъ щупать. Отъ і8 дня апр. 1774 года. Изъ преисподняго міра. N. N.

Сіе писмо понравилося многимъ звѣрямъ и птицамъ, напримѣръ, совfe, дремлюгѣ, сычу, вдоду, ястребу, пугачу; кромѣ орла и сокола. А паче всъхъ Нетопыръ пловко шатался въ семъ высокородномъ дог­ма и, увидѣвъ Горличина и Голубинина сыновъ, старался ихъ сею высокопарною философіею ощасливить. Но Горличинъ сказалъ: ро­дители наши суть лучшіи тебе для насъ учители. Они насъ родили во тмѣ, но для свѣта. А Голубчикъ отвѣщалъ: не могу вѣрить обман­щику. Ты мнъ и прежде сказывалъ, что въ мірѣ солнца нѣтъ. Но я, родившись въ мрачныхъ дняхъ, въ днешній воскресный день увидѣлъ

372

рано восходъ прекраснѣйшаго всемірнаго ока. Да и смрадъ, отъ тебе и отъ вдода исходящій, свидѣтельствуеть, что живетъ внутрь васъ недобрый духъ.

Сила. .Свътъ и тма, тлѣніе и ввчность, вѣра и нечестіе міръ весь составляютъ и одно другому нужное. Кто тма, будь тмою, а сынъ свѣта, да будетъ свѣтъ. Отъ плодовъ ихъ познаете ихъ.

БАСНЯ 20.

Велблюдъ и олень.

Афріканскій олень часто питается зміями. Сей, нажрався до сыта оныхъ и не терпя внутрь палящія ядомъ жажды, быстрѣе птицъ въ полудни пустился на источники водныя и на горы высокія. Тутъ увидѣлъ велблюда, піющаго въ поточкѣ мутную воду. Куда спѣшишъ, господинъ рогачъ, отозвался велблюдъ: напійся со мною въ семъ ручайкъ. Олень отвѣчалъ, что онъ мутной пить въ сладость не можетъ. Тото ваша братья чрезмѣрно нъжны и замысловаты, а я нарочно смущаю: для мене мутная слаже. Вѣрю, сказалъ олень. Но я родился пить самую прозрачнѣйшую изъ родника воду. Сей мене поточокъ доведетъ до самой своей головы. Оставайся, господинъ горбачъ.

Сила. Бібліа есть источникъ. Народняя въ ней історіа и плотскіи имена естьто грязь и мутная иль. Сей живыя воды фонтанъ подобенъ киту, испущающему выспрь изъ ноздрей сокровенную нетлѣнія воду, о коей писано: вода глубока совѣтъ въ сердцѣ мужа, ргька же Ъзскачущая и источникъ жизни (Притч. і8 и 20).

Кто велблюдъ, тотъ возмущеніе потопныхъ глаголовъ пьетъ, не достигая къ той источничей главѣ: масломъ главы моея не помаза. А елень къ чистой водѣ востекаетъ съ Давидомъ: кто напоить мя водою изъ рова, иже въ Виѳлеемѣ при вратѣхъ? (2 царствъ, 23 стихъ, 15). Слово, имя, знакъ, путь, слѣдъ, нога, копыто терминъ естьто тлѣнныи ворота, ведущіи къ нетлѣнія источнику. Кто не раздѣляетъ словесныхъ знаковъ на плоть и духъ, сей не можетъ различить между водою и водою красотъ небесныхъ и росы. Взглянь на 33 гл. ст. 13 Вторазак. И есть скотъ нечистый, не раздвояющій копыто. А каковъ есть самъ, такова ему и Бібліа. О нейто точно сказано: еъ преподобными преподобенъ будеши... Описатели звѣрей пишутъ, что велблюдъ, пить приступая, всегда возмущаетъ воду. Но олень чистыя любитель. Сія басня писана въ Свътлое Воскресеніе по полудни. 1774 въ Бабаяхъ.

БАСНЯ 21. Кукушна и косикь.

Кукушка прилетвла къ черному дроздику. Какъ тебѣ не скучно, спрашуетъ его. Что ты дълаешъ? Пою, отввчаетъ дроздикъ, видишъ...

373

ко Я и сама поючаще тебе да всіо однакъ скучно... Да ты жъ, сударыня только то одно и дѣлаешъ, что, подкинувъ въ чужое гнъздо твои яйца, съ мѣста на мѣсто перелътывая, поешъ, пьешъ и ѣшъ. А я самъ кормлю, берегу и учу свои дѣти, а свои труды облегчаю пъніемъ ).

Сила. Премножайшіи, презрѣвъ сродную себѣ должность, одно поютъ, пьютъ и ѣдятъ. Въ сей праздности несносную и большую терпятъ скуку, нежели работающіи безъ ослабы. Пъть, пить и есть не есть дѣло, но главнаго нашего сроднаго дѣла одинъ точію хвостик. А кто на то ъсть, пьетъ и поіотъ, чтобъ охотнѣе послѣ раздоху взяться за должность, какъ за предлежащій путь свой, сему, скуку прогнать не многова стоить, онъ каждый день и дъѵіенъ, и празденъ и о немъто пословица: доброму человъку всякой день празд­никъ. Должность наша есть источникомъ увеселенія. А если кого своя должность не веселить, сей, конечно, не къ ней сроденъ, ни другъ ея вѣрный, но нѣчтось возлѣ нея любитъ, и, какъ не спокоенъ, такъ и нещасливъ. Но ничто столько не сладко, какъ общая всѣмъ намъ должность. Она есть исканіе царствія Божія и есть глава, свътъ и соль каждой частной должности. Самая изрядная должность не ве­селить и безъ страха Божія есть, какъ безъ главы, мертва, сколько бы она отправляющему ни была сродна. Страхъ Господень возвесе­лить сердце. Оно, какъ только начнетъ возводить къ нему мысли свои, вдругъ оживляется, а бъсъ скуки и унынія, Kajcb_jmaxb вѣтромъ возметаемъ, отбътаетъ. Всѣ мы не ко всему, а къ сему всякъ добрый человѣкъ родился. Щасливъ, кто сопрягъ сродную себъ частную должность съ общею. Сія есть истинная жизнь. И теперь можно разу­меть слѣдующее Сократово слово: иные на то живутъ, чтобъ ѣстъ и пить, а я пью и ѣмъ на то, чтобъ жить.

БАСНЯ 22.

Навозъ» и алмазъ».

Тотъто самой навозъ, въ которомъ древле Езоповъ пътухъ вырилъ драгоцѣнный камушокъ, дивился алмазу, и любопытно вопрошалъ: скажи мнѣ, пожалуй, откуду войшла въ тебе цѣна толь великая? И за что тебе люде столько почитаютъ? Я одобряю нивы, сады, огороды, Юрасы и ползы есмь податель, а при всемъ томъ ни десятой доли не имѣю чести въ сравненіи твоей. И самъ не знаю, отвѣчаетъ алмазъ. Я та жа, что и ты, есмь земля и горазда хуже тебя. Она есть переж­женная солнечнымь варомъ жужель. Но только въ сухихь моихъ водахъ благолѣпно изображается блистаніе солнечнаго свъта безъ

J) Самое доброе дѣло есть скучнымъ безъ ослабы, а одно только бездѣлья дѣлать во сто разъ скучнѣе.

164

тораго силы всъ твои одобренія пусты, а произращенія мертвы, по старин­ной пословицѣ: въ полѣ пшеница годомъ родится, не нивою, ни навозомъ.

Сила. Свѣцкія книги безспорно всякой ползы и красы суть преисполненныя. Еслибы они спросили біблію: для чего самы предъ нею ни десятой доли чести и цъны не имвютъ, для чего ей сози­даются олтари и храмы, и сама не знаю, отвѣчала бы она. Я состою съ тѣхъ жъ словъ и рѣчей, что вы, да и горазда съ хуждшихъ и варварскихъ. Но въ невкусныхъ рѣчи моей водахъ, какъ въ зерцадfe, боголѣпно сіяетъ невидимое, но пресвѣтлъйшее око Божіе, безъ котораго вся ваша польза пуста, а краса мертва. Конечно, симъто древомъ жизни услаждается невкусныхъ ръчей ея горесть, когда обуялая вода ея претворяется въ вино, веселящее сердце человѣку. А точно о ней одной сказуетъ Соломонъ слѣдующее: превознеслася еси надъ ѳсѣми. Ложнаю уюжденія и суетныя доброты женскія нѣстъ въ тебе. Взглянь на конецъ притчей. Богъ часто въ бібліи означается годомъ, погодою, благоденствіемъ, напримѣръ, лѣто Господне пріятно... Се нынѣ время блаюпріятно... Прочти начало Соломон, проповъдника о времени. Время, римски, tempus, оно значитъ не только движеніе въ небесныхъ кругахъ, но и мѣру движенія, называемую у древнихъ грековъ pvt)jxoc. Сіе слово значитъ тоже, что тактъ, и сіе греческое жъ отъ слова тзоо (располагаю) происходить. Да и у нынвшнихъ музыкантовъ мъра въ движеніи пѣнія именуется темпо. И такъ темпо въ движеніи планетъ, часовыхъ машинъ и музыкалнаго пѣнія есть тоже, что въ краскахъ рисунокъ. Теперь видно, что ,значитъ poOjxo; и tempus. И премудро пословица говоритъ: въ полѣ пшеница годомъ родится... Премудро и у римлянъ говаривали: annus producit, поп ager. Рисунокъ и темпо есть невидимость. Басня наша да заключится сими Аристотеля о музыкъ словами): poUjjl{ бе yaipojxev oidc то уѵшрароѵ хаі зоѵтетауеѵоѵ. Кто сіе разжуетъ, тотъ знаетъ, что значитъ риѳмъ. Сіе слово въ Россіи во многихъ устахъ, но не во многихъ умахъ.

БАСНЯ 23. Собани и волнъ.

У Тітира пастуха жили Левконъ и Ѳирідамъ, двъ собаки въ ве­ликой дружбѣ. Они прославилися у дикихъ и домашнихъ звѣрей. Волкъ побужденъ ихъ славою и сыскавъ случай, поручалъ себе въ ихъ дружбу. Прошу меня жаловать и любить, государи мои, говорилъ съ придворного ужимкою волкъ. Вы меня высоколѣпно ощасливить въ состояніи, если соизволите удостоить меня мѣста быть третимъ вашимъ другомъ, чего лестно ожидаю. Потомъ насказалъ имъ о славныхъ и богатыхъ предкахъ своихъ, о модныхъ наукахъ, въ коихъ

1) Примѣч. А. Я. Денисова: Arist орр. ed. Did. IV р. 211 и сл.

375

воспытанъ тщаніемъ отцовскимъ. Если жъ, примолвилъ волкъ, фаміліею и науками хвалиться у разумныхъ сердецъ почитается за дурость, то имѣю лучшія мѣры для приведенія себя въ вашу любовь. Я становитостью съ обѣми вами сходенъ, а голосомъ и волосомъ съ господиномъ Ѳирідимамъ. Самая древнѣйшая пословица: similem ducit Deus ad similem. Въ одномъ только не таюся, что у меня лисей хвостъ, а волчей взоръ. Левконъ отвѣчалъ, что Тітиръ на ихъ совсѣмъ не похожъ, однакъ есть третимъ для нихъ другомъ что онъ безъ Ѳирідама ничего дѣлать не начинаетъ. Тогда Ѳирідамъ сказалъ такъ: голосомъ и волосомъ ты намъ подобенъ, но сердце твое далече отстоитъ. Мы бережемъ овцы, довольны волною и молокомъ, а вы кожу сдыраете, снедающе ихъ въ мѣсто хлѣба. Паче же не нравится намъ зерцало твоея души, лукавый взоръ твой, косо на близъ тебе ходящаго барашка поглядывающій.

Сила. И фаміліа, и богатство, и чинъ, и родство, и тълесныи дарованія, и науки не сильны утвердить дружбу. Но сердце въ мысляхъ согласное и одинакая честность человъколюбные души въ двоихъ или троихъ тѣлахъ живущая, сія есть истинная любовъ и единство, о коемъ взглянь 4 гл. ст. 32 въ Дѣяніяхъ, и о коемъ Павелъ нѣстъ Іидей ни Еллинъ... Вси бо вы едино есте о Христѣ Іисусѣ. Къ Галат. 3.

БАСНЯ 24. Кротъ и Линксъ.

По сказкамъ звѣръ Линксъ имѣетъ столь острый взоръ, что на несколько ршинъ землю прозираетъ. Сей, въ землѣ увидѣвъ крота, началъ смѣятся слѣпотѣ его. Если бы ты, негодная тваришка, имѣлъ моей прозорливости сотую долю, ты бы могъ проникнуть сквозь самой центръ земли. А теперь всіо щупаешъ, слѣпъ какъ безълунная полночь... Пожалуй перестань фастать, отвѣчалъ Кротъ. Взоръ тебѣ острый, но умъ весьма слѣпъ. Если тебѣ дано, чего я лишенъ, и я жъ имѣю, чего у тебе нѣтъ. Когда помышляешъ о остромъ твоемъ взорѣ, тогда не забывай и остраго моего слуха. Давно бы имѣлъ, если бы для мене нужны были очи. Вѣчная правда блаженныя натуры никого не обижаетъ. Она равное во всемъ неравен­ство дѣлая, въ остротѣ моего слуха вмвстила чувство очей.

Сила. Глупость въ изобиліи гордится и ругается, а въ скудости осѣдаетъ и отчаевается. Она въ обоихъ доляхъ несщасна. Тамъ бѣсится, какъ въ сумозбродной горячкѣ, а тутъ съ ногъ валится, какъ стерво. Сія вся язва родится оттуду, что не научилися царствію Божію и правдѣ Его, а думаютъ, что въ мірѣ все дѣлается на удачу такъ, какъ въ беззаконномъ владѣніи. Но распростри, о бѣдная тварь,

375

очи твои и увидишъ, что все делается по самой точной правдѣ и равенству, а симъ вспокоишся. Если въ багатствѣ есть, чего въ нище­те нѣтъ, справся—и сыщешъ въ нищете, чего въ богатстве нетъ. Въ которой земли менее родится плодовъ, тамъ въ награду здоровость воздуха. Где менее клюквы и черницы, тамъ менее скорбутной бо­лезни, менее врачей—менее больныхъ, менее золота—менее надоб­ностей, менее ремеслъ—менее мотовъ, менее наукъ—менее дураковъ, менее правъ—менее беззаконниковъ, менее оружія менее войны, менее поваровъ—менее испорченнаго вкуса, менее чести—менее страха, менее сластей—менее грусти, менее славы—менее безславія, менее друговъ—менее враговъ, менее здоровья—менее страстей. Векъ и векъ, страна и страна, народъ и народъ, городъ и село, юность и старость, болезнь и здоровя, смерть и жизнь, ночь и день, зима и лето, каждая стать, полъ и возрастъ и всякая тварь имеетъ собственный свои выгоды. Но слепая глупость и глупое неверіе сего не разумеетъ, одно только худое во всемъ видитъ, подобна цылюрничимъ пявкамъ, негодную кровь высосающимъ. Для сего векъ надъ векъ возносить, народъ вышше народа, недавольна своею ни статью, ни страною, ни возрастомъ, ни сродностью, ни участью, ни болезнію, ни здоровьямъ, ни смертію, ни жизнію, ни старостію, ни юностью, ни летомъ, ни зимою, ни ночью, ни днемъ и при удаче то восходитъ до небесъ, то низходитъ отчаяніемъ до безднъ, лишенна какъ света и духа веры, такъ и сладчайшаго мира съ равнодушіемъ, и жжется собственнымъ своихъ печалей пламенемъ, дабы исполнилось на ней: а не вѣруяй уже осужденъ есть. Все же есть благое, кроме не видеть царствія Божія и правды Его, кроме болеть душею и мучитись изъ роптанія неудовольствіемъ: сіе одно есть злое. Сія есть гордость сатанинская, возсести на престоле Вышняго покушающаяся. Сей есть точный центръ ада и отецъ страстей. И не даде Іовъ безуміл Богу. Благословлю Господа на всякое время. Сей есть светъ истинны и веденія Божія. Посему и священники именуются, сердца въ неверіи сидящіи Божіимъ светомъ озаряя. Вы естесвѣтъ міру. Коль красны ноги благовѣствующихъ миръ... Святгі гіхъ во истину твою...

БАСНЯ 25.

Левъ и обезьяны.

Левъ спитъ навзничь, а спящій весьма схожъ на мертваго. Толпа разнаго рода обезьянь, почитая его въ мертвыхъ, приближився къ нему, начали прыгать и ругаться, забывъ страхъ и почтеніе къ царю своему. А какъ пришло время востанія отъ сна, подвинулся левъ. Тогда обезь­яны, однимъ путемъ къ нему пришедшіи, седмицею путей разсыпалися.

376

Старшая съ нихъ, пришедъ въ себе, сказала: наши и предки ненави­дели льва, но левъ и нынѣ львомъ и во вѣки вѣковъ.

Сила. Левъ есть образъ библіи, на которую востаютъ и ру­гаются ідолопоклонничьи мудрецы. Они думаютъ, что она мертва и го­воритъ о мертвости стіхійной, не помышляя о томъ, что въ тлѣнныхъ ея образахъ сокрывается животъ ввчный и что все сіе востаетъ и возносится къ тому: Богъ нашъ на небеси и на земли... И, не разумѣя, что исходы ея суть исходы живота, ругаются, слыша сіе: горняя мудр­ствуйте... Нѣстъ здѣ... А какъ только блеснулъ свѣтъ востанія ея, тогда исполняется на нихъ: расточатся врази Ею. Вотъ для чего Василій Великій говоритъ о Евангеліи, что оно есть воскресеніе мерт­выхъ. Іуда сынъ Іаковль вмѣсто льва образомъ невидимаго царя и Бога лежитъ и по сему то написано: возлегъ почи аки левъ. Кто воздвигнетъ его. Лежитъ львица и царица наша чистая дѣва бібліа и о нейто жизнь и воскресеніе наше Христосъ сказуетъ: не умре дѣвица, но спитъ... Блаженъ не смвжающій очей предъ блистаніемъ ея! Сей да поетъ съ Давидомъ: коль возлюбленна селенгя твоя... Коль красны домы твои Іакове... Звѣрей описатели пишутъ, что левъ родившися лежитъ мертвъ, поколь ужаснымъ рыкомъ возбудитьего отецъ его, а сіе дѣлаетъ въ третій день. Возможно ль найти благолѣпнвйшній для божественный книги образъ?

БАСНЯ 26. . Щука и ранъ..

Щука, напавъ на сладкую ядь, жадно проглотила. Но вдругь по­чувствовала сокровенную въ сладости удку, увязшую во внутренностяхъ своихъ. Ракъ сіе издали примѣтилъ и, на утрешній день увидѣвъ щуку, спросилъ: за чемь вы, сударыня, не веселы? Гдѣ дѣвался вашъ куражъ? Не знаю, брать, чтото грусно. Думается для увеселенія по­плыть изъ Кременчука въ Дунай. Днѣпръ наскучилъ. А я знаю вашей грусти родникъ, сказалъ ракъ: вы проглотили удку. Теперь вамъ не пособитъ ни быстрый Дунай, ни плодоносный Нілъ, ни веселовидный Меандръ, ни золотые крилца.

Сила. Ракъ точную правду сказуетъ. Безъ Бога и за моремъ худо; а мудрому человѣку весь міръ есть отечествомъ: вездѣ ему и всегда добро. Онъ добро не собираетъ по мѣстамъ, но внутрь себе носитъ оное. Оно ему солнцемъ во всѣхъ временахъ, а сокровищемъ во всѣхъ сторонахъ. Не его мѣсто, но онъ посвящаетъ мѣсто, не изгнанникъ, но странникъ и не отечество оставляетъ, а отечество перемѣняетъ; въ коей земли пришлецъ, тоей земли и сынъ, имѣя внутрь себе народное право, о коемъ Павелъ: законъ духовенъ есть.

1) Сіе Хамово племя смѣется наготѣ отчей.

377

Страхъ Господень—источникъ мудрости и веселія и долгоден­ствие а невѣріе есть сладчайшая ядь, сокрывающая горчайшій ядъ. Трудно сей ядъ примѣтить.

Трудно проникнуть беззаконіе. Грѣхопаденіе кто разумѣетъ? Тотъ, кто проникнулъ страхъ Божій. Корень его горкій, но плоды сладчайшіе. А беззаконіе есть удка, сладостью обвитая, уязвляющая душу. Честолюбіе ли тебе вадитъ ко грѣху? Оно есть сладость, обвившая удку. Плотская ли сласть плѣнила? Проглотилъ ты удку. За сребромъ ли погнался и впалъ въ неправду? Плѣненъ ты удкою. За­висть ли, месть, гнѣвъ или отчаянность увязла въ душѣ твоей? Проглотилъ ты удку, о коей Павелъ: жало же смерти грѣхъ. Безбожіе ли вселилося въ сердцѣ твоемъ? Проглотилъ ты удку, о коей Исаіа: нѣстъ радоватися нечестивымъ; рече безуменъ въ сердцѣ своемъ: нѣстъ Богъ... Вражда ли съ Богомъ воцарилася внутрь тебе? Пожеръ ты удку, о коей Моисей: проклятъ ты во ірадѣ, проклятъ ты на селѣ... Мучитъ душу твою страхъ смерти плотской? Увязла въ ней удка, о коей Исаіа: беззаконный взволнуются и почити не возмоіутъ. Грѣхъ значитъ жить по закону плотскихъ удовъ и страстей нашихъ, воюющихъ противу закону ума нашего. Таковъ гдѣ сокрыется? Кое мбсто увеселитъ его? Кая прибыль раскуражить сердце его? Въ душѣ своей и въ сердцѣ своемъ вездѣ и всегда носитъ нещастіе. Взглянь и послушай нещаснаго раба! Еже бо хотѣти, прнлежитъ мнѣ, а еже дѣлати, не обрѣтаю... Вотъ истинная плѣнь! Всякъ соірѣшаяй рабъ есть ірѣху.

Скажи мнѣ, пчела: для чего ты столь глупа? Знаешь, что трудовъ твоихъ плоды не столько для тебе самой, сколько для людей полезны, но тебfe часто и вредятъ, принося вмѣсто награжденія смерть, однакъ не престаете дурачитись въ собираніи меда. Много у васъ головъ, но безмозгіе. Видно, что вы безъ толку влюбилися въ медъ. Ты высокій дуракъ, господинъ совътникъ, отвѣчала пчела. Медъ любитъ ѣсть и медвѣдь, а шершень тоже лукаво достаетъ. И мы бы могли воровски добывать, какъ иногда наша братья и дѣлаетъ, если бы мы только ѣсть любили. Но намъ несравненно большая забава собирать медъ, нежели кушать. Къ сему мы рожденны и не престанемъ, поколь умремъ. А безъ сего жить и въ изобиліи меда есть для насъ одна лю­тейшая смерть.

Сила. Шершень есть образъ людей, живущихъ хищеніемъ чуждаго и рожденныхъ на то одно, чтобъ ѣсть, пить и протч. А пчела есть гербъ мудраго человѣка, въ сродномъ дѣлѣ трудящагося. Многіи

БАСНЯ 27.

Пчела и шершень.

378

шершни безъ толку говорятъ: для чего сей, напримѣръ, студентъ на­учился, а ничего не имѣетъ? На что, де, учитись, если не имѣть изобилія?... Не разсуждая словъ Сіраха: веселіе сердца животъ человеку и не разумѣя, что сродное дѣло есть для него сладчайшее пиршество. Взгляньте на правленіе блаженныя натуры и научитеся. Спросите вашу борзую собаку: когда она веселѣе? Тогда отвѣчаетъ вамъ, когда гоню зайца. Когда вкуснѣе заецъ? Тогда, отвѣчаетъ охотникъ, когда гоняю. Взгляньте на сидящаго предъ вами кота. Когда онъ куражнѣе? Тогда, когда цѣлу ночь бродитъ или сидитъ возлѣ норохи, хотя уловивши и не ѣстъ мыши. Запри въ изобиліи пчелу: не умретъ ли съ тоски въ то время, когда можно ей лвтать по цвѣтоноснымъ лугамъ? Что горестнѣе, какъ плавать въ изобиліи и смертно мучитись безъ сроднаго дѣла? Нѣтъ мучительнѣе, какъ болѣть мыслями, а болятъ мысли, ли­шаясь сроднаго дѣла. И нѣтъ радостнѣе, какъ жить по натуръ. Сладокъ здѣсь трудъ тѣлестный, терпънье тѣла и самая смерть его тогда, когда душа, владычица его, сроднымъ услаждается дѣломъ. Или такъ жить, или должно умрѣть. Старикъ Катонъ чемъ мудръ и щасливъ? Не изобиліемъ, ни чиномъ, тѣмъ, что послѣдуетъ натурѣ, какъ видно въ Ціцероновой книжечкѣ о старости. Сія одна есть премилосердная мати и премудрая путеводителница;. Сія преблагая домостроителница несытому даруетъ много, а мало даетъ довольному малымъ. Но раску­сить же должно, что значитъ жить по натурѣ? Не законъ скотскихъ удовъ и похотей нашихъ, но значитъ блаженное оное естество, на­зываемое у богослововъ трисолнечное, всякой твари свою для нея часть и сродность вѣчно предписующее. О семъто естествѣ сказалъ древній Епікуръ слѣдующее: благодарен блаженной натурѣ за то, что нужное здѣлала нетрудными а трудное ненужнымъ. А понеже въ Богѣ нізсть мужескій полъ, ни женскій, но все въ немъ и онъ во всемъ, для того сказуетъ Павелъ: иже есть всяческая во всемъ...

Въ полскихъ и венгерскихъ горахь оленица, увидѣвъ домашняго кабана, желаю здравствовать, господинъ кабанъ, стала витаться, радуюся, что васъ... Что жъ ты, негодная подлость, столько неучтива, вскричалъ надувшись кабанъ? Почему ты меня называешь кабаномъ? Развѣ не знаешъ, что я пожалованъ барономъ? Въ семъ имѣю патентъ, и что родъ мой происходить отъ самыхъ благородныхъ бобровъ, а вмѣсто епанчи для характера ношу въ публикѣ содраную съ овцы кожу. Прошу простить, ваше благородіе, сказала оленица: я не знала! Мы простыи судимъ не по убору и словамъ, но по дѣламъ. Вы такъ же

БАСНЯ 28.

Оленица и кабанъ.

379

какъ прежде, роете землю и ломаете плетень. Дай Богъ вамъ быть и конемъ.

Сила. Не можно довольно надивится глупцамъ, пренебрегшимъ и поправшимъ премного честнѣйшій и безцѣнный добродѣтели бысеръ на то одно, чтобъ гіродратся въ чинъ, со всвмъ ему несродный. Кой имъ змій въ ухо нашепталъ, что имя и одежда преобразить ихъ въ бытіе, а не жизнь честная, достойная чина? Вотъ точный граки Езоповы, одѣвающіеся въ чужое перья! Изъ таковыхъ сошитое жи­тельство подобное судну, въ которомъ ѣхали моремъ одѣтыи по человѣчому обезьяны, а ни одна править не умѣла. Если кто просвѣщенное око имѣетъ, коликое множество видитъ сихъ ословъ, одѣтыхъ въ львиную кожу! А на что одьты? На то, чтобъ волнѣе могли жить по рабскимъ своимъ прихотямъ, безпокоить людей и проламываться сквозь законовъ гражданскихъ заборы. А никто изъ достойныхъ чести на неучтивость скоръе не сердится, какъ сіи обезьяны съ ослами и кабанами. Древняя еллинская пословица: обезьяна обезьяною и въ золотомъ характере. Вспоминаетъ и Соломонъ о свиньи, съ золотымъ въ ноздряхъ ея колцомъ. (Прит. гл. 11 ст. 22). Знаю, что точно онъ сіе говоритъ о тлѣнныхъ и бренныхъ фигурахъ, въ коихъ погрязло и сокрылося колцо вѣчнаго царствія Божія, а только говорю, что можно приточить и къ тѣмъ, отъ коихъ оное взято для особливаго образованія въ библію. Добросердечный и прозорливый люде разными фигурами изображали дурную душу сихъ, на одно только зло живыхъ и движимыхъ чучеловъ. Есть и въ Малороссіи пословица: далеко свинья отъ коня.

Старуха покупала горшки. Амуры молодыхъ лѣтъ еще и тогда ей отрыгалися. А что за сеи хорошенькій..? За того возму хоть 3 полуш­ки, отвѣчалъ горшечникъ. А за того гнуснаго (вотъ онъ!) конечно полушка?.. За того ниже двохъ копѣекъ не возму... Что за чудо..? У насъ, бабко, сказалъ майстеръ, не глазами выбираютъ. Мы испытуемъ, чисто ли звонитъ. Баба, хотя была не подлаго вкуса, однакъ не могла больше говорить, а только сказала, что и сама она давно сіе знала да вздумать не могла.

Сила. Конечно, сія премудрая Ева есть прабабою всѣмъ тѣмъ вострякамъ, который человѣка цѣнятъ по одеждѣ, по тѣлу, по деньгамъ, по угламъ, по имени, не по его житія плодамъ. Сіи правнуки, имѣя тотъже вкусъ, совершенно доказуютъ, что они суть плодъ отъ сей райской яблони. Чистое и, какъ римляне говорили, candidum (бѣлое) и не завистное сердце, милосердное, терпѣливое, куражное,

БАСНЯ 29.

Старуха и горшечнинъ.

380

прозорливое, воздержное, мирное, верующее въ Бога и уповающее на Него во всемъ,—вотъ чистый звонъ и честная душы нашей цѣна! Воспоминаетъ и сосудъ избранный Павелъ о сосудахъ честныхъ и и безчестныхъ. (2 къ Тимоѳ. гл. 2 ст. 20 и къ рим. 9 ст. 21). Утробы буяго яко сосудъ сокрушенъ и всякаго разума не удержитъ. (Сірах. 21 ст. 17). Извѣстно, что въ царскихъ домахъ находятся фарфорные, сребряные и золотые урыналы, отъ которыхъ конечно честнѣе глиняная и деревяная посуда, пищею наполняемая, такъ какъ ветхій сельскій храмъ Божій почтеннве господскаго бархатомъ украшеннаго Афедрона. Изрядная великороссійская пословица сія: не красна изба углами, красна пирогами.

Довелось мнѣ въ Харьковѣ между премудрыми емблематамина сгвнѣ залы видѣть слѣдующій: написанъ схожій на черепаху гадъ съ долговатымъ хвостомъ; средѣ черепа сіяетъ большая золотая звѣзда, украшая оной; посему онъ у Римлянъ назывался stellio, а звѣзда stella но подъ нимъ толкъ подписанъ слѣдующій: sub luce lues, сирѣчь, подъ сіяніемъ язва. Сюда принадлежитъ пословица, находящаясь въ Евангеліи: гробы повапленный.

БАСНЯ 80.

Соловей, жаворонокъ» и дроздъ.

Средѣ высокой степи стоялъ садъ, жилище соловьевъ и дроздовъ, Жаворонокъ, прилетѣвъ къ соловью, здраствуй, господинъ пѣвчей, сказалъ ему. Здравствуй и ты, господинъ соловей, отвѣчалъ ему пѣвчій. Для чего ты мене твоимъ именемъ называешь, спросилъ жаворо­нокъ? А ты для чего мене называешь пЬвчимъ..? Жаворонокъ. Я тебе не безъ причины назвалъ пѣвчимъ, твое имя у древнихъ еллиновъ было нѣвчій. Соловей. А твое имя у древнихъ римлянъ было alauda, сирѣчь славей, а славлю laudo. Жав. Если такъ, теперь начинаю тебе больше любить и прилетѣлъ просить твоей дружбы. Сол. О простакъ! Можно ли выпросить дружбы? Надобно родиться къ ней. ) Я часто пою сію мою пѣсеньку, наученъ отъ отца моего: ojaoiov ярое ojxoiov ctYst Ѳеб;. 2) Жав. И мой батько сію пътеньку спѣваетъ. Я жъ тебѣ какъ въ протчемъ такъ и въ семъ подобенъ, что ты поешь Христа, всея твари Господа, а я Его жъ славлю и въ семъ вся наша забава. Сол. Хорошо, я совершенный твой другъ, если въ саду жить станешь. Жав. А я искренный твой любитель, если въ степи жить станешь. Сол. Ахъ! Не волоки мене въ степь: степь мнѣ смерть; какъ ты въ ней живешь? Жав. Ахъ! Не волоки жъ мене въ садъ: садъ мнѣ смерть; какъ

1) Одинъ Богь есть сѣятель дружбы.

2) Сирѣчь, подобнаго до подобн. ведетъ Богъ.

381

ты въ немъ живешъ? Полно вамъ, братія, дурачиться, молвилъ, не далече сидя, дроздъ. Вижу, вы рождены къ дружбѣ, но не смыслите любить. Не ищи тое, что тебѣ нравно, но то, что другу полезно: тогда и я готовъ быть третьимъ вашимъ другомъ. Потомъ, всякъ своимъ пѣніемъ засиѣвавъ, утвердили въ Бозѣ вѣчную дружбу.

Сила. Сими тремя птичками образуется добрая дружба. Дружбы нельзя выпросить, ни купить, ни силою вырвать. Любимъ гѣхъ, коихъ любить родились такъ, какъ ядимъ то, что по природѣ, а у Бога для всякаго дыханія всяка пища добра, но не всѣмъ. И какъ нельзя коня съ медведемъ, а собаку съ волкомъ припрягти къ коляскѣ, такъ не можно, чтобъ не оторвалось ветхое сукно, пришитое къ свѣжому, а гнилая доска приклеена къ новой. Равное жъ несогласіе есть между двома разстоящихъ природъ человеками, а самая вящшая несродность между злымъ и добрымъ сердцемъ. Жаворонокъ съ дроздомъ и соловьемъ дружить можетъ, а съ ястребомъ, нетопыремъ не можетъ. Если Богъ раздѣлилъ, тогда кто совокупитъ? Премудрая и предревняя есть сія пословица: ojaoiov тгро; оцоіоѵ а~(гі Ѳгб;; similem ad similem ducit Deus, подобнаю до подобнаго ведетъ Богъ. Одна только несносность жаворонку жить въ саду такъ, какъ соловью въ степи. Сіе у еллинъ именовалось АѵтітохіКа 1). А въ протчемъ во всемъ между ими равная сносность, SvjxciDeta 2). Не должно же друга нудить къ тому, что тебе веселитъ, а его мучитъ. Многіи помянутой пословицѣ противурѣчатъ: должно де, и враговъ любить. Безспорно, но дружба такъ, какъ милостыня; многіи степени окружаютъ центръ престола ея. Всѣмъ доброжелателемъ быть можешъ, но не наперстникомъ. Иначе благодѣтельствуемъ домашнимъ и сродственникамъ, иначе прихожимъ и страннымъ. Богъ всѣмъ благодетель, но не для всѣхъ сіе Его слово: «обрѣтохъ Давіда мужа по сердцу моему», а только для тѣхъ, кои, сердце свое въ божественную совсѣмъ преобразивъ волю, о всемъ благодаряще вѣруютъ, надѣются, люблятъ Его и слышатъ: вы друзи мои есте... (15. Іоан. Ев.) Щасливъ, кто хоть одну только тѣнь доброй дружбы нажить удостоился. Нѣгъ ничего дороже, слаже и полезнее ея. Великая Русь просвѣщенно поговариваетъ: въ полѣ пшеница годомъ родится, а доброй человѣкъ всегда пригодится. Гдѣ былъ? У друга. Что пиль? Воду. Лучше непріятельскаю міоду. Носится и въ Малороссіи пословица: не имѣй ста рублей, какъ одного друга. Но не достоинъ дружнія любви превозносящей чтолибо вышше дружбы и не положившіи оную остатнимъ краемъ и пристанищемъ всѣхъ своихъ дѣлъ и желаній. Соловей преславное свое имя уступаетъ самовольно другу. Сладка вода съ другомъ, славна съ нимъ

) Разность или противострастіе. 2) Равносность или сострастіе.

382

и безъименность. Катонъ сказалъ: пропалъ тотъ день, что безъ пользы пройшолъ; но Траянъ (чуть ли не Тітъ) яснѣе—о други! Погибъ мой день: никому я не услужилъ. Всякой власти, званію, чину, статью, ремеслу, наукамъ начало и конецъ дружба, основаніе, союзъ и вѣнецъ обществу. Она создала небо и землю, сохраняя міръ міровъ въ красотв, чинѣ и мирѣ. Боіъ любви есть... А кто плѣнился ею, тотъ вышшій законовъ гражданскихъ самимъ управляется Богомъ. Всякъ, иже въ немъ пребываешь, не соірѣшаетъ. і. Іоан. гл. 3 ст. 7. Праведнику законъ не положенъ, но беззаконнымь... і къ Тімоѳ. гл. і ст. 9.

Не надобно приводить трубами воду туда, гдѣ отрыгаетъ чистѣйшее питіе самъ источникъ, всѣхъ поточковъ отецъ и глава. Своему Господеви стоить или падаешь... къ римл. 14. Къ сей главѣ насъ воз­водить есть должность богословіи, одной изъ троихъ главнѣйшихъ наукъ, содержащихъ въ благоденствіи жительство. Сихъ однихъ учи­тели именуются въ Европѣ Doctores. Единственнымъ ихъ предметомъ есть человѣкъ. Медицина врачуетъ тъѵю; юріспруденціа страхомъ приводить каждаго къ должности, а богословія изъ рабовъ дѣлаетъ сынами и другами Божіими, вливая въ сердце ихъ охоту свободную къ тому, къ чему гражданскіе законы силою волокутъ. Уже нѣси рабъ, но сынъ... къ гал. 4. Чемь множая таковыхъ въ жительстве, тѣмъ оно щасливѣе, и не напрасно есть пословица: доброе братство лучше богатства. А что оказано о дружбѣ, тое жъ разумеется и о статьи. Какъ къ той, такъ и къ сему вождъ вѣрный есть прырода; щасливъ же послѣдуяй ему. Впротчемъ какъ помянутый птички образуютъ вѣрнаго, избраннаго по природѣ, сирѣчь, по Бозѣ друга, такъ другъ есть фигурою и образомъ священныя библіи. Взглянь на гл. 6 ст. 14 Сіраха. Читай ихъ подалѣе и понимай, что Христосъ есть всѣхъ тѣхъ словъ цѣль. Онъ есть премудрость Божія, глаголющая къ намъ: вы друзи мой есте... се мати моя и братія... Марк. гл. 3. А какъ творящіи волю Божію суть мати и братія Христовы, такъ взаимно имъ библіа. Взглянь на конецъ 14 гл. и на начало 15 Сіраха. Точно о бібліи: срящетъ ею яко мати... Скажи мнѣ, что есть другъ? Слуга и доброжелатель. Кая жъ лучшая услуга, какъ привесть къ вѣдѣнію Божію? Все есть ложь, сирѣчь, непостоянное и не твердое, кромѣ Бога. Но бібліа учитъ о Бозѣ Азъ на сіе родихся... да свидетельствую истину гл. 18; слово твое истина есть, гл. 17. Іоан. Вся наша жизнь въ руцѣ Божіей, сіе значитъ, врожденное намъ предиисаніе пищи, статья, дружбы... Самое маленькое дѣло безъ его руководства есть неудачное. Безъ мене не можете... Кто знаетъ Бога, тотъ знаетъ планъ и путь житія своего. Что есть житіе? Есть всѣхъ дѣлъ и движеній твоихъ снопъ. Видишъ, что познавшій Бога все свое разумѣетъ. Вотъ для чего сказано: друіъ вѣренъ, кровь (покровъ) крѣпокъ... Ни чего

382

насъ бібліа не учитъ, кромѣ Богознанія, но симъ самимъ всего учитъ. И какъ имѣющій очи все видитъ, такъ чувствующій Бога все разу­меете и все имѣетъ, все, что для себе. А если черепаха крилъ не имѣетъ, какая нужда? Они для птицы нужны. Не въ томъ совершен­ная премудрость, чтобъ весь міръ перезнать. Кто можетъ сіе? А не­возможное и ненужное есть тоже. Но если все знаешъ, что для тебе надобное, сіе значитъ совершенною мудрость. Пересмотрѣвъ всѣ пла­неты и пріобрѣвъ всѣ міры, не имѣя и не зная тое, что для тебе, и скуденъ, и не знатокъ и не веселъ еси, такъ какъ перевѣдавъ всі; дороги, но не увѣдавъ твою, ничево и не знаешъ, и не имѣешъ, и не кураженъ. Да и какъ быть можешъ кураженъ, лишенъ для тебе нужнаго? Какъ имѣть станешъ не сыскавъ? А какъ сыщешъ неузнавъ? Какъ же узнаешъ, лишенъ сладчайшаго и всевожделѣннішшаго твоего руко­водителя, свѣта Божія? Старинная пословица: охота пуще неволи. Злая охота побуждаетъ злодѣя къ ужаснымъ предпріятіямъ. Но не менѣе сильна и святая охота. Охота, любовъ, огнь, свѣтъ, пламень, ражженіе есть тоже. Богъ любви есть... Сія распалила и устремила Апостолскіи, пророческіи и мученическіи сердца на лютый страданія, а пустынниковъ и постниковъ къ горчайшимъ подвигамъ ражжегла и оживляла ихъ. О семъ просвѣщающемъ и распаляющемъ, но не опаляющемъ огнъ Соломонъ въ Пъсн. ІТѢсн.: крѣпка яко смерть люби, жестока яко адъ ревность, крила ея—крила огня, угліе огненно—пламы ея. гл. 8. Сей божественный куражъ просвѣщалъ тму ихъ, согрѣвалъ отчаяніе, прохлаждалъ зной, услаждалъ горести, а безъ сего всякое щастіе есть нещасное. И такъ, бібліа есть нашъ верховнѣйшій другъ и ближній, приводя насъ къ тому, что есть единое дражайшее и лю­безнейшее. Она есть для насъ предками нашими оставленный завътъ, хранящій сокровище боговЬдѣнія. Боговвдѣніе, вfepa, страхъ Божій, пре­мудрость есть тоже. Сія одна есть истинная премудрость. Сія други Божія и пророки устрояетъ (Премудр. Соломонъ 4й) Сію возлюбихъ и поискахъ отъ юности моея; сгя благолѣпнѣе солнца проницающая аки ijmpo, добра яко луна, гізбранна яко солнце. Труды ея суть добродѣтелгг: цѣломудрію бо и разуму учитъ, правдѣ и мужеству, ихже потребнѣе ни чтоже есть въ жгітіи человѣкомъ. Пѣсн. Пѣсн. и премудр. Соло­мон, гл. 7. и гл. 8.

175

Вступительный проповѣди въ курсъ лекцій „О христіанскомъ

добронравіи".

Весь міръ спитъ да еще не такъ спитъ, какъ о праведникѣ сказанно: аще падетъ, не разбіетсл»... Спитъ, глубоко протянувшись, будто ушыбенъ объ нея. А наставники, пасущий Израиля, не тол ко не пробуживаютъ, но еще поглаживаютъ: «спи, не бойся, мѣсто хо­рошее, чего опасаться? Глаголюще миръ—и нѣсть мира. Блаженный Петръ съ товарищами своими! Господь самъ пробуживаетъ ихъ: гдѣ вы почиваете? Встаньте, говоритъ, тогда уже не бойтеся. Колотитъ сихъ погребенныхъ и Павелъ: встань, де, мертвецъ, и воскресни отъ мертвыхъ... потомъ ты землею будешь и не преобразишься отъ нея во Христа, пока не увидишь свѣтлаго небеснаго человѣка; и о семъто рѣчь будетъ. Убуждшеся видѣша славу...

Ѳамаръ, невѣстка Іуды, сына Іаковля, показалась ему блудницею. Непозналъ ея затѣмъ, что закрыла лице свое, но по справкѣ узналъ и сказалъ: оправдася, Ѳамаръ, паче мене. Такимъ же образомъ и сыны Изралевы не могли смотръть на блистающее славою лице Моисея, человѣка Божія. А на чтожь они смотръѵіи? На покрывало только одно, затемняющее лице. Какойже ты Израиль? Обрѣзанъ ты по тѣлу, да не обрѣзанъ по смыслу. Тма твоимъ очамъ сносна, а на истинну смотрѣть не терпишь, лежишь на землѣ, качаешься съ сею твоею блудницею и довол ствуешься, отвращая око твое отъ отца твоего, ругающоеся отцу и досаждающое старости матерней, какъ говоритъ Соломонъ; а не видноптенцовъ орлыхъ, чтобъ выклевали тебѣ тое. Такъ и нынѣшняя подлость христіанская, и такымъ точно окомъ смотритъ на своего вожда

Убуждшеся видѣша славу Ею.

176

Христа. Гдѣ онъ родился? Отъ коихъ родителей? Сколко жилъ на свѣтѣ? Какъ давно, двѣли уже тысячи лѣтъ или не будетъ?... О христіанине! Окрещенъ ты по плоти да не омытъ по смыслу. Зачѣмъ ты вперилъ твое любопытство въ этіи пліоткы? Для чего вышше не поднимаешься? Здѣсь думаешь и заснуть, тутъ шалашъ пост­роить съ Петромъ, не вѣдый еже глаголаше. Не слышишьли, что такое и твой Моисей говоритъ: покры срамота лице мое—вотъ для чего не могутъ мене братья мое видѣть. Чуждъ быхъ сыновомъ матере моея. До сихъ поръли ты не смышлишь, что это все плоть и ничто, и тЬнь, покрывающая высочайшую премудрости гору? И сія завѣса должна въ свое время вся раздраТись.... Вотъ лицемѣріе, лице небесе разсуждающое! Родъ лукавый и прелюбодѣйной, плотскаго знаменія ищущый! Вотъ кваснины ученія фарисейскаго! Но послушаймо, какъ учитъ Христосъ наединѣ любезныхъ учениковъ, какъ познавать, что есть истинный человѣкъ, то есть Сынъ Человѣчь, или Христосъ—все одно. Кого мя глаголютъ.... Слушай, Петре, какъ подлость думаетъ, что есть человѣкъ? Знаю, что они ошибаются. А ты какъ думаешь? Ты еси сынъ Бога жнваго. Хорошо Петръ, попалъ, видно, что онъ сквозь пустую плоти занавѣсу проницалъ. Для тогожь ему и истинный человѣческій сынъ говоритъ: блаженъ еси, Симоне, съ твоимъ окомъ; оно не смотритъ на плоть и кровь, какъ подлое понятіе, но, минуя плоть и кровь, находитъ другой родъ, родъ истинный, родъ Израилскый, родъ Отца Моего, иже не отъ похоти.... Слушай, христіанине, съ твоимъ языческымъ сердцемъ! Долголь тебѣ лежать на земли? Будешьли ты когда нибудь человѣкомъ? Не будешь для чего? Для того, что на плотскую занавѣсу засмотрѣлся, а на лице истиннаго Божіего человека смотрѣть никакъ твоему оку нетерпѣливно. Не пре­образишься ты изъ земнаго въ небеснаго потоль, поколь не увидишь Христа, потоль, поколь не узнаешь, что есть истинный человѣкъ. Ачтожь есть истинный человѣкъ? Не продерешь глазъ потоль, поколь плоть и кровь твое сердце держать будетъ. Но долголь будетъ держаться? Поколь не признаешься, что твоя плоть и кровь ничто. Твое собственное сюда завело тебе мнѣніе: отъ славы своей низрыновенны быша, ли­шении славы Божія... Научились мы братью нашу судить по плоти: такъ и на Христа смотримъ, одни только пустоши на немъ примѣчая, не на самаго его, ни на славу его смотря. Правда, что Павелъ го­воритъ: преобразить тѣло смиренія нашего, во еже быти ему сообразну тѣлу плоти его. Не спорю, но такъли ты смотришь на Христа, какъ Павелъ? Онъ хвалится: не вѣмъ по плоти Христа.... вѣмъ (де) человѣка, прошедшаго небеса..., созданию по Богу въ правдѣ и преподобіи истины. Сегото онъ человѣка для Ефесіанъ похваляетъ.Истинною не бывала плоть никогда: плоть и ложь все одно, и любящій сего

385

идола самъ таковъже, а когда ложь и пустошъ, то и не человѣкъ. Слыхалъ ты книгу родства истиннаго человѣка, сына Давидова, с[ына] Авр[аамля]? Іяковъ роди Гуду, Іуда ради Фареса отъ Ѳаиары и прочая. Знайже, что сія книга вѣчная, книга Божія, книга небесная и не содержитъ она никого кромѣ Изралскаго рода: не соберу соборовъ ихъ отъ кровей... Сегото рода и нашъ Христосъ. А что родъ Изра­ильские не умираетъ. слушай Іоиля: яко же утро разлгются по горамъ людіе мнози и крѣпцы; подобны имъ не быта отъ вѣка и по нихъ не приложится до лѣтъ въ родъ и родъ. Еслибъ можно до ихъ лѣтъ, что ни есть приложить, имѣлибъ они конецъ; но теперь они всему на всему сами суть концемъ; не конецъ то, послѣ чего нѣчто еще слвдуетъ, но сей родъ самъ всему концемъ. Остатокъ не въ языкахъ: остатокъ Израилевъ есть и одинъ остатокъ спасается, а прочое все мимо течетъ: уничижатся языцы, яко вода, мимо текущая... А что Іоиль точно о родѣ Израилскомъ сіе говоритъ, слушай Моисея, чело­века Божія, Христу сроднаго, съ Христомъ бесѣдующаго: блаженъ еси, Израилю, кто подобенъ тебѣ, роде спасаемый отъ Господа? Защи­тить помощникъ твой, и мечъ хвала твоя, и солжутъ (тоесть оши­бутся и не узнаютъ) тебѣ врази твои и ты на выю ихъ наступиши. Видишь, что судящій Израиля по плоти, зрящый на одну внѣшность смиренія Христова (во смиреніи ею судъ ею взятся...) есть врагъ Христовъ изъ числа тѣхъ, коихъ Павелъ называетъ врагами Креста Христова, а въ Моисеевыхъ словахъ мечемъ наименованнаго, который у Іереміи всю плоть опустошаетъ.

Продериможь, о мертвая гЬнь, глаза наши и заобыкшое къ плотской тмъ око наше принаравливаймо, возводя потихоньку въ гору смотрѣть на Израиля, на истиннаго человѣка, минуя плоти покрывало. Вотъ насъ спящыхъ на земли пробуживаетъ Павелъ: вышныхъ ищите, горняя мудрствуйте! почто о стихіахъ стязаетесъ? Егдаже Христосъ явится, животъ вашъ, истинный живый человѣкъ и вы явитеся въ славѣ. Пробуживаетъ Іеремія вотъ какъ: почто мы сидимъ? Совокупитеся и внидемъ во грады тверды и повержемся тамо... (а тутъ) ждахомъ мира и не бяху благая... О истинный, нетлѣнный Израилскій Боже, блесни свѣтомъ твоимъ на насъ столко, сколко можетъ по крайней мѣрѣ око наше стерпѣть, да, пошовъ воспѣть лица твоего и нечувстви­тельно въ новое преображаясь, достигнемъ во всерадостное и самаго послѣдняго волоса нашего воскресеніе. Тебѣ слава съ твоимъ Человѣкомъ и святымъ Духомъ, Аминь.

178

2я вступительная проповѣдь въ тотъже курсъ.

п.

Да лобжетъ мя отъ лобзаній устъ своихъ! Любезный ученики, не бойтеся, поднимайтесь дерзновенно къ тому, на котораго лице не могли вы за ужасомъ смотрѣть на Ѳаворѣ. Слушайте, что говоритъ! Дерзайте! Миръ вамъ! Тогда несносенъ самой взоръ вамъ былъ; а теперь и словъ сладчайшыхъ его послушаете, и лобзаніемъ утвердить дружбу съ вами вѣчную. Умѣйте только приближаться къ нему. Не забывайте никогда наставляющаго васъ просвѣщеннаго Ангела словъ: нѣсть здѣ воста! Сіи слова простесенько васъ доведутъ къ славному истинному человвку. Сей есть воскресеніе и животъ вашъ.

Состарѣлся Авраамовъ сынъ; захотѣлось ему умереть, да и не дивно: уже его очи притупились; ничего не могъ видѣть здѣ въ мірѣ нашемъ. Приготовливаясь къ смерти, пожелалъ пищы. Удовлетворилъ душѣ его вторый сынъ его. Благодарствую сынъ! Приближися ко мнѣ, говоритъ, и облобызай мя. И приближився, лобыза его. Щастливъ Ісаакъ! Онъ подъ Исавомъ нашелъ Іакова. А мы напротивъ того подъ пеленами Ізраилского младенца, подъ плащеницею Хрістовою часто находимъ непріятеля Ізраилева Исава. Сей съ нами витается и лобзается. Не смыслимъ, какъ искать. Многыи ищутъ его въ единоначалствіяхъ Кесаря Августа, во временахъ Тиверіевыхъ, во владътняхъ Пилатовыхъ и прочая... Поищи поискуснѣе: нЬсть здѣ! Многыи волочатся по Іерусалимахъ, по Іорданахъ, по Виѳлеемахъ, по Кармилахъ, по Ѳаворахъ; нюхаютъ между Эвфратами и Тиграми; тутъто Онъ, конечно, думаютъ; вотъ! вотъ! Здѣ Христосъ! кричать и другимъ: здѣ Хрістосъ! Знаю, кричитъ Ангелъ, Іисуса распятаго ищите. Нѣсть здѣ, нѣсть! Многыи ищутъ его во высокыхъ мірскыхъ честяхъ, во великолЬпныхъ домахъ, во церемоніалныхъ столахъ и прочая... Многыи ищутъ зѣвая по всеголубомъ звѣздоносномъ сводѣ, по солнцу, по лунѣ, по всѣмъ Коперниковымъ мірамъ... Нѣсть здѣ! Ищутъ въ долгыхъ моленіяхъ, въ постахъ, въ священничыхъ обрядахъ... ищутъ въ деньгахъ, въ столѣтномъ здоровъв, въ плотскомъ воскресеніи... Нѣсть здѣ! Да гдѣжъ онъ? Конечножъ тутъ онъ,

386

если вѣтійствовать въ проповѣдяхъ, знать пророческий тайны, преставлять горы, воскрешать мертвыхъ, раздать имѣніе, мучить свое тѣло... Но молніевидный Ангелъ одно имъ кричитъ: нѣсть здѣ! Конечножъ его нѣтъ. Такъ конечно нѣгь его для тебе, загѣмъ, что его не знаешъ и не видишъ его. Чтожъ теперь осталось дѣлать? Пасха! востани, Господи! И да разсыплются врази твои! и да бѣжатъ вси ненавидящий тебе! Поднимайся, возлюбленный Израилю, и сту­пай отъ сили въ силу!

Послfc побвды Аморрейской поднялись сыны Ізраилскыи противъ западъ. Не мило стало то царю Валаву. Вотъ, говоритъ, какыись еще новый и дивный люде изъ Египта вышли и, по горамъ разли­ваясь, вышше ихъ поднялись. Что за чудо? Посылаетъ пословъ къ волшебнику Валааму, чтобъ родъ Божій истребить. Пришли послы, объявили цареву волю. Хорошо, сказалъ Валаамъ; препочійтежь здfc ночь сію. Не напрасно не велитъ тебѣ Ангелъ искать здѣ; видишь, что тутъ почиваютъ непріятели рода Божія. Пасха! Пришли къ Мои­сею потомкы Рувимовы и Гадовы. Просятъ, чтобъ онъ ихъ не переводилъ на ту сторону Іордана для поселенія: веема (де) по сію сто­рону земля скотопитательна; а у насъ скотъ. Закричалъ на нихъ Моисей: братія ваша пойдутъ на брань, и вы ли сядете ту? И векую развращаете сердце сыновъ Ізраилевыхъ, не переишли чтобъ они на землю, юже даетъ Господь имъ. За сіе что они хотѣли остатись здѣ, такъ разъярился Господь, что заклялся если они внійдутъ въ землю, обещанную Ізраилю, кромѣ Халева да Іисуса Навина, называя здѣ остающихся людьми вѣдущими добро и зло, каковъ знать былъ Адамъ, изганяемый изъ рая. Вотъ что надѣлало «здѣ»! Пасха! Если введетъ тебе, говоритъ Божій Моисей, Господь твой въ находящуюсь тамъ за Іорданомъ за путемъ западнымъ землю, которая совсѣмъ разнится отъ Египетской, потому что она нагорная и равная, а что еще лучше всего, очи Господа Бога твоего на ней отъ начала лѣта и до конца лѣта, то пожалуй! Пожалуй, пагубою погубиши все языческое и тлен­ное, даже до послѣдняго волоса, кромв начатковъ и первенцовъ воловъ и овецъ вашихъ; «да не сотворите (говоритъ) тамо всѣхъ, елика вы творите здѣ днесь, кійждо угодное предъ собою. Не пргйдосте бо до нынѣ въ покой»... Такъ, пожалуйже, послушай Моисея: не ищи здѣ въ пагубномъ языческомъ тлвніи возлюбленнаго челрвѣка, истиннаго мужа, друга, брата и ближняго твоего. Ищи его тамъ; по ту сторону Іордана, за западнымъ, за вечернымъ путемъ; не здѣ, тамъ онъ, сей начатокъ умершымъ и всему тлвнію, аиначе облобызается съ какимъ язычникомъ. Пасха! Безумный Сомнасъ (книгочій) искалъ человека по сю сторону Іордана. Чтожъ ему Ангелъ Господень Исаія говоритъ? вотъ что: что ты здѣ? И что

387

тебѣ здѣ? Яко истесалъ еси здѣ гробъ и сотворилъ еси себѣ на высоцѣ гробъ.... Се нынѣ Господь Саваоѳъ извержетъ и сотретъ мужа, и отиметъ утварь твою, и вѣнецъ твой славный, и повержетъ тя въ страну велику и безмѣрну, и тамо умреши.... Нещасный книжникъ! Читалъ пророковъ и искалъ человека; да попалъ на мертвеца, и самъ съ нимъ пропалъ. Конечножъ онъ искалъ межъ посланниками Валака царя, на сѣдалищѣ губителей. По семуто вотъ что на тако­выхъ говоритъ блаженный мужъ Іовъ: глаюлютъ Господеви—отступи отъ насъ; путей твоихъ вѣдѣти не хощемъ... Будутъже яко плевы

предъ вѣтромъ или якоже прахъ..... Да узрятъ очи его свое убіеніе...

И той во гробъ отнесенъ бысть и на гробищахъ побдѣ. Усладися ему дробное каменіе потока. Кричитъ на таковыхъ и другой Ангелъ Михей (гл. II ст. то): востани и пойди, яко нѣстъ тебѣ здѣ покой, нечистоты ради; истлѣете тлѣніемъ. Видишь ли ты, говоритъ къ третьему Ангелу Іезекіилю Господь, видѣлъли еси, что сіи творятъ? Беззаконія велика домъ Ізраилевъ творить здѣ, еже удалятися отъ святынь моихъ. О беззаконное «здѣ!» Чего ты надѣлало? Отвело ты насъ отъ живого человека. Беззаконіе, говоритъ онъ, пяты моея обійде мя. Подало ты намъ пяту его; а не главу его, да облобызаетъ насъ. Пяту мы одну видимъ, порожденіе зміино. Вселятся, говоритъ. Человѣкъ, и скрыютъ.... Да скажижъ, кто тебѣ скрыетъ, сокровище наше? Ахъ! развѣ ты, отвѣчаетъ, не видишь, сколько ихъ въ дому Ізраилевомъ, въ священномъ писаніи и что они творятъ? Сами здѣ во гробахъ сидятъ, и мене тудажь отаскиваютъ; а я никогда мертвецомъ не бывалъ, кромѣ пяты моей. Мнози борющіи мя съ высоты.... Попраша мя врази мои.... тіи пяту мою сохранять.... вселятся (здѣ) и скрыютъ воскресеніе мое. Пасха! Востани, востани, Іерусалиме! Азъ есмъ, азъ есмъ, угвціаяй тя. Разумѣй, кто то (есть) Сый?... Идите враты моими, и путь сотворите людемъ моимъ, и каменіе, еже на пути, размещите.... И се трусъ бысть велый, Ангелъ бо Господень, сшедъ съ небесе, приступль, отвали камень.... Зачѣмъ вы тутъ ищете человѣка? НЬсть здѣ! Воста! Скажижъ, умилосердися, гдѣ онъ? Нѣтъ его въ царствѣ сихъ мертвецъ: Онъ всегда живъ; тамъ его ищите. И нынѣ что здѣ есте? Пасха! Востани, востани, воскресни Іер!... И бысть, егда бяше Іисусъ у Іерихона и воззрѣвъ очима своима, видв человѣка стояща предъ нимъ... Вотъ видишь, не напрасно Ангелъ говоритъ: тамо его узрите. Да гдѣжь тамо? По ту сторону (слышь) Іордана, на святомъ уже мъттѣ, не на тлѣнномъ, на землъ нагорной высокой. Тудато онъ воззрѣвъ, увидѣлъ человека, позналъ и покло­нился ему, владыкѣ своему. Пасха! Востани, востани Сіоне.... истряси прахъ.... возрѣвъ Авраамъ очима своима, видѣ мѣсто издалече и рече отрокамъ своимъ: сѣдите здѣ со ослятемъ; азъ же и отрочищъ пой

388

демъ доондѣ.... Видишъ, что и Авраамъ, бросивъ все здѣшное, нашелъ истиннаго человека на горѣ, видввъ день его, возрадовася. Нельзя имвть очей лучшихъ какъ Авраамовы. Они одни видятъ овна держимаго рогами въ садfe Савекъ. Пасха! Савекъ значитъ хврастіе. Но можетъли хводстіе стоять предъ лицемъ Господнымъ? Оно одно сожигается всесожженіемъ, яко ни чтоже, а человЬкъ Исаакъ цѣлъ. Да и какъ ему не быть цѣлому, когда самъ Богъ защищаетъ его ниже да сотвориши ему что!... Видножъ, что онъ не хворость за плечима оставшийся, о которомъ Исаія: се еси яко хврастге оінемъ погорятъ... А о противныхъ симъ хворостякамъ людяхъ вотъ что тотъже говоритъ: якоже небо ново и земля нова, яже Азъ творю, пребываютъ предо мною; тако станешь сѣмя ваше и имя ваше.... Сегожь то чело­века и Навинъ видѣлъ стояща, не падающа, но вѣчно предъ лицемъ Господнымъ пребывающа. Пасха! Востани, востани, Іер.... Далъ Гос­подь чудодѣйственный жезлъ Моисею, посылаетъ его на освобожденіе братіи своей изъ Египта; велитъ Аарону встретить Моисея. Гдѣжъ онъ стрѣчаетъ? И иде, и срѣте его въ горѣ Божіи, и цѣловастася оба. По освобождении изъ Египта братіи Ізраильской, желаеть ви­деть Моисея тесть его. Взялъ дочь свою, жену Моисееву съ двома сынами, поѣхалъ въ пустыню. Пріѣхалъ. Донесли Моисею. О роде благословенный Богомъ Вышнымъ! Прямо подрались на гору Харивъ. Изыдеже Моисей въ срѣтеніе тестю своему и поклонися ему, и цѣлова его, и приввтствоваша другъ друга; и введе ихъ Моисей въ кущу. Пасха! Запрещаетъ наисрожайше Моисей, дабы мы, идучи отъ здѣ тамо, ничего изъ хворосту не заносили, называя все такое проклятіемъ, идоломъ и преткновеніемъ въ царскомъ семъ пути. Вонми крѣпце, говоритъ, еже не ясти крови.... да не снѣси ю, да благо тебѣ будетъ и сыномь твоимъ по тебѣ во вѣкы... Однакожь несмысленный и нынѣшный Ізраиль часто рошцетъ на Господа. И слыша Господь и разгнѣвася гнѣвомъ и разгорался съ нихъ огнь.... Начали желать египетСкыхъ мясъ: добро намъ, говорятъ, было въ Египгѣ.... Что вы се говорите? РазгЬ у Господа кромѣ языческыхъ не сищется мясъ? И рече Господь къ Моисею: еда рука Господня не довольна будетъ? Нынв уразумѣеши, аще постигнетъ тя слово мое или ни. Часто и наша несмысленная косность въ сердцв говоритъ и рошцетъ на Господа. Фу! Можноль, чтобъ былъ человѣкъ безъ плоти, крови и костей! Фу! Что се? Что ты се плетешь? Кто твою землю трогаетъ? Пущай она такъ будетъ какъ есть. Дай только Господь тебѣ благословенное благоволеніе свое, какъ Ісаія говоритъ: а земля твоя вкупѣ (съ новою) населится. Гл. 62. Одно только то знай, что ты ложь и ничто съ одною твоею землею. Для того тамъже говорится: нѣсть вамъ подо­бенъ, аще исправиши и сотвориши, Іерусалиме, радованге на земли. Ты

389

только старайся, чтобъ изъ твоей ложной земли блеснула правда Божія. Молися, чтобъ постигъ тебе тотъ третый день, въ коемъ земля Богомъ износить быліе травное. Развѣ думаешь, что твоя только земля одна, а друга въ ней быть не можетъ? Такъ оставайсяжь здѣсь при твоей, кушай ея, если мнишь, что у Господа нѣтъ своей ни земли, ни плоти, ни крови, ни костей, ничего.... Не услышишь блаженнѣйшаго гласа: се нынѣ кость отъ костей моихъ... Востани, востани; Іер.., слушай ухомъ другымъ о другой плоти. Слышишьли: и процѳѣте плоть моя. Слышишьли о другыхъ костяхъ.... возрадуются кости смиренныя. Не утаися кость моя отъ тебе... Слушай у приточника: исцѣленіе костемъ. Слушай Исаіи: и кости твои прозябнутъ яко трава и разботѣютъ и наслѣдятъ роды родовъ. Видишь, не тѣ се кости, что разсыпаются при адѣ: они предъ лицемъ Божіемъ суть и се то есть тамо!... И бысть гласъ, кричитъ Іезекіиль, всегда ми пророчествовати, и се трусъ! И совокупляхуся кости, кость къ кости, кояждо къ составу своему. И видѣхъ, и се быша имъ жилы и плоть растяше... Чти слвдуюшее въ главѣ 37: что се за новый родъ по горамъ твоимъ? Слушай Іоиля: яко же утро разліются по горамъ людіе мнози и крѣпцы; подобны имъ не быша отъ вѣка. Якоже рай сладости земля предъ лицемъ его, а я же со зади (та) поле пагубы.... Якоже видъ конскій видънхгъ.... Яко же гласъ кольсницъ на верхи горъ востекутъ.... Яко же борцы потекутъ и яко же мужы храбры взыдутъ на ограды... и кійждо отт брата своего не отступить. Града имутся, и на забрала востекутъ, и на храмины взлѣзутъ, и оконцами внидутъ, яко же татіе... Вост­рубите трубою.... проповѣдите цѣлбу.... Такъ пустижь ихъ на твою землю сей Божій родъ; пожалуй не опасайся. Они всякъ у своего брата займутъ квартеру половинную безъ всякой обиды. Духъ Господень на мнѣ.... дати плачущымъ славу Сіона на мѣсто пепела. Что жь се за обида и созиждутъ синове инородный стѣны твоя... и на мѣсто мѣди принесу ти злато, и на мѣсто желѣза принесу ти сребро, и на мбсто древесъ принесу ти мѣдь, и на мѣсто каменія—желѣзо. Отверзу гробы ваши и изведу васъ.... Сице землю свою вторицею наслѣдятъ

и веселіе вѣчное надъ главою ихъ...... Свѣтися, свѣтися, Іер..... Се тма

покрыетъ землю... на тебѣ явится Господь и слава Его на тебѣ узрится.

НАЧАЛЬНАЯ ДВЕРЬ КО ХРНСТІАШЖОМУ ДОБРОНРАВНО.,

Напнсана въ 1766 году для молодаго шляхетства Харьковской губерніи, а обновлена

въ 1780 году.

ПРЕДДВЕРІЕ.

Благодареніе блаженному Богу о томъ, что нужное сдѣлалъ не труднымъ, а трудное не нужнымъ.

Нѣтъ слаще для человека и нітъ нужнѣе, какъ счастіе; нѣтъ же ничего и легче сего. Благодареніе блаженному Богу!

Царствіе Божіе внутрь насъ. Счастіе въ сердце, сердце въ люб­ви, любовь же въ законе Вѣчнаго.

Сіе есть не престающее віодро и не заходящее солнце, тьму сердечныя бездны просвещающее.—Благодареніе блаженному Богу!

Что было бы тогда, есть ли бы счастіе, пренужнѣйшее и любез­нейшее для всѣхъ, зависело отъ места, отъ времяни, отъ плоти и крови? Скажу яснѣе: что было бы тогда, есть ли бы счастіе заклю­чить Богъ въ Америке или въ Канарскихъ островахъ, или въ Азіатскомъ ІерусалимѢ, или въ царскихъ чертогахъ, или въ Соломоновскомъ вѣкѣ, или въ богатствахъ, или въ пустыне, или въ чинѣ, или въ наукахъ, или въ здравіи?.. Тогда бы и счастіе наше и мы съ нимъ были бедны. Кто бъ могъ добраться къ тѣмъ мѣстамъ? Какъ можно родиться всѣмъ въ одномъ коемъ то времени? Какъ же и поместить­ся въ одномъ чине и статье?

Кое же то и счастіе, утвержденное на песке плоти, на ограниченномъ месте и времяни, на смертномъ человеке? Не сіе ли есть

390

трудное? Ей, трудное и невозможное. Благодареніе блаженному Богу, что трудное сдѣлалъ не нужнымъ!

Нынѣ же желаешь ли быть счастливымъ? Не ищи счастья за моремъ, не проси его у человѣка, не странствуй по планетамъ, не вла­чись по дворцамъ, не ползай по шару земному, не броди по Іерусалиму... Златомъ можешь купить деревню, вещь трудную, яко обходи­мую, а счастіе, яко необходимая необходимость, туне вездfe и всегда даруется. Воздухъ и солнце всегда съ тобою, везде и туне; все же то, что бѣжитъ отъ тебя прочь, знай, что оно чуждое и не почитай за твое; все то странное есть и лишнее. Что же тебѣ нужды? Тѣмъ то оно и трудное. Никогда бы оно отъ тебя не разлучилось, есть ли бы было необходимое.

Благодареніе блаженному Богу: счастіе не отъ небесъ, ни отъ земли не зависитъ.

Скажи съ Давидомъ: что ми есть на небеси? и отъ тебе что восхотѣхъ на земли?

Что же есть для тебя нужное? То, что самое легкое. А что же есть легкое? О! другъ мой! все трудное и тяжелое есть горькое и злое, и лживое. Однако, что есть легкое? То, другъ мой, что нуж­ное. Что же есть нужное? Нужное есть только одно: едино есть на потребу.

Одно только для тебя есть нужное, одно же только и благое и легкое, а прочее все трудъ и болѣзнь.—Что же есть оное едино? Богъ. Вся тварь есть рухлядь, смбсь, сѣчь, ломъ, крушь, стѣчь, вздоръ, й сплоть, и плоть и плетки и то, что любезно и потребно, есть едино, вездѣ и всегда. Но сіе едино все горстію своею и прахъ плоти твоея содержитъ. Благодареніе жъ блаженному Богу за то, что все насъ оставляетъ и все для насъ трудное кромѣ того, что потребно, лю­безно и едино.

Многія тълесныя необходимости ожидаютъ тебя и не тамъ счастіе, а для сердца твоего едино есть на потребу и тамо Богъ и счастіе. Не далече оно, близь есть, въ сердцѣ и въ душѣ твоей. Въ сей ковчегъ ведетъ и наша десятоглавная бесѣда, будто чрезъ десять дверей, а я желаю, дабы душа твоя, какъ Ноева голубица, не обрет­ши нигдѣ покоя, возвратилась къ сердцу своему, къ Тому, Кто почиваетъ въ сердцѣ твоемъ, дабы собылося оное Ісаіино ввщаніе: бу­дутъ основанія твол вѣчнал родомъ родовъ и прозовешисл здателъ оірадъ, и стези твол посреди упокоиши. ѴІП. 12.

Сего желаетъ Григорій, сынъ Саввы Сковороды. Твердь бесѣды: Истина Господня пребываетъ во вѣки. Во вѣкъ, Господи, слово Твое пребываетъ.

391

Законъ Твой посредѣ чрева моего. Слово плоть бысть и вселисл въ ны. Посреди васъ стоить, Ею же не вѣсте.