Глава VIII. Занонъ Божій и преданіе—разнь.

Законъ Божій пребываетъ во вѣки, а человѣческія преданія не вездъ и не всегда.

Законъ Божій есть райское древо, а преданіе тѣнь.

Законъ Божій есть плодъ жизни, а преданіе листвіе.

Законъ Божій есть Божіе въ человьтсѣ сердце, а преданіе есть смоковный листъ, часто покрывающій ехидно. Дверь храма Божія есть законъ Божій, а преданіе есть придѣланный къ храму притворъ. Сколько преддверіе отъ алтаря и хвостъ отъ головы, столь далече отстоитъ преданіе отъ закона.

У насъ почти вездѣ несравненную сію равность сравнивали, забывъ законъ Божій и смѣшавъ съ грязью человѣческою во едино, даже до того, что человѣческія враки выше возносятся; на оные уповая, о любви не подумаютъ, да исполнится сіе: лицемѣры! За преданіе ваше разористе законъ; все же то есть преданіе, что ни Божій законъ.

Глава IX. О страстяхь или грѣхахъ.

Страсть есть моровой въ дуцгѣ воздухъ. Она есть безпуткое желаніе видимостей, а называется не чистый и мучительный духъч Глав­нейшая всѣхъ есть зависть, мать прочихъ страстей и беззаконій.

397

Она есть главнымъ центромъ оныя пропасти, гдfc душа мучитсяНичто ее не краситъ и не пользуетъ. Не милъ ей свѣтъ, не люба благочинность, а вредъ толь сладокъ, что сама себя десять разъ съѣдаетъ.

Жаломъ адскаго сего дракона есть весь родъ грѣховъ, а вотъ фамилія его: ненависть, памятозлобіе, гордость, лесть, несытость, скука, раскаяніе, тоска, кручина, и прочій не усыпаемый въ дупгѣ червь.

Глава X. О любви или чистосердечіи.

Противится сей безднѣ чистосердечіе. Оно есть спокойное въ душѣ дыханіе и въяніе Святаго Духа.

Оно подобно прекрасному саду, тихихъ вѣтровъ, сладкодышущихъ цвѣтовъ и утБхи исполненному, въ которомъ процвѣгаетъ древо нетлѣнныя жизни.

А вотъ плоды его:

Доброжелательство, незлобіе, склонность, кротость, нелипемѣріе, благонадежность, безопасность, удовольствіе (куражъ), и прочія неотъемлемыя угѣшенія.

Кто такову душу имѣетъ, миръ на немъ, и милость и веселіе вѣчное надъ главою сего истиннаго христіанина. Аминь.

Брань Архистратига Михаила со сатаною о семъ: легко быть благимъ.

Прійми отъ мене и сію книжечку въ даръ тебѣ, именемъ твоего же тезоименита печатлѣнную. Аще имя Михаилово пріялъ еси, прійми и сердце его, восігѣвая изъ книги царственныя пъснь оную: сердце мое твоимъ, твое же есть моимъ. Въ то время, о Михаиле, сущій еси другъ хранителю твоему Михаилу, единосердечно восклицая: кто, яко Боіъ? Я сію книжечку началъ въ Бурлукахъ, кончилъ въ Бабаяхъ. Не орю убо, ни сѣю, ни куплю дѣю, ни воинствую, отвергаю же вся­кую житейскую печаль. Что убо дъю? Се что! Всегда благословяще Господа, поемъ Воскресеніе Его. Се моя дѣжа и надѣжа! Чтоли убо есть Воскресеніе? Воскресеніе есть вся земля Израилева, прямо ска­зать, весь библичный мырикъ, новая и древняя Ева. Въ сей землицѣ спаше Іяковъ съ покоемъ. Како же не съ покоемъ? Самый камень былъ ему вмѣсто подушки, самая жестость была ему мягкостію тамо, гдѣ по немъ Сампсонъ нашелъ соты. Ей глаголю! Обрътохъ и азъ. Тамо и самъ я покоюся, наслаждаюся, веселюся. Пою со Марономъ: Deus nobis haec otia fecit. Богъ намъ cie празденство даровалъ. Паче же пою съ моимъ Давидомъ: азъ уснухъ и спахъ и востахъ, и съ моимъ Исаіею: покой намъ далъ Богъ на горѣ сей. Не знаю, чтото разумѣетъ Плутархъ чрезъ свою Надежду (нарицаемую у его) Шндар

Написанна въ 1783мъ лѣтѣ.

Возлюбленный друже Михаиле!

398

скую. Онъ ее творить дѳилицею старцамъ. Сіеже вімъ воистину, яко старцы оный Соломоновы, вѣнецъ хвалы, старость и протчая кормлятся, сосуще сосца двоихъ матерей и безневѣстныхъ невѣстъ праматери Евы и матери Маріамъ, яко же есть ннсанно: сосагиа медъ изъ каменя, и тамо дамъ тебіь сосца мол. Речеши, почто убо не всѣ въ сей земелькѣ наслаждаются, но алчутъ, ропщутъ и кленутъ ее. Отвѣтъ: того ради, яко сія эемличка имѣетъ двѣ части—долнюю и горнюю, здѣшнюю и тамошнюю, прокляту и благословенну, бъховску и Господню, аки два сосца и два источники. Изыйде Ілковъ отъ стуфа кллтвеннаю. Внялъли еси? И иде въ Харранъ. Внялъли еси? И обрѣте мѣсто. Внялъли? И спа чпамо. Внялъли еси? Аще бы равная мѣста, не бы искалъ втораго и не шелъ бы отъ здѣ. Не всуе и Исаіа: не точію, рече, въ землѣ сей, но на юрѣ ел. Тамо, речеши. Кто убо благую часть избираетъ? Отвѣтъ.Сего убо ради сія книжечка изводитъ на поднебесный позоръ два сердца—Ангелское и сатанское— борющаяся между собою. Сія два царства въ каждомъ человвкѣ дѣютъ вѣчную борбу. Егда же чистое сердце одолѣло злобную бездну, тогда врата адова сокрушаются. Рѣшатся плѣнники, открывается путь на оную воскресшую изъ безднъ гору: кто взыйдетъ на юру Гос­подню? Кая же сласть и утЬха на горѣ той? Возвѣсти намъ, о Исаіе! Покой дастъ Богъ на юрѣ сей. О довольно! Ещели чтото? Испіютъ (де) вино. Испіютъ радость на горѣ сей. О предовольно! Помажутся (де) миромъ на горѣ сей. О предовольно, довольно! Се гдѣ нашъ Іяковъ покоился! И спа тамо. Спа въ Харранв, во градѣ любви спа. Тамо дамъ тебѣ сосца мол. Видиши ли, возлюбленне Михаиле, се гдѣ покоится другъ твой! Старецъ Варсава Даніилъ Меінгардъ. Аминь!

Кленущу нечестивому сатану, самъ кленетъ свою душу.—Сирахъ. Дондеже день озарить и денница возсіяетъ въ сердцахъ ва­шихъ.—Петръ.

Борьба и при о томъ: претрудно быть элымъ, легно быть

Возлетѣвъ нетопырскими крылами сатана изъ преисподнихъ въ горняя, остановился на предѣлахъ атмосферы 1). Узрѣвъ же нощ

л) Атмосфера—слово еллинское, значитъ земнаго клуба, воздушну околичность, простерту дотолѣ, доколѣ восходять пары или атомы, яснѣе сказать, доколѣ облакв восходить, мѣщеніе перунамъ и молніямъ.

Іюня 19го 1788го года.

Главизна творенія:

Убіетъ дракона, сущаго въ мори.—Исаіа. Како спаде денница! »

благимъ.

399

нымъ окомъ лучезарный оный домъ—премудрость созда себѣ домъ и утверди пирамидъ 1) седмъ—адскимъ рыкомъ, аки громомъ, возревѣлъ такъ: къ чему сей домъ сотворенъ? На сей трусъ буренъ сребровидными, со златымъ междораміемъ, крылами, аки орелъ на ловъ, низпущаясь Михаилъ возопилъ: о враже Божій! почто ты здѣ? И что тебѣ здѣ? Древле отрыгнулъ еси предо мною хулу на Моисеево тѣло 8). Нынѣ той же ядъ изблеваешь на домъ Божій. Кто, яко Богъ? И что добро и толь красно яко домъ Его? Да запретить тебѣ Господь мой, ему же предстою днесь:..

Сатана. Не подобаетъ небесныхъ воинствъ Архистратигу 8) быть сварливу, но тиху, кротку и...

Михаилъ. О змій! Умягчилъ еси словеса твоя паче елея и та суть стр"ѣлы. І»Лсть твое разумѣти, что благовременный пгввъ естьто лю­бовь Божія, а что безвременная милость естьто сердце твое.

Сатана. Се странную пѣснь воспѣлъ еси!

Михаилъ. Странная убо, новая и преславная воогѣваютъ небесныя силы во градѣ Божіемъ. Сія есть истина.

Сатана 4). Силы же преисподнія чтоли поютъ?

Михаилъ. Силы твоя поютъ подлое, мірское, мерзкое. Сказать же Петровымъ въ Двяяіяхъ словомъ commune, хоіѵбѵ, coenum., просто ска­зать, грязь рыночную и обвившую Іезекіилевскій оный оприснокъ мотылу ).

Сатана. Ха! ха! хе! Странное поютъ силы небесныя...

Михаилъ. О ругатель! Къ чему сей песій смѣхъ твой? Не таится же предо мною лукавство твое. Нарицая странною, тайно клевещешь небесную славу и догматы ея, воздая ей мнимое тобою неблаголвпіе и непреподобіе, просто рекши вздорь.

) Слово еллинское, значитъ горнія комнаты и обители, воздвигнутыя по образу головы сахарныя или пламеня, вообще, горнее жилище; еллински—пиргосъ, рим­ски—turris, по турецки—колончакъ, по полски—вежа, по здѣшнему—башня, теремъ; какъ при киркѣ колоколня, такъ они при домахъ; по славенски—столпъ. Въ столпѣ облачнгъ хлахолаше къ нимъ. Буди же миръ въ силгь твоей и обиліе въ столпосттышхъ твоихъ.

2) Сія хула воспоминается въ посланіи святаго Апостола Іуды.

8) Архистратигъ—славенски первовоевода, сирѣчь, надъ вождами вождь.

) Сатана слово еврейское, словенски, супостатъ.

5) Воззри на исторію о Корнеліи сотникѣ въ Дѣяніяхъ. Тамъ Петръ говоритъ: Господи! николиже скверно внійде во уста моя; въ еллинскомъ же лежитъ xotvdv, рим­ски—commune, славенскиобще; все бо то скверное есть, что общее мыру, сирѣчь, многимъ. Отсюду и римляне именуютъ блато coenum. Сей гласъ есть еллинскій: xotvov—сіе есть общее. Мырскія думы естьто блато, гдѣ Гергессинскіи вепры потоп­ляются, въ нихъ же Богъ мыра сего, сирѣчь, сатана ослѣпилъ разумы яко же толкуетъ Златоустъ сіи Павловы слова: Богъ миръ сею...

Мотыла есть ветхославенское слово, римски excrementum.

400

Сатана. Нынъ убо не обынуяся проввщалъ еси вину, чесо ради преисподнее жительство въ тысящу кратъ многолюднее паче вашего небес наго?

Михаилъ. И лжешь, и темнорвчишь. Открый, аще можеши, откровешгѣе сердца твоего бездну.

Сатана. О Апокалипта)! Странность въ догматахъ, стропотность въ пути, трудность въ дѣлѣ, сей есть троеродный источникъ пустыни вашея небесныя.

Михаилъ. Не можно ли хоть мало откровеннее.

Сатана. Претрудно быть жителемъ небеснымъ. Внялъ ли еси? Се вина, опустошившая небеса ваша.

Михаилъ. Откуду сей камень и кто его положилъ во основаніе?

Сатана. Се азъ глаголю! Претрудно быть—и бысть тако.

Михаилъ. Ты ли еси творецъ догмата сего?

Сатана. Сей догматъ есть несокрушимый адамантъ.

Михаилъ. Воньми небо и внуши землеі. Услышите и преисподняя! Кая есть большая на Господа Вседержителя хула и клевета, паче сея? Се удица, всвхъ уловляющая! Се ключъ, всѣмъ врата адова отверзающій! Се соблазнь, всѣмъ путь на небеса оскорбляющая! О укра­шенная гробнице царская, полна мертвыхъ костей и праха, міре бл...словный! Прелщаешь старыхъ, младыя и дѣги. Вяжешь въ пре­лести, аки птенцы въ сѣти. Весь міръ дышетъ его духомъ. Онъ есть сердце міру. Сердце нечистое, сердце плотское. Се богомерзская тро­ица: сатана, плоть, міръ. Кто дастъ мнѣ мечъ Божій, да прободу сего Мадіанита а), любодвйствующаго со блудницею и любодѣиницею міра сего и обличу срамоту ея. И, подъявъ Михаилъ молніевидное копіе, поразилъ адамантовымъ востреемъ сатану въ самое сердце его и поверже его во облакъ вечерній. Онъ »же падая стремглавъ, воскликалъ: ура! ура! побѣдихъ! побѣдихъ! Изъ среди же облака возревѣлъ: о! о! апокалипта! Призови небо и землю во свидѣтели, азъ же тебѣ не покорюся, даже до сего есмь твердъ въ семъ моемъ догмагв.

Михаилъ, О нетопыръ! Горе тебѣ, творящему свѣтъ тмою, тму же свѣтомъ, нарицающему сладкое горкимъ, легкое же бременемъ.

Сатана. Нѣсть ли писано: нужное есть царствіе Божіе?

Михаилъ. Онѣмѣй, псе лживый!

Сатана. И не нужницы ли восхищаютъ оное.;?

) Апокалипта есть еллинское имя; значить славенски—откровитель. Симъ словомъ тайно ругается Михаилу, яко откровителю таинъ Божіихъ; сатана же любитъ помрачать, дабы никто не видѣлъ безвѣстныя и тайныя премудрости Божія.

а) Мадіанита. Сіе слово отрыгаетъ Священную Исторію о Финеесѣ, который Израилтянина, любодѣйствующаго со Мадіаниткою, пронзилъ обоихъ сквозь.

401

Михаилъ. Лай, лай, нынѣ, псе, издалеча на солнце.... Господи Боже мой! Правда твоя, яко полудень. Кто, яко же ты? Ты самъ дракону сему челюсти его всѣхъ пожирающія загради на единъ токмо день твой, иже есть яко тысяща лѣтъ. Аминь.

На сей шумъ и ревъ, аки Еродіевы птенцы ), слѣтаютъ со гнѣзда къ матерѣ своей, поправшей змія;—онъ же подъ ногами ея вьется, развивается; такъ низлегѣли къ Михаилу Гавріилъ, Рафаилъ, Уріилъ и Варахіилъ. Михаилъ же, аки боголюбивый Еродій, терзаетъ и попираетъ домашняго врага, воздая благодать дому владыкѣ, доз­волившему на седми башняхъ, надзирающихъ премудрый домъ Его, возгнѣздитися птицамъ, по писанію: коль ѳозлюбл. селенія твоя..? Птица обрѣте себѣ храмину. Тамо птицы воэгнѣэдятся.—Еродіево жилище предводителст. ими. Блаженны живущіи въ дому твоемъ.

Бесѣда ангел екая о нлеветѣ діаволской и о нознехъ, отводящихъ отъ истиннаго утѣшенія.

Небесніи архивоины возсѣли на радугѣ, Михаилъ же такъ повелъ слово: нѣстъ наша брань противу крови и плоти, но... Сердце человеку есть неограниченная бездна. Она есть то, что воздухъ, плавающія планеты носящій. Сія бездна если темна и не собылось на ней: про­свещавши тму мою. Богь рекгй изъ тмы свѣту возегяти, иже и возсія вь сердцахъ нашихъ, тогда онъ бываетъ адомъ, сирѣчь, темницею, и исполняется, аки нощныхъ птицъ, мрачныхъ мечтъ и привидѣній. Нотный орелъ, царь и отецъ всѣмъ протчіимъ, есть сатана. Сіи пустыя мечты сутьто злыи духи, а злыи духи сутьто злыя мысли; злыяже мысли суть мысли плотскія, владѣющія міромъ. И сіето написано: къ міродержителямъ тмы вѣка сею, сирѣчь, брань наша противу злыхъ духовъ, державу имущихъ, надъ не просввщеннымъ міромъ и надъ всею смѣсью беззаконниковъ. Что же далѣе? Началомъ вертоградныхъ плодовъ суть сѣмена; сѣменами же злыхъ дѣлъ суть злыя мысли. Сіе жето и написано: къ началамъ и ко властемъ... Къ духовомъ злобы поднебеснымъ. Поднебесный духи злобы суть мечты плотскаго, скотскаго и звѣрскаго сердца, коему очи бодетъ острый сей правды Божія мечъ: сатано!Не мы с лиши, яже суть Божія, но яже человеческая. Любезная

) Слово еллинское. Еросъ значитъ желаніе, Zsu; значитъ Юпитеръ или Дій; отсюду имя Еродій славенски боголюбный. Иначе сія птица нарицается пеларгосъ, римски, сісопіа, полски bocian, у насъ гайстеръ. Она гнѣздится на киркахъ, на баш­няхъ, на высочайшихъ мѣстахъ, остнахъ и птицахъ, другъ людямъ, врагъ зміямъ и буфонамъ; родителей кормить и носить въ старости; отсюду у еллинъ слово: антипеларгейнъ, сирѣчь, возблагодавать; образуетъ благочестивую душу, любящую Бога и ближняго, образуетъ и богослова, высоко возгнѣздившагося онаго: егъмъ человѣка...

2) Нощный орелъ, просто сказать, пугачъ. Вражда ему есть непримиримая со дневнымъ орломъ. Можно обоихъ уловить на борбѣ: толь упорно борются.

402

моя братія! Видите, коль по всей вселеннѣй разсѣялъ сатана сѣмена своя! Отъ его рода сѣменъ суть и сіи бл...словныя 1), сиренскія и бл...лласныя пѣсеньки:

Жестокъ и горокъ трудъ

Быть жителемъ небесъ;

Веселъ и гладокъ путь—

Жить, какъ живетъ міръ весь. И паки.

Святыня страждетъ безъ угѣхъ,

А злость вездѣ свой зритъ успѣхъ.

Кая польза быть святымъ?

Жизнь удачнfce всвмъ злымъ. Сихъ услажденныхъ своихъ водъ хлябъ изблевая, ангелское око ваше остро провидитъ, коль хитро погасилъ во всѣхъ сердцахъ божественный оный огнь: кто дастъ мнѣ крилѣ..? иполещуг почію. Крѣпка, яко смерть, любовь; крила ея—крила оіня... Кто ны разлучить отъ любве Божія? Согрѣяся сердце мое и въ поученіи моемъ разгорится огнь. Васылисковымъ убо ядомъ надхненъ міръ, глухъ, »аки аспидъ, и студенъ аки ледъ сотворился къ матеръ нашей, ко премудрости Божіей, согрввающей насъ въ нѣдрѣ своемъ и утѣшающей. Сыне! Аще поспиши, сладостно поспиши; аще пойдеши, безбоязненъ будеши, и радость будетъ на всѣхъ путехъ твоихъ. Сего ради нѣсть дивно, яко все уклонишася вкупѣ. Не сладокъ Богъ и нѣсть Богъ есть тожде ). Растлѣша и омерзишася въ самыхъ началахъ и сѣменахъ своихъ, въ самомъ коренНЬ сердца своего. Кто можетъ поднять на пути злато или бысеръ, мнящій быть нѣчтось безполезное? Кій тетервакъ не дерзнетъ вскочить въ сѣть, почитая рогомъ изобилія? Кій агнецъ не устрашится матери, творя щій ее волкомъ, и не прилпнетъ къ волку творяшій его матерью? Не вините міра. Не виненъ сей мертвецъ. Отнятъ сему плѣннику куражъ; избоденно око; прегражденъ путь; связала вѣчными узами туга сердце его. Кая туга? Когда что любятъ и желаютъ мысли, тогда и плотяное сердце внутрь насъ распространяется, раздувается, радуется ); во время же

) Сирена—ЕеірѴр»» слово еллинское, значить, путо, оковы. Такъ называется уродъ морскій, со прелестнымъ дѣвичіимъ лицемъ. Онъ такъ пророками вымышленъ, какъ змій седмиглавный; образуетъ прелести мырскія.

2) Весь міръ тако мнить, яко заповѣди Божія суть тяжки и горки и безполезны. Сіе тоже есть что сказать: несладокъ и дуренъ Богъ. А думать, яко не сладокъ и дуренъ Богъ есть тожде, что—рече беъцменъ въ сердцѣ своемъ: нѣсть Воіъ...

3) Слово сіе (радость) родилося отсюду, что раздувается тогда, когда что случися по желанію, стѣсняется же въ противномъ случаѣ сердце. Отсюду родилося слово (туга). Отсюду Павелъ: распространилосл сердце мое къ вамъ, о Корінѳлне!.. не тѣсно вмѣщаетгсл. Сіето есть истинный смѣхъ: поп dentes nudare, поп ore ringi, sed corde ridere, какъ смѣется нашъ Ісаакъ оный: возрадов. духомъ Іисусъ...

403

огнушенія стѣсняется, жмется, тужить, аки недужный, отвращается отъ пищи и уста сжимаетъ. Сатана, погасивъ огнь Божества въмірскомъ сердцѣ, связалъ туго тугбю, дабы оно вѣчно гнушалося царствіемъ Божіимъ и во вѣкъ не разрвшилося ко обрѣтенію его, дабы не восггѣло побѣдныя оныя пвсни: сѣтъ сокрушися... Путь заповѣдей твоихъ текохъ, егда разширилъ. еси сердце мое. Желаетъ и скончавается душа моя... Сердце мое и плоть моя возрадовастася... И когда пишется: да возвеселится сердце мое.., сіе значитъ да закуражится. Отвержеся утѣшитися душа моя... значитъ: не пріемлетъ куража и желанія. Отнять куражъ, а навесть ужасъ естьто стѣснить, затворить и связать душу, дабы она не веселилася, но тужила въ благомъ дѣлѣ. Сія есть престрашная обида, плѣнь и убійство растлить человека въ самыхъ мысляхъ и въ сердцѣ его, аки въ сѣменахъ и въ корнв его, какъ написано: разтлѣша и омерзишася въ начинаніяхъ своихЪу сирѣчь, въ главностяхъ; подобны колесничному или коробельному бѣсноватому управителю. Не виненъ убо мертвецъ: виненъ человѣкоубійца. Міръ есть орѣхъ, червомъ растлѣнъ, слѣпецъ безъ очей и вожда, медвѣдь, влекомъ за ноздри своя, рабъ Сатанѣ, плѣнникъ діаволу, львина ограда. Кая ограда? Послушаемъ притчы.

Левъ дрѣмающую дубраву со дебрями ея ограждаетъ, давъ ей одни врата, гдъ и самъ близъ обитаетъ въ тайнѣ. Ограждаетъ же не стеною и рвсмъ, но своимъ слѣдомъ. Какъ только гладенъ, такъ возревѣлъ. Звѣри вострепетавъ ищутъ спасенія и, иритекъ ко спасительнымъ стезямъ, отскакиваютъ воспять отъ львинаго слда, дышущаго въ чувства ихъ нестерпимымъ ужасомъ и преградившаго путь. Убоявшеся убо тамо, идѣже не біз страхъ, ищутъ безопасныя стези потоль, поколь нриближатся ко вратамъ, гдѣ нѣсть подлинно слѣда и нечувствителенъ правдивый ужасъ. Здѣ уловляются. Вотъ врата адова! Здѣ всему міру исходъ и кончина. Сатана ловить, яко левъ, во оірадѣ своей и, яко львинъ щенокъ, обитали въ тайныхъ, всѣхъ тѣхъ, о коихъ написано: уболшася страха, идѣже не бѣ страхъ. Въ семъ страшномъ мѣстЬ, умолчалъ Михаилъ. Горніи же военачалники, сидяще на благокругломъ лукfe облаковъ, отдалися въ размышленія, призирая на кругъ земный и унывая, аки разоряемый Содомъ или Вавилонъ предъ собою видяще. Въ самое сіе задумчивое время, вмѣсто унынія куражъ вмѣсто, же страха радость поогѣдующимъ словомъ нечаянно такъ возблаговѣстилъ Гавріилъ.

Львина ограда.

404

Путь спасительный.

Онъ прежде запѣлъ пѣснь, а за нимъ всѣ Архангелы сію:

Снійде Арханіелъ въ Назаретъ ко дѣвѣ,

Приносить радость праматерѣ Евѣ.

Радуйся, Евоі Радуйся, Дѣво! Обрадованна.

Господь съ Тобою! Радость Тобою, Всѣмъ будетъ данна... Потомъ отверзлъ цвѣтущая уста въ сей нетлѣнный запахъ, благовѣствуя день отъ дне спасеніе Бога нашего: посланникомъ есмь не ко единой Дѣвѣ Маріи, но во всей вселеннѣй, всѣхъ тѣхъ: Господи, во чревѣ нашемъ зачахомъ, ,всѣхъ, заченшихъ во утробѣ своей и вмѣстившихъ въ сердігѣ своемъ духъ заповѣдей Господнихъ, посѣщаю, ублажаю и цѣлую симъ цѣлованіемъ: радуйся, Благодатная! Господь съ Тобою! Благословенна ты въ женахь. Сіи суть правдивый матери Божія не отъ крови, ни отъ похоти плотскія, ни отъ похоти мужескія, но отъ Бога раждающія чада своя. Рожденное отъ плоти плоть есть, рожденное же отъ духа есть духъ, освятившій сердца и утробы наши. Господи! Сей Духъ есть законъ твой, посредѣ чрева нашего, путь, истина и животъ. Миръ многь люблящимъ Его и нѣсть имъ соблаз­на. Миръ на Израиля и на всѣхъ, елицы правиломъ симъ жителствуютъ, миръ на нихъ и милость! Воньми небо и возглаголю... Жизнь безопасна естьто путь сладкій, путь Господень. Любезная моя братія! отвратите отъ Содомлянъ ангелскія очи ваши и призрите на грядущаго предъ вами странника сего на земліі. Онъ шествуетъ со жезломъ веселыми ногами и мѣстами и спокойно восиѣваетъ: пришлецъ азъ есмь на зсмлѣ; не скрый отъ мене заповѣдей твоихъ. Воспевая обращаеть очи то на десно, то на лНЬво, то на весь горизонтъ ), почиваетъ то на холмѣ, то при источнике, то на травѣ зеленѣй, вкушаетъ пищу безпритворную, но самъ онъ ей, какъ искусный пѣвецъ простой пѣснѣ, придаетъ вкусъ. Онъ спитъ сладостно и тѣми же Божіими видѣніями во снfe и внѣ сна наслаждается. Востаетъ заутра свѣжъ и исполненъ надежды, воспѣвая Исаіевскую нвснь: взалчутъ юнѣйшіи и утрудятся юноты и гізбранныи не крѣпцы будутъ; терпящги же Господа обновлять крѣпостъ, окрылатѣютъ, яко орлы, потекутъ гі не утрудятся, пойёутъ и не взалчутъ. День его вѣкъ ему и есть, яко тысяща лѣтъ и за тысящу лѣтъ нечестивыхъ не продастъ

Горизонтъ слово еллинское, значитъ небесное купно и земное мѣсто, сколько можетъ обозрѣть взоръ нашъ. Есть же предѣлъ взору для всѣхъ до единаго иаселяюшаго вселенную человѣка. Тіу; о£шѵ, сирѣчь, мѣсто, ограничивающее прозоръ очей; однимъ одно, другимъ другое видно.

405

его. Онъ по міру паче всѣхъ нищій, но по Богу всѣхъ богатѣе. И что лучше, какъ весели сердца, жившъ человѣку. Жезлъ его есть Господь страстей и вожделѣній его и радости его никто же возметъ отъ его. Досталъ онъ сей миръ, не якожс міръ доставать обыче. Онъ возлюбилъ путь и славу Божію. Сей есть истинный миръ и животъ вѣчный, а вѣсть его благовѣстіе. Да слышишь земля глаголы уешь моихъ! Сей странникъ бродить ногами по землѣ; сердце же его съ нами обра­щается на небесѣхъ и наслаждается. Праведныхъ душы въ руцѣ Божіей у безумныхъ почитаются погибшими и заблуждшими; они же же сушь въ миргь. Хотя тѣлесныя наличности досаждая безпокоятъ, но сей уронъ со издишкомъ награждаетъ упованіе ихъ безсмертія исполненно, и во­царившиеся Господь въ нихъ во вѣки. Не слышите ли, что сей пѣшеходецъ поетъ?.. Какъ не слышать, воскликнули Архангелы. Онъ руками машетъ и поетъ ивень сію: на пути свидѣнгй твоихъ насладихся, яко во всякомъ богатствѣ. Онъ единъ намъ есть милѣйшій позорь паче всѣхъ Содомлянъ. Мы же его познали. Сей есть другъ нашъ: Даніилъ Варсава. И всѣ возсмѣялися. Потомъ же Гавріилъ простеръ смарагдиныя крыла и прилетѣвъ сѣде при боку Рафаилову, обоняя въ рукахъ своихъ сладковонный шыпокъ и кринъ селный. Рафаилъ, смотря на Варсаву и посмѣявся, яко Сарра, помянулъ духовнаго своего сына, любезнаго путника Товію, сына Товитына. Онъ долгую поввсть соткалъ, коимъ образомъ поручилъ ему старикъ сына своего, кія напасти и припадки встрѣчалися на пути, коль щасливо юноша вшелъ въ невѣстникъ и преспалъ съ невѣстою Божіею. Когда онъ боялся воды или рыбы, повѣствовалъ Рафаилъ, тогда я его научалъ: сыне мой Товія! Сыне мой! Не бойся! Вода не потопить тебе, но воды блевотинъ зміиныхь, но потопныя рѣчи совѣтовъ мірскихъ, но волненія плотскихъ устремленій; сей есть всемірный оный древній потопъ, вевхъ пожирающій! Ей, глаголю тебѣ: сего убойся! И рыба, сыне, не поглотить тебе. Но чрево, но сирище 1) и чресла твоя се есть адъ и китъ, поглощаюшій всѣхъ, им же Богъ чрево и слава въ студѣ ихъ. Ей, глаголю тебѣ: сего убойся. И утроба рыбная, и дымъ внутренностей ея не спасетъ тебе. Но дымъ дыма и духъ духа, ей, глаголю тебѣ, онъ спасетъ тебе. Слыши, Израилю. Господь Богъ твой посредѣ тебѣ

) Сирище есть гласъ ветхославенскій, значитъ тѣлесную внутренность, кая всю сырость пищную варить, сирѣчь, желудокъ. Сей есть всѣхъ золъ виною во всю жизнь. Отсюду брани, хищенія, убійства и всѣ бѣды. Онъ царь есть всѣмъ мірскимъ сердцамъ. Сей есть оный архимагиръ, сіе есть архиповаръ, поминаемый въ книгахъ царствъ, возмутившій весь Іерусалимъ, царь поварамъ и царямъ. Весьма слично моя мати Малоросіа называетъ его богомъ, тоже, что Павелъ: имже бохъ червь.., Древле во Египтѣ іерей, погребая мертвеца, повелѣвалъ вырѣзывать сирище и, поднявъ предъ народомъ, воскликнуть проповѣднику сіе: сей вь жизни всѣхъ золь виною!

406

во внутренностехъ твоихъ, въ сердцѣ твоемъ и въ дуіігѣ твоей. Той есть дымъ дыма и духъ духа; дымъ отъ утробъ твоихъ, отъ Содомскаго запаленія вожделѣній восходящій до небесъ, и духъ, не раздѣляющійся отъ тебе, но цревосходящій дебелость плоти и тонкость душы твоея, той спасетъ тебе. Сей есть смирна и стакта, и касія отъ утробъ твоихъ. Сей да изыйдетъ, да явится тебъ, да зачнеши во утробі. и вмѣстиши въ сердцѣ, да въ воню мира его течеши, да не удавить душы твоея смрадъ бѣсовскій и мірскихъ вожделѣній зловоніе. Сожечь утробы, по Моисееву повеленію, и умертвить уды, составленный съ праха, есть тоже. Сіе все бываетъ вврою, сирѣчь, помышлять себе,— мертвымъ убо быти по плоти, живымъ же по Богу. Сожечь и убить душу твою, разумѣй, отнять отъ нея власть и силу. Тогда останется въ тебѣ единъ фиміамъ Божій, спасительное благоуханіе, мѵро мира и помазавшій тебе Духъ Господень и собудется: иаправити ночи наши на путь мира.

Симъ благовѣстіемъ ражженъ, продолжалъ Рафаилъ, пошелъ мой Товіа на десно, во путь мира, коимъ нынѣ шествуетъ нашъ Вар­сава. Сей есть путь царскій, путь верховный, путь горній. Симъ путемъ Енохъ, Иліа, Аввакумъ и Филиппъ восхищенъ, не обрѣтошася въ мірѣ. Симъ путемъ вошелъ на гору Авраамъ вознести на жертву Исаака и пріялъ отъ Бога печать вѣры. Симъ путемъ возшелъ на гору Фасга Мойсей и упокоился. Симъ путемъ шествуетъ весь Из­раиль во обѣтованную землю. Симъ путемъ возшелъ въ Сіонъ Давидъ, насытился священныхъ хлѣбовъ, раздавъ и сушимъ съ нимъ по сковрадному блину. Симъ путемъ восходитъ въ горняя Маріамъ, цѣлуетъ Елисавету и ублажается. Симъ путемъ шедъ Христосъ во пустыню, побѣдилъ сатану. Симъ путемъ восходятъ на гору Галилейскую апос­толы и видятъ свѣтъ Воскресенія. Сей есть путь субботний, разумвй, мирный. Симъ путемъ шествовали Лука и Клеопа. Сошелся съ ними третій блаженный оный собесѣдникъ, преломившій имъ хлѣбъ небес­ный и открывшій имъ очи видѣти не видимое его благоуханіе. Напослѣдокъ симъ путемъ ѣхалъ въ колесницв евнухъ царицы Кандакіи и познался со Филиппомъ. Филиппъ открылъ ему въ человѣкъ человѣка, въ естествѣ естество, благоуханіе Христово и новымъ благовѣстіемъ, аки чуднымъ ѳиміамомъ, накадилъ ему сердце, омылъ его нетленною сверхъ отъ стихійныя воды водою и отпустилъ его въ домъ свой. Онъ же отыйде въ путь свой радуяся. Сей путь есть радостенъ, но пусть, пустъ, но радостенъ и внв его нѣсть спасенія; пусть же, яко

0 Возри на 26й стихъ, 8я глава въ Дѣяніяхъ: Анилъ же Господень и протчая. Сей есть пустъ.

Путь мира нареченъ пустъ,

406

людемъ избраннымъ точію отверстъ. Міръ мнить его быти пустымъ, сирѣчъ, суетнымъ. Сія есть клевета. Мнить же паки его быти горнимъ, сирѣчь, горкимъ. И сіе клевета. Гора значитъ превосходство, не трудъ и горесть. Горе глаголющимъ сладкое горкое и вопреки. Путь Господень есть судъ разсудити злое, избрати благое. Любезный путь! Незайдетъ солнце тебѣ и луна не оскудѣетъ тебѣ. Есть Господь тебѣ свѣтъ твой и ищезли дни рыдангя твоего. Сія возгласивъ Рафаилъ умолкнулъ. Уріилъ же воззвалъ: распрострите въ даль взоръ вашъ и увидите несколько путниковъ, предварившихъ Варсаву. Но Рафаилъ началъ понуждать: любезная моя братія! Призрите хоть мало на путь шуій и на козлища, на нещасныхъ путниковъ его... Ахъ! Отвра­щаешь насъ, друже, вскричали Архангелы, отъ прекраснаго позорища къ страшному. Обращался же воспѣли всѣ пѣснь таковую:

О міре! міреі міре украшенный!

Весь притворный, весь гробе повапленныйі1)

Прелщаешъ старыхъ, младыя и дѣти.

Вь прелести вяжешь, аки птенцы въ сѣти.

Свѣть кажется украшенный,

Но онъ, какъ гробъ повапленный,

Внутрь же его выну зрю мерзость едину.

Путь шуій нареченъ вентеръ.

Сей путь, сказалъ Рафаилъ, нарицается вентеръ. Есть же вентеръ сѣть рыболовна, сотворенна по образу чрева: широка, во входѣ, тѣсна во исходѣ. Сей путь, уклоняясь отъ востока, сокрываетъ конецъ свой не во свѣтлой южной странѣ, но во мракѣ полунощномъ. Вотъ путь, говорилъ Товіинъ вождь, вотъ и нещасный его путникъ грядетъ предъ вами! Судите его! Небесныя силы, призирая на путника со уныніемъ и милосердствуя о немъ, возгласили: о бѣдный страдалецъ! Сей есть сребролюбецъ. Боже мой! Весь обремененъ мвшками, сумами, ко­шелями, кошельками, едва движется, будьто навьюченный велблюдъ. Каждый ступень ему мукою. Горе вамъ богатый, яко отстоите отъ утѣшенія вашего. Но онъ сего, извиняетъ Рафаилъ, не чувствуетъ, но паче еще блажить себе и почитаетъ путь свой благословеннымъ во вѣки. Онъ благодушествуетъ, шествуетъ и поетъ. Воз­можно ли? Вскричали духи. Пожалуйте, просилъ Рафаилъ, внемлите пѣснѣ его.

) Гробницы древнихъ царей были высокыя горницы, извнѣ архитектурно украшенныя. Но чтоли тамъ внутрь? Прахъ, смрадъ, гной, кости, пустыня. Преслично нашъ рабинъ Христосъ сими гробами именуетъ лицемѣровъ, имущихъ образъ благочестія, силы же его отвергшихся. Равное сему есть и мірское щастіе—удица, сѣть и ядовитый медъ; извнѣ блескъ, а внутрь тма, тля...

204

Богачъ путешествуя поетъ пѣснь.

Пусть я во свѣтъ сквернъ—только бы былъ богатъ 1).

Днесь не въ моду совѣсть, но злато идетъ въ ладъ.

Какъ нажилъ, не спросятъ, только бъ жирный былъ гронгъ.

Сколь богатъ, столь всѣмъ братъ и честенъ и пригожъ ).

Что у насъ безчестно въ мірfe? Кошель пустой.

Нищимъ ли жить? Лучше пущуся въ смертной гной.

И смерть сладка, поколь рубль за рублемъ плыветъ 8).

О святое злато! Надъ тебе въ свѣтѣ нѣгь.

Не столь милый отецъ, не столь рождшая мать,

Не столь любезный и чада веселятъ.

И если такая у Венеры краса,

Не дивно, что въ ее влюбилася тварь вся. Ангельскія силы ужаснулися, видяше, что сатана толь хитро умвлъ растлить бѣсноватую сію душу, обожающую мертвое и уповающую на кумира. О сатана! Воззвали они соболезнуя, родная Божія обезяна! Онъ имъ вмѣсто слова: Горе вамъ богатый... Блаженны нищги... Положилъ на сердцѣ во основаніе сей свой смрадъ: — блаженны богатый, яко тѣхъ есть царство всякихъ угвхъ. Такова душа есть аспидъ, от­нюдь не слышащій призывающія милости: прійАите ко мнѣ есть пгруждающгися и обремененный и азъ упокою вы... Боже Боже мой! возгласилъ Уріилъ, сей безпокойный путь толпами людей, какъ торгами, весь зассоренъ. Слышь, Рафаилъ! Кая есть сія ближайшая толпа? Трусъ колесницъ, отвѣщалъ онъ, шумъ бичей, конскій топотъ, и свистъ обличаетъ, что сія громада есть полкъ честолюбцевъ, сію же предварившая толпа есть торжество сластолюбцевъ. Сіе обличается пищаніемъ и ржаніемъ мусикійскихъ органовъ, восклицаніемъ торжествующихъ и козлогласованіемъ, поваренными запахами, гаромъ и куреніемъ. Протчее въ дал нихъ онихъ сволочяхъ и стеченіяхъ тамъ— тяжбы, брани, татьбы, грабительства, лести, купли, продажи, лихо

) Сіи стихи суть изъ древняго трагедіографа Эурипида. Вотъ единъ!

TQ Хризг 5е£(ола хзХХіфтоѵ рротоі;. (Nauck. Trag. fr. 2 изд. Eur. fr. 324).

Прим. Я. А. Денисова).

О Avrus! Dexteritas optima mortalibus.

О злато! Удачность найлучша смертнымъ. Начало ихъ сіе:

Sine те ѵосагі pessimum, ut dives vocer.

Nemo an bonus num dives, omnes quaerimus. a) Ubique tanti quisque quantus habuit fuit. 3) Можно и такъ:

И смерть сладка, поколь злато плыветъ разъ въ разъ.

О святое злато, моли Бога о насъ!

Latine sic:

О plute, summa dexteritas mortalibus!

408

имства... Братіе! призрите къ правой сторонfc. Вотъ они! Несколько путниковъ, откравшись отъ шуіяго пути, пробираються чрезъ стропотная мѣста къ пути мирному. Яко Боіъ искуси л и обрѣте ихъ дос­тойны себѣ... Ба! ба! ба! Кое странное сіе вижу позорище? Возопилъ, какъ молнія, нечаянно Варахіилъ. Пятерица человѣковъ бредутъ въ преобширныхъ епанчахъ, на пять локтей по пути влекущихся. На головахъ капишоны. Въ рукахъ не жезлы, но дреколіе. На inefe каждому по колоколу съ веревкою. Сумами, иконами, книгами обвѣшенны. Едва, едва движутса, аки быки, парохіальный колоколъ везущіи. Вотъ развfe прямо труждающіися и обремененный! Горе имъ, горе!.. Сіи суть ли­цемеры, сказалъ Рафаилъ. Мартышки истинныя святости. Они долго молятся въ костелахъ. Непрестанно во псалтырь барабанятъ. Строятъ кирки и снабдѣваютъ. Бродятъ поклонниками по Іерусалимамъ. По лицу святы, по сердцу всѣхъ беззаконнее. Сребролюбивы, честолюбивы, сластолюбцы, ласкатели, сводники, не милосерды, не примирительны, радующіися зломъ сосѣднимъ, полагающіи въ прибыляхъ благочестіе, цѣлующіи всякъ день заповѣди Господни и за алтынъ оныя продающіи, домашніи звѣри ) и внутреніи зміи, лютѣйшіи тигровъ, крокодиловъ и василисковъ. Сіи нетопыры между деснымъ и шуіимъ пу­темъ суть ни мужескаго, ни женскаго рода. Обоимъ враги, хромы на обѣ ноги, ни теплы, ни студены, ни звѣрь, ни птица. Шуій путь ихъ чуждается, яко имущихъ образъ благочестія; десный же отвергаетъ, яко силы ихъ отвергшихся. Въ сумахъ ихъ пѣсокъ Іорданской съ деньгами. Обвѣшенныя же книги ихъ суть типики, псалтыри, про­логи и протчая. Вся ихъ молитва въ томъ, чтобъ роптать на Бога и просить тлѣнностей. Вотъ останавливаются молящеся и пѣть начинаютъ. Послушаемъ безбожныя ихъ ігѣсни Божія.

Лицемѣры молящеся поютъ.

Боже, возстани, что спиши? По что о насъ не радиши? Се путь беззаконныхъ цвѣтетъ! На путехъ ихъ бѣдностей нѣтъ. Мы жъ тебѣ свѣчищы ставимъ, Всякій день молебни правимъ!—

И забылъ ты всѣхъ насъ. Два раза постимъ въ недѣлю, Въ поетъ не уживаемъ хмелю, Странствуемъ по святымъ градамъ, Молимся и дома и тамъ.

1) Нѣкій мудрецъ вопрошенъ: како можно прожить жизнь блаюдениоі

409

Хоть псалтыри не внимаемъ,

Но наизустъ ее знаемъ.—

И забылъ ты всѣхъ насъ.

Услыши, Боже, вопль и рыкъ!

Даждь намъ богатство всѣхъ языкъ!

Тогдато тебѣ прославимъ,

Златыя свѣчи поставимъ,

И всѣ храмы позлашенны

Возшумлятъ твоихъ шумъ пѣній— Токмо даждь намъ вѣкъ златъ!.. О смердящіе гробы со своею молитвою, возопилъ Варахіилъ! Сіи бл....лѣпныя лавры, подъ видомъ Божіимъ, сатану обожаютъ. Злоба въ одежду преподобія одѣта, естьто сатана, преобразивыйся во Ан­гела свѣтла. Нѣтъ сего злѣе во всемъ адѣ,—опустошеніе царствамъ, церкви поколебаніе, избранныхъ Божіихъ прелщеніе... Отвратимъ очи наши отъ богомерзскихъ сихъ ропотниковъ, прошаковъ, лстецовъ и лицемѣровъ. Не слышите ли, что шумъ, трескъ, ревъ, вопль, вой, свистъ, дымъ, жупель и смрадъ содомскій восходить отъ сего пути. Архангелы обратили свѣтлыя лица своя отъ сѣвера къ ясному югу и воспѣли пѣснь сію:

Ангельсна пѣснь въ силу сего:

Бездна бездну призываешь. Нелзя бездны окіана горстью персти забросать, Нелзя огненнаго стана скуднѣй каплв прохлаждать. Возможетъ ли въ темной яскиігв гулять орелъ Такъ, какъ на небесный край вылетѣвъ онъ отсель? . Такъ не будетъ сыть плотскій духъ.

Бездна духъ есть въ человѣкѣ, водъ всѣхъ ширшій и небесъ. Не насытишь тѣмъ во ввки, чемъ плѣняетъ міръ сей весь.

Отсюдуто скука, внутрь скрежетъ, тоска, печаль;

Отсюду несытость, чтобъ съ капли жаръ горшій всталъ. Знай: не будетъ сыть плотскимъ духъ.

О роде плотскій! Невѣжды! Доколѣ ты тяжкосердъ? Возведи сердечны вѣжды. Взглянь выспръ на небесну твердь.

Чему ты не ищешь знать, чтото зовется Богъ?

Чему не толчешь, чтобъ увидѣть его ты смогъ? Бездна бездну удовлитъ вдругъ.

отвѣшалъ: тако, аще спасешисл отъ дикихъ и домашнихъ тигров, сиріънъ, оныхъ— Іуда рабъ и истецъ.

207

Девятая божественная заповѣдь гремитъ: не лжесвидетельствуй. Сіе же есть тожде, еже: не клевещи. Ужасная клевета—творить заповѣди Господни трудными и горкими. Сіе на сердцѣ начерталъ діавол всѣмъ, презирающимъ законъ Божій. О! раздерите сердца ваша сія ослѣпленныи.

8) Клеветный мракъ есть отецъ лживости; лжа же и лесть есть мати грѣхамъ; грѣхи же суть муки и страсти сердечныя. Чемъ бо кто сохргьшаетъ, тѣмъ и мучится.

Клевета.

Еллински, діаволи, римски, traductio. Воспѣвше же вопросили: что есть клевета )? Изречи намъ, молыіе Божія, Варахіиле!... Онъ же отвѣщалъ тако: клевета есть—творить сладкое горкимъ и вопреки: она есть тожде, что татьба; татьба крадетъ вещи, а клевета мысли. Мысль есть руководительница человъку и путь. Діаволъ, укравъ у человѣка добрую мысль, перекидаетъ будьто сѣть и препону чрезъ добрый путь, а симъ самымъ сводитъ и пе­реводить его на путь золъ. Вотъ почему еллински (діаволосъ), сирѣчь, перемѣтчикъ, римскиже (traductor), сирвчь сводникъ или переводникъ, дано имя клеветнику, славянски же, клеветать значитъ тоже, что колотить, мъшать горькое со сладкимъ и вопреки. Сіе бы­ваетъ тогда, когда на мѣсто сладкаго поставляется горькое и вопреки. Сей есть единъ источникъ всѣхъ адскихъ мукъ ).

Кознь.

Ты же, о свѣте Божій, Уріиле! Изъясни намъ, что значитъ то кознь? Отвѣщалъ Уріилъ: кознь есть образъ клеветы, по коему она растетъ и сѣется. Она есть тоже, что машина. Машина хитрствуетъ въ вещахъ, а діаволска кознь въ мысляхъ. Птицеловъ и рыболовъ ловить сѣтьми, а онъ козньми. Кознь есть ловкая машина, напримѣръ, ковъ, пругло, капканъ, западня, сѣть, вентеръ, верща, еллин. строфа, сирѣчь увертка, вертушка и протчая. У архитектоновъ и нынѣ нѣкая машина именуется латински сарег, сирѣчь козелъ. Нынѣ ясно видно, что хитрость въ татьбѣ, а кознь въ клеветѣ есть тожде. О коль прелестная удица! Ею точно возбѣсившися человѣка воля ужасается преподобія, стремится за нелѣпостьми, аки елень, устрѣленъ въ ятра, не видя яко, въ погибель свою течетъ. Сіито душы услаждаются пѣсеньками сими.

Древній вѣкъ былъ для святцовъ, Нынв вѣкъ есть не таковъ. Плюнь, брать, на Сіонъ. Пой на свъцкой тонъ. Скороль святость жить дождется? Нашажъ здѣ жизнь наживется. И паки.

411

Въ молоды лѣта не зажить свѣта? Чтожъ за корысть свѣтъ молодому? И паки.

Въ старомъ вѣкѣ нфсть покою,

Только болѣзнь со бѣдою:

Тогда щастя хоть бы й было,

Но въ старости не такъ мило... Кое же то мнѣ щастіе, если оно мнѣ измѣняетъ во время ста­рости, если нѣсть вѣрный и вѣчный другъ оный? Другъ вѣренъ—кровь крѣпокъ... Не остави мене во время старости... Вся преходлть, любы же ни! Богъ любы есть... Слыши, Израилю! Господь Богъ твой посредѣ тебе.

Се видна зла удица бѣсноватыми душами пожираема. А какъ волкъ овцы на пажитѣ и при водопоѣ похищаетъ, тайный же ласка­тель въ самомъ чертогв и при трапезѣ, аки червь орѣхи, внутрь ихъ обрѣтаясь, растливаетъ, такъ діаволъ на самыхъ злачныхъ мѣстахъ, во едемѣ священныя библіи хитро уловляетъ, примѣшавъ, аки змій, въ матернее для чадъ млеко ядъ свой, такъ онъ вкусъ и духъ свой въ благоуханныя плоды Божіего рая. Нужное есть царство Божіе и нужницы восхищаютъ е. Сей оракулъ сатана растлилъ. Онъ въ немъ осквернилъ Христово благоуханіе. Онъ въ немъ, укравъ Духъ Христовъ, вложилъ въ него свой душеубійственный вкусъ. Онъ перековалъ нужное на трудное !). Поютъ германы причту сію: Богъ строитъ кирку, а чортъ также часовню. Поетъ Христосъ: нужное есть царствге Божіе. Діаволъ подпѣваетъ: трудное есть царствіе Б. О па­костная обезяна! Тѣмъ же мостомъ грядетъ, а въ разный городъ. Тѣмъ же звономъ поетъ, да чего то какъ нѣтъ. Ангельскій тонъ, адская думка, гласъ Іяковль, сердце Исавлее. Лобзаетъ, какъ другъ продаетъ, какъ Іуда. И смѣхъ, и плачъ намъ есть Божія сія мартышка..., Воньми небо и возглаюлю! Се клевета на Господа Вседержителя! Нуж­ность со трудностью такъ не вмѣщается, какъ свѣтъ со тмою: нужно солнце; трудно же ли? Нуженъ огнь; а труденъ ли? Нуженъ воздухъ; но труденъ ли? Нужна земля и вода; и кто безъ нея? Видите нуж­ность? Гдѣ же при бокѣ ея трудность? Ахъ! Ищезла! Нѣтъ ей мѣста въ чертогахъ непорочныя и блаженныя нужности! Домъ ея есть домъ мира, домъ любви и сладости. Покажите же мнѣ, гдѣ водворяется трудность? Во адѣ ли? Вѣрую, Господи, тамъто обитаетъ трудъ и болѣзнь, печаль и воздыханіе. Но тамъ ли нужность? Ахъ! Небывала она тамъ. Ея присутствіемъ адъ во мгновеніи преображается въ рай.

) Нужда и нужное не въ томъ стоитъ, аки бы трудно оное имѣть, но то есть нужное, безъ чего никакъ жить невозможно или съ мученіемъ живется безъ него. А чемъ же что нужнѣе, тѣмъ достать легчае; напримѣръ, воздухъ есть необходимо нуженъ, безъ обуванія же въ зимѣ можно жить съ мученіемъ.

412

Во адѣ все дѣлается то, что не нужное, что лишнее, что ненадобное, не приличное, противное, вредное, пакостное, гнусное, дурное, не пригожее, скверное, мучительное, нечестивое, богомерзское, прокля­тое, мірское, плотское, тлѣнное, вѣтренное, дорогое, рѣдкое, модное, заботное, разорительное, погибельное, адское... и протчій не усыпаюшій червь. Сія бѣсноватая и буйная дѣва трудность именуется еллински ата, сирѣчь, пагуба, еврейски же ада, Ламехова жена, сирѣчь, бл...кра­сующаяся и заботная, противная женѣ, именуемой Селламирна. Коль же разнится чистая наша дѣва святая нужность! ) Она нѣсть оста, но літа и літургисса, нѣсть ада, но селла, нѣсть фуріа, но анна, но харіа, но гратіа, разумѣй, возлюбленная, милостивая, даровита. Съ небесныхъ круговъ и отъ горнихъ предѣловъ возлюбленныя сея царицы ищезла всякая горесть со тру домъ, а печаль со воздыханіемъ. Оттуду сатана со всѣми своими тмами низверженъ во адъ. Кая сила низвергла? Та, что тамъ жизнь не зависитъ отъ заботныхъ суетъ и суетныхъ заботь. Тамъ живетъ едино точію нужное оное: едино есть на потребу. Оно есть и сродное, и легкое, и благолѣпное, и преподобное, и ве­селое, и полезное, безъ сребра и безъ горестей стяжаемое, какъ на­писано: туне пріясте, туне дадите. Внуши земле! Услыши роде человѣчь! Напиши на ногтѣ адамантовомъ, на вѣчныхъ сердца своего скрыжаляхъ Господню славу сію: благословень еси, творяй нужное не труднымъ, трудное не нужнымъ.

Какъ только Уріилъ (высказалъ) господствующую сію славу Вышняго, поднялся отъ преисподнихъ хулный шумъ, рыкъ, вой, свистъ, стонъ, ка­ковъ бываетъ отъ дубравныхъ звѣрей, отъ ношныхъ птицъ, отъ "блатныхъ жабъ, во время землетрясенія. Замялся, свиваясь и разви­ваясь въ безчисленныя свертки, адскій змій, пронзенъ изощренною сильнаго стрелою и варомъ палящихъ углій осипанъ, по оному: иже отъ устенъ произносить премудрость, жезломъ бгетъ мужа безсердечна. На крилахъ Уріиловыхъ видѣнъ былъ видъ многоцѣннаго сапфира, превосходящій голубый сводъ благовиднаго неба. Сей бо­жественный умъ, пустившій изъ устъ своихъ мечъ обоюду остръ, поразилъ сатану въ самое чрево его и убилъ блудодѣяніе. Варахіилъ же выстрѣлилъ праволучную стрѣлу молніину, пронзилъ дракона въ самое око его и убилъ похоть очесъ, по писанію: око ругающееся отцу и досаждающее матерѣ своей, да избодутъ оное вранове отъ дебрія. Прежде же всѣхъ умертвилъ копіемъ Михаилъ любодѣйственное сердце его. Отъ того часа царство его и козни разоренны.

) Не утерплю приписать тутъ нресладкихъ Епикуровыхъ словъ сихъ: Xatps тg fjuxxapia cpuosi, oxt ті яѵаухіТз erroujsev surcoptata, ті ое йоогсоріата oux dvxYxstta, сіесть: благодареніе Богу, яко нужная сотвори легкостяжными, злостяжная же не

нужными.

412

Адское царство на чемъ основанно?

Простеръ же Рафаилъ іасписошарныя крила своя со Гавріиломъ и прелетѣвъ сѣде при боку Варахіилову. Потомъ возсмѣявся веселовидно изрече. Возрадовася Духъ мой яко Уріилъ, аки Финеесъ, во чрево, ты же, аки Сисарfc, въ самое око его пробилъ ему главу его. Видъ же Варахіиловыхъ крилъ, аки видъ углей ражженныхъ отъ онаго углія: стрѣлы силънаго изощрены со уільми поддающими, рожженно слово твое зѣло, и рабъ твой возлюби е; слово плоть бысть и вселися въ ны. Тогда сей пламенЬющій орелъ, служитель въ молніи Вышнему, боже­ственный Варакъ распростеръ крила своя и, помаявъ оныя, возгласилъ: сія есть побѣда, победившая міръ, плоть и діавола—любовь наша; крѣпка яко смерть любовь. Жестока, яко адъ ревность Божія. Крила ея крила огненныя. Угліе огненное воспламеняетъ ее. О уголь! О возлюблен­ный нашъ анѳраксъ оный!) Злато земли оныя доброе и тамо анѳраксъ. Сей дражайшій анфраксъ насъ Серафимовъ воспламеняетъ, творяй ангелы своя духами и слуги своя пламенемъ огненнымъ. Гласъ его оный... Гласъ брата моею... Сей единъ утѣшаетъ и укрѣпляетъ насъ. Возвеселися не плоды Сей есть гласъ его. Смиренная и колеблемая! Не имѣла еси утѣшенія. Се азъ уготовляю тебѣ анѳраксъ,—камень твой—и на основаніе твое сапфиръ. И положу забрала твоя, іасписъ и врата твоя, каменія кристалла, и огражденіе твое, каменія избранная—и прав­дою возградишися,—всякое орудіе, содѣланное на тя, и всякій гласъ, иже на тя востанетъ, на прю не благопоспѣшу. Одолѣеши имъ всѣмъ. Вся сыны твоя наученны Богомъ и во мнозѣ мирѣ чада твоя. Сіе есть наслѣдіе служащимъ Господеви и вы будете мнѣ праведны, глаголетъ Господь. Нынѣ желаніе наше исполнилось. Нынѣ услышана тричастная оная молитва Сироховская:

Господи, Отче, и Боже живота моею!

Да не пожретъ мя бездна мірскаяі

Возведши очи на прелесть Ею,

Да не поглотить мя пропасть чрева,

Угождающаю яко Богу. И да не свяжетъ мя

Студодѣйство, ищуща сладости въ мертвомъ блатѣ. На сей тричастности стоитъ все адское царство. Нынв мудрость одолѣла злобѣ, всв воспѣли такъ.

О сыне, рожденъ отъ Дѣвы

Во безстрастія ілубинѣ!

Тричастную злобу дугии

г) Анѳраксъ есть слово еллинское, значитъ угль горящій, значитъ же и драго. цѣнный камень, его же видъ есть, аки угль горящій. Всѣ же драгопѣнныи камни, яко сап­фиръ, ѳарсісъ и протчіи, суть красотою своею и твердостію образы Божія премудрости.

413

Потопи, молюся,

Да, якоже во тимпанѣ,

Во умерщвленномъ телеси

Воспою побѣдную пѣснъ. О языкъ трегубый, возглашая возгласилъ Варакъ, разорившій грады и превративши домы вельможъ! Блаженъ обладали тобою. Се есть царствіе Божіе! Нѣсть его легчае, яко нѣсть нужнѣе, и нѣсть нужнѣе, яко нѣсть врожденное его. И что есть Богъ, если не внутрь насъ пламенѣющая, аки искродышущій угль, блаженная оная врода: безъ мене не можете творити ничесоже. Что убо есть? Она носить горы и воды и весь трудъ нашъ. Она тонкоплотное небо и огнь десницею своею жметъ и держитъ. Кто убо присноблаженную и пренепорочную сію матерь нашу дерзаетъ нарещи трудною? Аще ли сатана сатану изгонитъ? Тако ниже трудностію трудъ уврачуется. Господи! Се трудъ воздаютъ тебѣ! Ты же еси веселіе и радость, миръ и упокоеніе. Правда твоя, яко солнце. И се сатана помрачаетъ! Міръ же свидѣгельствуетъ о лжъ. Господи! Аще возможно есть, да мимо идетъ отъ тебе горкая чаша сія. Аще же не можетъ сія лжа мимо ити отъ тебе, буди воля твоя! 1)

Плачущася не плоды.

Во оно время слышанъ бысть жалостный гласъ на небеси. Вдова, бродящая по землѣ, оболченна въ темныя ризы, имущая родити сына, ищетъ мѣста, но не обрѣтаетъ, гонима зміемъ, пожерти плодъ чрева ея хотящимъ и во слѣдь ея изблевающимъ потопъ блевотинъ. Сего ради скитается, рыдающая и вопіющая пѣснь сію.

!) Кто дастъ мнѣ крилѣ нынѣ? Кто дасть посребренны? Кто дастъ мнѣ рама нынѣ? Кто дастъ восперенны? Да лещу сквозб присно о Бозfe Отъ земна края даже до рая И почію.

Се ехиднъ лютый бѣжитъ! Се мя достизаетъ!

Се челюсть адску на мя лютъ разверзаетъ! Поглотить хощетъ, ядомъ клокощетъ, Василискъ дивый, аспидъ питливый. Ахъ увы мнѣ!

J) При Богѣ яко при зернѣ и истинѣ, не разлучно придержится, аки шелуха, лжа; но шелуху свиніи, хлѣбъ же ядятъ чада.

2) Сія пѣснь взята изъ трагедокомедіи, нареченныя «Гонимая церьковь». Жена Апокалипсная тамъ, гонима зміемъ, поетъ, пѣснь сію или хоръ. Есть сіе милое твореніе Варлаама Лащевскаго, учившаго въ Кіевѣ и богословію съ еврейскимъ и еллинскимъ языкомъ и бывшаго предводителемъ въ послѣднемъ исправленіи Библіи. Почи архимандритомъ Донскимъ. Вѣчная память!

414

Водъ горкихъ хлябы студно изблеваетъ черный. Се мракъ! Се облакъ покры мя нынѣ вечерній! Увы мнѣ нынѣ! Увы единѣ! Гонитъ всѣмъ адомъ мене со чадомъ. Нѣсть мнѣ мира. Увы мнѣ! Горе! Увы! Что имамъ творити? Кого на помощь дерзаю бѣдна молити? Увы мнѣ нынѣ. Увы единѣ! Гонитъ всѣмъ адомъ мене со чадомъ. Нѣсть мнѣ мира. Боже! Ты призри на мя съ высоты святыя И приклонися странной на слезы ми сія. Даждь крѣпость силы, бы не сдолѣли Твоей рабынв уста зміины. Ахъ! о Боже! Кто дастъ мнб крила нынѣ? Кто дастъ голубины? Да выспрь парю отъ сея адскія глубины.... Архангелы возлюбили прекрасную сію невѣсту Божію, скитающуюся по землѣ и не имущую, гдѣ главы подклонити, милосердствуя о ней. Михаилъ же, ражженъ ревностію, разширилъ посребренныя крила своя и устремився, аки ко страждущему своему птенцу орелъ, восхитилъ жену и посадилъ ее на радугѣ. Тогда целомудренная сія Сусанна ), не обрѣтеся между смертными на землѣ, да не злоба измѣнитъ разумъ ея или лесть прелститъ душу ея. Не праздная мати возсѣла со сыномъ своимъ на благокругломъ лукѣ облаковъ и сама сущи прекратившая потопъ радуга оная виждъ дугу и благослови сотворшаго ю. Зѣло пре­красна сіяніемъ своимъ. Досадители же ея суть сіи: премудрость гі наказаніе уничтожали есть окаяненъ, и праздно упованге ихъ, и труды безплодны, и неключима дѣла ихъ. Жены ихъ безумны и лукава чада ихъ, проклято рожденіе ихъ, яко блаженна есть не плоды не оскверненая! Тогда изъ облака возгремѣлъ Михаилъ къ живущимъ на землѣ симъ гласомъ: сынове человѣческіи. Вскгую любите лжу ядуще землю во вся дни живота вашею! Тако ли юродивы есте, сынове Израилевы? Не испытавше, ни истины разумъвше, осудисте дщерь Израилеву. О обветшалый злыми днями вашими! Почто судите суды не праведны и не слышите глаголюща Бога: неповгтна гі праведна не убивай. Имѣяй уши слышати до слыгиггтъ! Послѣ сего грома слышанна бысть издалеча въ горнемъ воинствѣ ангелскомъ пѣснь воспе­ваема сія.

) Сусанна слово еврейское, еллински хріѵоѵ, римски, lilium, славенски, крынъ, малороссійски, лиліа.

415

Пѣснь въ нонецъ сего:

Испусти змій за женою изъ устъ своихъ воду, яко рѣку, да ю въ ръчгѣ потопитъ.

Воньми, небо и земля! Нынѣ ужаснися.

Море безднами всѣми согласно двигннся.

И ты быстро—текущій возвратися, Іордане.

Прійди скоро крестити Христа, Іоанне.

Краснозрачныи лѣсы стези оттворите,

Предитечу Іоанна ко Христу пустите.

Земныи же языцы купно съ нами всѣ ликуйте,

Ангелскіи хоры вси въ небѣ торжествуйте.

Снійде Спасъ во Іорданъ, ста въ его глубинѣ.

Се снійде и Духъ Святъ нань въ видѣ голубинѣ.

Сей есть Сынъ мой возлюбленный, Отецъ изъ облакъ вѣщаше.

Сей Мессіа обновить естество все ваше.

Освяти струи и намъ. Змію сотри главу.

Духа твоего, Христе, росу даждь и славу,

Да не потопитъ насъ змій. И мы вси отъ земна края

Да почити полещемъ до твоего рая.

Обновленіе мыра.

Седмь главъ суть сатанѣ, яко едина, глава же, аки заходящее солнце, мглою обезображенное. Вскорѣ потомъ лице земли покрылъ мракъ вечерній. Безчисленныи же нетопыры и нощныя птицы, лѣтая во мракѣ, неключимую хулу и клевету на славу Вышняго возвѣщали. Тогда явися и ангелское многое воинство, аки зввзды небесныя, но разслабленно сіяющія. Архангелы, исполняя написанное: во время оно разумный умолкнешь и плѣняясь краснѣйшія всъхъ земныхъ дщерей красотою небесныя Сусанны, терпѣли и пребывали, молящеся тако: Господи Боже нашъ! Правда твоя во свѣтѣ твоемъ. Свѣтъ же во правдѣ твоей. Истина твоя въ солнцѣ живешь, солнце же стоить на истинѣ твоей. Се сіе знаменіе есть твое отъ тебе и тебѣ у насъ. Отъ me6j ілаюлъ сей твой и о тебѣ Ты единъ и сотвориши ею. Се лѣствица седмистепенная къ тебѣ намъ. И се сатана низверглъ ее! Онъ сотворилъ изъ нея врата адова, нарекъ нужное труднымъ, сладкое же юркимъ. И се врата адова одолѣваютъ людемъ твоимъ. Востани Господи! Востани, славо наша Востани рано, возлегъ почилъ еси въ тучной юрѣ твоей, аки левъ, мноіа лѣта сплщій. Возбудися, яко Сампсонъ. Сотвори величіе неплодящей твоей, коснися горамъ твоимъ—и воздымятся, блесни молнію и разжени супостаты, да во свѣтѣ твоемъ узрнмъ новый свѣтъ. И обновиши лице земли. Ты и вчера, и днесь, « во вѣки бывшій, сущій и будущій еси Аминь

416

Помолившися же всерадостнымъ воскликнули гласомъ: да будетъ новый свѣтъ! И бысть новый свѣтъ. Абіе проникнуло радостное утро. Возсіяло солнушко, просвѣгило небеса, проповѣдующія славу Божію и обновило лице земли. И нарекоша ангелы вчерашній день тмою, днешній же день свѣтомъ. И бысть ветхій, и бысть новый свѣтъ; но день единъ и мыръ единъ. Древле сотворилъ Богъ мыръ въ седмь дней для человѣковъ; въ послѣдній же вѣки ради ангеловъ обновотворилъ его во единъ день, иже есть, яко тысяща лѣтъ, да испол­нится пророчество верховнаго Петра: покайтесяі Яко да прійдутъ вре­мена прохладна отъ лица Господня; прійдетъ же день Господень, аки тать въ нощи, въ онъ же небеса убо со гиумомъ мимо пойдутъ; новаю же небесе и новыя земли чаемъ, въ нихъ же правда живешь; и Іоанново: дѣти! Послѣдняя година есть; и мыръ преходить, и похоть его, творяй же волю Божію пребываетъ во вѣки; не взалчутъ к тому, ниже вжажді]тъ, не имать же пасти на нихъ солнце, ниже всякъ зной, яко агнець, иже посредѣ престола упасетъ ихъ; и наставить ихъ на жгівотныя источ­ники водъ; и отыйметъ Богъ всяку слезу отъ очію ихъ... А какъ только прешелъ и зашелъ ветхій мыръ, возсіяло же купно и Ноево, и новое время, и лѣто; тогда, во мгновеніи ока въ послѣдней трубО всО нощныя птицы, всѣ ядовитый гады, всѣ лютый звѣри, всякій трудъ и болѣзнь, и всв злыхъ духовъ легеоны, всО безчисленныи свитки, изблевающіи хулу на Вышняго, вихромъ возметаемы отъ лица земли, ищезоша. И се! Воспѣвающе воспѣли Архангелы и все ангелское воинство во псалмѣхъ и пѣніихъ, и пѣснехъ духовныхъ побѣдную.

Пѣснь побѣдная.

)Пой и воспой! Коль благъ Богъ твой! Скоръ рукою за тобою Въ день брани твоея стати, Враги твоя супостаты

Погоняяй, поборяяй. День и вечеръ пой. Нощь и утро пой.

Коль десница прославися!

Коль Мессіа возвысися Во побѣдѣ дивныхъ, на хребтѣ противныхъ!

А н т и ф о н ъ.

2) Я, Боже, тебѣ пѣснь нову,

Пѣснь Мойсейску, пѣснь Христову

) И сія пѣснь изъ тогожде творенія Лашевскаго. Хоръ поетъ: егда избавися жена отъ змія. О пламень, иоядшій Кіевскую библіотеку, такія и толикія манускрипты,

) Сіе самъ я на туюжде мелодію сличилъ изъ Давидовы пѣсни 143 стизъ 9:

коликую гибель сотворилъ еси?

417

Воспою въ духовной лирѣ,

Въ десятострунной псалтырѣ.

Всякъ царь въ бою цѣлъ тобою,

Цблъ твой и Давидъ, мечемъ не убитъ.

Ты изволилъ мя изъяти,

Злоплеменнымъ не далъ яти.

Изъ устъ ихъ мечъ смерти готовъ мя пожерти,

И зла ихъ десница правды не держится.

Въ полкахъ же ангельскихъ слышанны были се сіи!

Воспоимъ Господеви! О Боже всесильный!

Еще нашъ пріялъ еси вопль и плачъ умилный.

Еще насъ не судиши въ конецъ отринути.

Побѣдихомъ. Падеся супостатъ нашъ лютый,

И антихристъ пріялъ казнь, домашній врагъ велій;

Ко намъ же возвратився грядетъ миръ веселый.

Онъ безбѣдно здравіе ведетъ за собою.

Нынѣ и день лучшею красенъ добротою.

И солнце силнѣйшіи лучи испущаетъ,

И лице краснѣйшее цвѣтъ полній являетъ. ) 2) Зима прейде. Солнце ясно

Мыру откры лице красно. Изъ подземной клѣти явишася цвѣты,

Мразомъ прежде побіенны.

Уже всѣ райскія птицы

Испущенны изъ темницы, Повсюду лОтаютъ, сладко воспѣваютъ,

Веселія исполнении.

Зеленый поля въ травы

Шумящіи въ листъ дубравы Встаютъ одвваясь, смотря возсмѣваясь.

Ахъ коль сладко тамъ взирати! Отъ днесь, открылися въ жаждущихъ поляхъ и пустыняхъ живыя воды источники. Явилися грады и жилища оная: коль красны домы твои, Іяковеі Стропотныи горы оттворили стези свои, одѣваясь цвѣ

) Полній. Сіе значитъ не тое, что исполненный, но полевый, что въ полѣ. Сіи стихи суть изъ побѣдныя пѣсни Ѳеофана Прокоиовича, ректора Кіевскія Академіи, треязычнѣ воспѣвшаго царю Петру, побѣдившему подъ Полтавою градомъ. Почи президентомъ въ Сѵнодѣ. Вѣчная память.

а) Сія пѣснь есть изъ древнихъ малороссійскихъ и есть милая икона, образующая весну; она пространна.

216

) Ѳарсісъ есть драгоцѣнный камень, есть же и градъ, имущій кораблямъ лоно.

2) Одигитріа слово еллинское, значитъ нутеводница, наставница. Отсюду во акаѳистѣ: радуйся столпе, наставляя ллавающія и протчая. Таковыи приморскіи турни, при затмѣніи звѣздъ, иаставляютъ ко брегу плавателей горяпшмъ на нихъ огнемъ. Въ Библіи наринается столпъ облачный, сирѣчь, высокій, до облаковъ досязаюшдй, напримѣръ: въ столпѣ облачнѣ иаюлаше къ нимъ. Образуется симъ столпомъ священ­ная Библіа. Она то насъ, обуреваемыхъ въ морѣ мыра сего, наставляетъ къ гаванѣ оной, гдѣ убогій Лазарь со Авраамомъ и вся церковь почиваетъ. Сія гавань нарицается, еврейски, кифа или кефа, еллински, петра, сирѣчь, каменная гора, лоно и градъ. Что убо сія кифа и сей Апоколипсный градъ знаменуетъ? Пиръ оный Лотовъ съ дочерьми своими, о коемъ: блаженъ иже снѣстъ обтъдъ во царствіи. Радости вашел никто же возметъ отъ васъ. Веселіе вѣчное надъ главою ихъ. Глава наша есть сердце наше. Аще оно не болитъ и вѣчно радуется, сіе есть единое истинное блаженство— миръ, всякъ умъ превосходящій. Аминь!

3) Фарійская пирамида или турня не далече отъ устія рѣки Нила, гдѣ градъ Александріа.

тами оными: Азъ цаѣтъ полній іі крынъ удолъній. Дикій и безстраннопріимный не приступный Кавказъ отверзлъ гостинницы свои странникамъ. Море сказало до.рогу кораблямъ всвмъ пловущимъ. Показалися плодоносніи островы, Кефы, Петры, гавани и мысы Добрыя Надежды. Оттворнлися спасительный пристаниша всемъ мореплавателямъ даже до древняго Ѳарсиса г) и до Одигнтріи 2) заблуждающимъ, до облачныя огнедышущія горницы, призираюшіи на Александрію Фарійскія пирамиды 3) УвидОли славное царство и святую землю оную: тамо роди тя мати твоя; Царя со славою узрите, и очи ваши узрятъ землю издалеча. Преупокоилпся на злачныхъ мѣстахъ и на блаженныхъ удоліяхъ, по писанію: ядите ближніи и пійте, и упій

теся, братія..... Отъ днесь возсіяли надъ главами святыхъ чело

вѣковъ лучезарный вѣнцы, окружающіи въ ссбѣ сію адамантову славу: легко быть благимъ. Тогда и на мою главу возложенъ вОнецъ нет­ленный. Архангелы, пѣснь побѣдную воспѣвше, возлетѣли въ горняя и паки вселилися въ седми пирамидахъ, субботы велики нареченныхъ, призирающихъ и соблюдающихъ премудрости домъ седми—субботний, славяще Отца и Сына, и Святаго Духа вчера, днесь и во вОки. Сіе видѣніе азъ, старецъ Даніилъ Варсава, воистину видѣхъ. Написахъ же во просвищете невѣждамъ блаженнымъ онымъ: даждь премудрому вину... и во славу людей святыхъ Израиля.

БЛАГОДАРНЫЙ ЕРОДІЙ.

Григорій Вароава3) Сковорода любезному другу Оѳмѳну Никифоровичу Дятлову жѳлаѳтъ мира Божія.

Проживая дни жизни по оному Сираховскому типику: блаженъ мужъ, иже въ премудрости умрстъ и иже въ разумѣ своемъ поучается святынѣ, размышляли пути ея въ сердцѣ своемъ и въ сокровенныхъ ея ураэумится, соплелъ я въ сіе 1787е лѣто маленькую плетеницу или корзинку, нареченную Благодарный еродій. Се тебfe даръ, друже! Прійми его еродіа по еродіеву, прійми паряшаго и самъ сый парящій. Прійми сердцемъ Еродіево сердце, птица птицу. Душа наша, яко птица. Да будетъ плетенка сія зерцаломъ тебѣ сердца моего и памят­кою нашея дружбы въ послѣдняя лѣта. Ты видь отецъ еси и самъ птенцы твоя воспитуеши. Я же есмь другъ твой, принесшій плетенку сію. Въ ней для младаго ума твоихъ птенцовъ обряшеши оприснокъ отъ оныхъ хлѣбовъ: хлѣбъ сердце чыовѣку укрѣпнтъ... Всей въ нихъ зерно сіе сице: яко живетъ средѣ васъ нѣчтось дивное, чудное, странное и преславное, имущее явитися во свое ему время. Вы же со благоговѣніемъ ждите, яко рабы, чающіи Господа своего... Ничто же бо есть Богъ, точію сердце вселенныя; наше же сердце намъ же есть Господь и Духъ. Сіе домашнее они свое благо со временемъ узнавъ и плѣнився прекрасною его добротою, не станутъ безобразно

Вар, правдивѣе же Бар, есть слово еврейское, значить сынъ; Сава же есть слово сирское, значитъ субботу, покой, праздникъ, миръ. И такъ Варсава, сынъ Савинъ, сирѣчь, сынъ мира, такъ какъ Варіона есть сынъ голубицы.

218

Google

и бѣсновато гонитися за мырскими суетами и во всѣхъ злоудачахъ возмогутъ себе утѣшити сею Давидскою пѣсенькою: возвратися, душа моя, въ покой твой и стези своя посредѣ себе упокоятъ со Исаіею. Ничимъ же бо бездна сія, сердце наше удовляется, токмо сама собою и тогдато въ немъ сіяетъ вѣчная радости весна. Таковое сердце вродивъ птенцамъ твоимъ, будеши имъ сугубый, сирѣчь, истинный отецъ; чада же твоя будутъ истинный, благодарный, благочестивый и самодоволныи еродіи. Протчее же подобаетъ нѣчто сказать о еродійской природѣ. Они подобны журавлямъ, но сввтлвйшее періе и коралловый или свѣтлочервленный носъ. Не примиримыи враги зміямъ и буфонамъ, значитъ, ядовитымъ жабамъ. Имя сіе (еродіос), есть еллинское, значитъ боголюбный, иначе зовется пеларгос и ерогас, римски, киконіа, полски, боцянъ, малоросійски, гайстеръ. Сія птица освятилася въ богословская гаданія ради своея благодарности, про­зорливости и человѣколюбія. Поминаетъ ее Давидъ и Іереміа. Они кормлятъ и носятъ родителей, паче же престарѣлыхъ. Гнѣздятся на домахъ, на киркахъ, на ихъ щпицахъ и на турняхъ, сирѣчь, горницахъ, пирамидахъ, теремахъ, вольно, вольно. Въ Гунгаріи видѣлъ я на каминахъ. Гаданіе—еллински символонъ. Дервый символъ составляетъ она сей: сидитъ въ гнѣздѣ, на храмѣ святомъ утвержленномъ. Подъ образомъ подпись такова: Господь утвержденіе мое. Вторый сим­волъ: стоитъ единъ еродій, подпись сія: ничто же сильнѣе блаіочестія. Третій символъ: еродій терзаетъ змія; подпись: невозвращу с я, дондеже скончаются. Сіи три символы да будутъ знаменіемъ, гербомъ и печатію книжицы сея. Она совершилася въ первую квадру первыя луны осѣнныя. Аминь.

Тамо птицы возінѣздяться. Еродіево жил. предвод. ими. Псаломъ. Еродій позна время свое. Іереміа.

Главизна и твердь ннижицы.

Прійдите, чада, послушайте мене, страху Господню научу васъ. Давидъ.

Аще сердце наше не осуждаетъ насъ, дерзновеніе имамы. Іоаннъ.

Сыне! храни сердце твое, люби душу твою. Сирахъ.

Разумывъ праведникъ себѣ другъ будетъ. Соломон.

Человѣкъ въ чести сый, не разумѣ... Давидъ.

Всякъ духъ, иже не исповѣдуетъ Іисуса Христа, во плоти пришедша, отъ Бога нѣсть. Іоаннъ.

Еродій позна время свое, Израиль же мене не позна. Іереміа.

Неблагодарнаго упованіе, яко иней зимный, растаетъ и изліется яко вода неключима. Соломонъ.

420

ПРИТЧА

НАРЕЧЕННА. ЕРОДІЙ.

Въ ней разглагрльствуѳтъ обезьяна оо птѳндомъ Еродіевымъ

о воопитаніи.

Обезьяна по древней своей фамиліи именуемая Пишекъ. Она во африканскихъ горахъ, на рясномъ и превознесенномъ древѣ, со двома чадъ своихъ седмицами сидѣла. Въ то же время пролѣгалъ мимо младый еродій. Госпожа Пишекъ, узрѣвъ его, еродій! еродій! воззвала къ нему, другъ мой, еродій, сынъ пеларговъ! Радуйся! Миръ тебѣ! Хосірг! Саламъ али кюмъ!.. ).

Еродій. А! а! Всемилостивая государыня! Бонъжуръ! 2) Кали имера! День добрый! Gehorsamer Diener! 8) Дай, Богъ, радоваться! Salve! 4) Спасайся во Господѣ!..

Пишекъ. Ай, другъ ты мой! Радуюся, яко начаша глаголати мно­гими языки. Видно, что ученый обучалъ тебе попугай. Куда Богъ несетъ?

Еродій. Лечу за пищею для родителей.

Пишекъ. Вотъ бѣда! Ты ли родителей, а не они тебе кормятъ?

Еродій. Сіе нѣсть бѣда, но веселіе и блаженство мое. Они кор­мили мене въ младости моей, отъ младыхъ ногтей моихъ, а мнѣ подобаетъ кормить ихъ при старости ихъ. Сіе у насъ нарицается аѵтіzsXapifeiv, сирвчь, возблагодовать или взаимно пеларгствовать, и еллины весь нашихъ птицъ родъ называютъ пеларгосъ. Но мы ихъ не точію кормимъ, но и носимъ за немощь, и старость ихъ. „

Пишекъ. Чудо преестественное! Новость, рѣдкость, раритетъ, не­обыкновенность, капризъ, странная и дикая дичь... Сколько васъ у отца и матери чадъ?

Еродій. Я, и мнѣйшій мене братъ, ерогасъ, и сестра киконіа.

Пишекъ. Гдѣ вы обучалися во отроческіи лѣта?

Еродій. Нигдѣ. Мене и брата научалъ отецъ, а мати сестру.

Пишекъ. О мой Боже! Вездѣ цвѣтутъ славный училища, въ коихъ всеязычныи обучаютъ попугаи. Для чего онъ васъ не отдавалъ? Онъ не убогъ. Какъ быть безъ воспитанія?

Еродій. Для тогожето самаго сами насъ воспитали родители.

Пишекъ. Да его ли дѣло учить и воспитывать? Развѣ мало у насъ вездѣ учителей?

2) Бонъжуръ французское, добрый день! Кали имера грецкое, тоже.

3) Gehorsamer Diener—нѣмецкое, покорный слуга. ) Salve (салуе)—римское благоденствуй! Спасайся!

220

Еродій. Онъ самъ великій къ сему охотникъ, а мати ему во всемъ послъдуетъ. Онъ славословить, яко двѣ суть главныя родительскія должности сіи: благо родгіть и благо научить. Аще кто ни единыя отъ сихъ двоихъ зановъдей не соблюлъ, ни благо родилъ, ни благо научилъ, сей нѣсть отеиъ чаду, но виновникъ вѣчныя погибели. Аще же родилъ видно благо, но не научилъ, таковъ, рече, есть полуотеиъ, яко же достойно есть полумати чревородившая, но не млекопитавшая, даровавшая полматерства своего доилинѣ и погубившая половину чадолюбія. Аще, де, мѣсто владычнее сидѣніемъ рабскимъ безчестится, како не безобразится отческая долж­ность, исправляема рабомъ или наемникомъ? Буде же отецъ изви­няется скудостію времени, прощается тогда, когда обрящетъ лучшее дѣлоѵ Но ничто же лучше есть благаго воспитанія: ни чинъ, ни богатство, ни фамиліа, ни милость вельможъ, развѣ благое рожденіе. Оно едино есть лучше всего и сего яко сѣмя щастію и зерно воспитанно.

Пишекъ. Благо родить разумѣеши ли? что ли? Еродій. Не знаю. Знаю же, что онъ сіе поставляетъ извъхтнымъ для единыхъ избранныхъ Божіихъ. Иногда, де, во убогомъ домикі, исполненномъ страха Божія, другъ роду человѣческому благородится человѣкъ, не всегда же и въ царскихъ чертогахъ, да уразумѣемъ, яко не красота мыра сего, ни тварь какая либо, но едина благодать Божія благому рожденію виновна бываетъ и яко благородство не лътами къ намъ прицепляется, но раждается зерно его съ нами. Знаю же и сіе, яко мой отецъ, разъяренъ отъ коего либо негодяя, стріляетъ на его сими словами:

О qnarta luna seminate! О male vtero yestate! 0 mala mens et inyenium! Иными же словами язвить не обыкъ никого. Пишекъ. Протолкуй же мнѣ сіи уязвленія. Еродій. Я силы ихъ не знаю, а скажу одинъ ихъ звонъ. О ѳъ четверту луну посѣянъ О злѣ чревоношенъ матерьюі О злый уме н злая вродоі Пишекъ. Конечно, отецъ твой знаетъ римскій и еллинскій языкъ? Еродій. Столько знаетъ, сколько попугай по французски. Пишекъ. Что се? Не ругаешься ли отцу твоему? Еродій. Сохрани мя, Господи... Не такъ я рожденъ и воспитанъ. Я самую истину благочестиво сказалъ.

Пишекъ. Какъ же онъ, не наученъ римски, говоритъ римски? Еродій. Есть у его другъ, не худо знающій римски и маленъку

421

часть еллински. Съ нимъ онъ, часто бесѣдуя, научился сказать нес­колько словъ и нѣсколько сентенцій.

Пишекъ. Ахъ, мой Боже! Какъ же онъ моглъ васъ воспитать, невѣжда сый?

Еродій. О премудрая госпоже моя! Носится славная притча сія: не ходи въ чужій монастырь съ твоимъ уставомъ, а въ чужую церковь съ твоимъ типикомъ. У насъ, не какъ у васъ, но совсѣмъ иный родъ воспитанія въ модѣ. У васъ воспитаніе зѣло драгое. У насъ же вельми дешевое. Мы воспитываемся даромъ. Вы же великою цѣною.

Пишекъ. Бездѣлица! Сотницу рубликовъ съ хвостикомъ потерять въ годъ на мальчика, а чрезъ 5 лѣтъ вдругъ онъ тебѣ и умница.

Еродій. Госпоже! Деньга достаетъ и за моремъ. Но где ее взять? А воспитаніе и убогимъ нужно есть. И кошка блудлива г) не находитъ себѣ пристанища. Избавляетъ же отъ блуда насъ не деньга, но молитва туне.

Пишекъ. Я говорю не о подломъ, но о благородномъ воспитаніи. Еродій. А я размышляю не о богатомъ, но о спасительномъ воспитаніи.

Пишекъ. Полно же! Ты, вижу, старинныхъ и странныхъ думъ придерживаешься. Однакъ скажи: какъ онъ васъ воспиталъ? Чему научилъ? Ариѳметикѣ ли и геометріи? Ученому ли коему или шляхетному языку..?

Еродій. Да мнѣ и сіе невѣдомо: кто есть ученый, а кто то шляхетный языкъ.

Пишекъ. Да ты же со мною привитался разными языками. Еродій. Да сколько же сказалося, столько и знаю, не больше. Пишекъ. По крайней мѣрѣ танчить или играть на лютню... Еродій. А Богъ съ вами! Я и на балалайку, не только на цымбалахъ не умѣю.

Пишекъ. Ха! ха! хе! Ему лютня и цымбали все одно. И сего то не знаетъ. Но, другъ мой! Музыка великое врачевство во скорбехъ, утѣха же въ печали и забава въ щастіи. Да чего же онъ тебе научилъ? Скажи пожалуй!

Еродій. Ничего.

Пишекъ. Умора! Ей! ей! уморилъ ты мене смѣхомъ... Такъ такъ то у васъ воспитываютъ? Еродій. Такъ!

) Блудливый, блудный, есть тоже, что невоздержный и роскошный или сластолюбный. Сей, римски, слично зовется discinctus (дисиинктусъ), сіе есть, расиоясанъ. Блудъ славенскій гласъ тоже, что расточеніе, разліяніе, нещадѣніе, мотовство, еллински, acomia, сирѣчь, нехраненіе. О блудъ! Разоритель царстсамъ, домамъ, людямъ, мати же еіо есть неблагодарность.

422

Пишекъ. Можетъ быть досталъ тебѣ чинокъ? Еродій. Ни!

Пишекъ. Можетъ быть деньгу вамъ велику собралъ или имѣніе? Еродій. Ни!

Пишекъ. Такъ что же? Роги золотыя вамъ на головѣ возрастилъ, что ли?

Еродій. Родилъ и возрастилъ намъ посребренныя крила, ноги, попирающія главы зміевъ, носъ, разтерзающій оныя. Се наша и пища и слава и забава!

Пишекъ. Да у васъ же крила черныя, по крайней мѣрв, смуглыя.

Еродій. Черныя видь, но лѣтаютъ путемъ посребреннымъ.

Пишекъ. Чего же либо научилъ васъ однакъ: нелзя не такъ. Ко­нечно есть что то, на сердце вамъ напечатанное. Родители суть Божій, чада же суть родительскій списокъ, изображеніе, копіа. Какъ отъ яблони соки во вътвы своя, такъ родительскій духъ и нравъ пре­ходить въ чада, дондеже отлучатся и нововкоренятся.

Еродій. Рожденнаго на добро не трудно научить на добро, хоть научить, хоть навычить, хоть извычить. Хоть ученый, хоть звычайный, хоть привычный есть тоже. Отъ природы, яко матери, легесенько спѣетъ наука собою. Сія есть всеродная и истинная учительница и единая. Сокола вскорѣ научишь лѣтать, но не черепаху. Орла во мгновеніе навычишь взирать на солнце и забавляться, но не сову. Еленя легко исправить на Кавказныя горы, привлечешь пить безъ труда изъ чистѣйшихъ нагорнихъ водотечей, но не велблюда и не вепра. Аще всяческая строитъ премудрая и блаженная натура, тогда како не едина она и исцѣляетъ и научаетъ? Всякое дѣло спѣетъ, аще она путеводствуетъ. Не мѣшай только ей, а если можешь, отвращай препятствія и будьто дорогу ей очищай: воистину сама она чисто и удачно совер­шить. Клубокъ самъ собою поточится изъ горы: отними только ему препятствующій претыканія камень. Не учи его котиться, а только помагай. Яблони не учи родить яблокаГ уже сама натура ее научила. Огради только ее отъ свиней, отрвжь волчцы, очисти гусень, отвра­ти устремляющуюся на корень ея урыну и протчая. Учитель и врачъ— нѣсть врачъ и учитель, а только служитель природы, единственныя и истинныя и врачебницы, и учительницы. Буде кто чего хощетъ научитися, къ сему подобаетъ ему родитися. Ничтоже отъ человѣкъ, отъ Бога же вся возможна суть. Аще же кто дерзаетъ безъ Бога научить или научитися, да памятуетъ пословицу: волка въ плціъ, а онъ въ луіъ. ДоколѢ колцо виситъ изъ ноздрей свиньи, дотолѣ не роетъ. Выйми же: паки безобразитъ землю ). Сіе нѣсть воспитаніе и нѣсть

) Такъ обуздаваются свиньи и нынѣ въ Англіи. Сей обычай былъ и древле,

423

ученіе, но обузданіе, отъ человѣческія помощи происходящее, всѣхъ беззаконниковъ управляющее. Воспитаніе же истекаетъ отъ природы, вливающія въ сердце сѣмя благія воли, да помалумалу, безъ препятствій возрасши, самовольно и доброхотно дѣлаемъ все тое, еже свято и угодно есть предъ Богомъ и человѣки. Коликое идолопоклонство восписывать человѣческимъ наукамъ и человѣческимъ языкамъ восприносить и воспричитать воспитаніе? Кая полза ангельскій языкъ безъ добрыя мысли? Кій плодъ тонкая наука безъ сердца благаго? Развѣ еже орудіе злобы, бѣшенству мечъ и притчею сказать, крила и роги свинги. Воззримъ, госпоже моя, на весь родъ человѣческій! У нихъ науки яко же на торжищахъ купля: киплятъ и мятутся. Обаче они хищнѣе суть птицъ, не воздержнѣе скотовъ, злобнѣе звѣрей, лукавѣе гадовъ, безпокойнѣе рыбъ, невѣрнѣе моря, опаснѣе африканскихъ ггѣсковъ... Чего ради? Того ради, яко злѣ родятся. Природа благая есть всему начало и безъ нея ничто же бысть, еже бысть благо. Бла­годарю убо неизреченнымъ образомъ Богу, во образѣ его святомъ, во отцѣ моемъ, яко благо отъ его родитися сподобилъ мя есть. Вторая же икона Божія намъ есть мати наша. Сего ради главнымъ Божіимъ дарованіемъ одаренъ чрезъ родителей моихъ; все протчее человѣческое: чинъ, богатство, науки и всѣ вьтроносныи ихъ блонды и пукли съ кудрями 2) вмѣняю во хвостъ, безъ коего голова и живетъ и чтится и веселится, но не хвостъ безъ головы.

Пишекъ. Убо чтоли есть благо родитися и благая природа есть что ли?

Еродій. Благая природа и врода есть благое сердце. Пишекъ. Что ли есть сердце благое.

Еродій. Сердце благое есть тоже, что приснотекущій источникъ, точащій чистыя ввчно струи, знай, мысли. Пишекъ. Чтоли суть мысли? Еродій. Оѣмя благихъ дѣлъ. Пишекъ. Дѣла же благая суть чтоли?

Еродій. Добрый плоды, цриносиміи Богу, родителямъ, благодѣтелямъ въ честь, славу и жертву;

Пишекъ. Зачемъ же мнв сердце твое не видно? Еродій. Тѣмъ что древеснаго корня не видишь. Пишекъ. А вѣдь вся влага отъ кореня.

) Блонды, пукли, кудри сіе значитъ внѣпшее украшеніе, коимъ мыръ сей, во злѣ лежащій, аки блудница, украшается, презрѣвъ совътъ Христовъ: лииемѣре! омый прежде внутренность скляницы.

224

Еродій. Отъ сердца же всѣ совѣты.

Пишекъ. Кая же твоя природа или врода? Къ чему ты рожденъ или врожденное тебѣ чтоли? Скажи, молю.

Еродій. Благодарность: вотъ вамъ начало и конецъ моего рожденія!

Пишекъ. Ахъ мой Боже! И ты на семъ одномъ храмину шастія основалъ? Тако ли?

Еродій. Ей! ей! Тритысящолѣтная пещь не опално соблюла притчу сію: много хитростей знаетъ лгіса г) а ежъ одно велгікое.

Пишекъ. Но можетъ ли отъ дождевныхъ безгодій спасти сія, такъ сказать, куртая и куцая куртинка?

Еродій. Довлѣетъ, какъ ковчегъ.

Пишекъ. Мнѣ кажется, сія надежда есть паучинная одежда.

ЕрОДІЙ. И мнѣ видится малымъ червончикъ, но тайно тамъ много сидитъ гривень.

Пишекъ. Сего же толи единаго учитъ тебе твой отецъ?

Еродій. Единаго точію сего. Онъ родилъ мнб крила, а я самъ научился лѣтать. Онъ вродилъ мнѣ благое сердце, я же самовольно навыкаю и глумлюся, сирѣчь, забавляюся благодарностью. Онъ только часто отсѣкаетъ мнѣ волчцы, разумѣй, поступки мои, не сличныи бла­годарена, орошаетъ бесѣдою, оживляющею ко благодарности. Всѣ же бесѣды его, какъ магнитная стрѣла въ сѣверную точку, праволучно поражаютъ въ сей конъ: не благодарная воля ключъ адскихъ мученій, благодарная же воля есть всѣхъ сладостей рай. Сыне (часто вопіетъ на мене), сыне мой! Эй! Учися единыя благодарности. Учися, сидяй въ дому, летяй путемъ, и засыпая и просыпаясь. Ты рожденъ еси благо, и сія наука есть дщерь природы твоея. Да будетъ она тебъ сладчайшимъ и вечернимъ, и раннимъ, и обѣднимъ кускомъ! Знай, что всѣ протчія науки суть рабыни сея царицы. Не буди буій! Не хватайся за хвостъ, минувъ голову. Пріемли и обращай все во благо. Да будетъ душа твоя желудкомъ птицъ, кои пѣсокъ, черепа­шины и камушки обращаютъ себѣ, вареніемъ крѣпкаго своего внутренняго жара, въ пиіательныи свои соки. Неблагодарная и ропот­ливая душа есть тоже, что больный желудокъ, гнушающійся всякія пищи. Благодарность же есть твердь и здравіе сердца, пріемлющаго все во благо и укрѣпляющагося. Плоды блаженныя жизни суть радость, веселіе и удовольствіе; корень же ихъ и древо благолиственное есть тишина сердечная, а кореню зерномъ есть благодарность. Она есть духъ чистый, тихій, благодушный, благовонный, весна и ведро свѣглаго смысла. Не трещитъ тамъ молнія и громъ. Вопреки же все терніе

) Еллинска пословица есть такъ: поХХі jiiv oi&ev yj AXwjttjS, akk Еі&чос sv {«те; римски: multa novit Vulpes, sed Echidnus unum magnum.

225

и волчцы раждаются отъ несытыя піявицы зависти, зависть же отъ ро­пота, ропотъ же отъ неблагодарныя воли, наполнившія сердечное нѣдро неусыпаемымъ червіемъ, безпереривно, денно и нощно душу гризущимъ. Ахъ! Дѣти мои! Дѣти! Вотъ вамъ надежда и гавань! Еухаристіа.

Пишекъ. А что ли сіе слово значитъ (Еухаристіа)?

Еродій. Еллины симъ словомъ называютъ благодареніе.

Пишекъ. И такъ симъ то образомъ васъ учитъ вашъ отецъ? Кому же вы сіе благодарен! е ваше воздавать будете?

Еродій. Богу, родителямъ и благодътелямъ. Оно Богу жертва, родителямъ честь, а благодѣтелямъ воздаяніе. Обладатели суть первый благодѣтели.

Пишекъ. Чудная форма воспитанія. У насъ бы осмѣяли изъ ногъ до головы васъ. Где сія мода? Развѣ въ лунѣ или въ дикой Америкѣ?

Еродій. Отецъ нашъ вельми страннаго сердца. Изъ тысящи сер­децъ едва одно найти, согласное ему.

Пишекъ. Такъ что же протчее?

Еродій. Такъ не дивитеся чудной формѣ.

Пишекъ. Какъ же такъ? Видь не должно отставать отъ людей, а люде и мода одно то.

Еродій, О! о! о! Онъ отъ сея думы далечае, нежели китайская столица отъ португалскія. Онъ намъ часто пречасто сію притчу спвваетъ:

По мосту, мосточку съ народомъ ходи,

По разуму жъ его себе не веди.

За жукомъ ползая, влѣзешь и самъ въ глинку. Онъ всегда благовъхтитъ намъ, что мода тожде есть, что мыръ, мыръ же есть море потопляющихся, страна моровою язвою прокаженныхъ, ограда лютыхъ львовъ, острогъ плененныхъ, торжище блудниковъ, удица сластолюбная, пещь, распаляющая похоти, пиръ бѣснующихся, ликъ и короводъ пяносумозбродныхъ, и не истрезвлятся, дондеже изнурятся, кратко сказать, слѣпцы за слѣпцемъ въ бездну грядуще. Блаженъ мужъ, иже не идетъ на путь его. Въ началѣ видь врата его красны и путь пространный, конецъ же его не проходимая про­пасть, нетренная дебря, бездна глубока. Ахъ! каковыхъ онъ пріемлетъ къ себѣ? Каковыми же паки отпущаетъ отъ себе юношъ? Если бы ваше, дѣти мои, око прозирало такъ, какъ мое, показалися бы и въ вашихъ очахъ слезы. Но око ваше есть слѣпо, и злодѣй вашъ хитръ; сіе источаетъ мнѣ слезы. О юноши! Когда помышляю о васъ, въ мыръ устремляющихся, нельзя, чтобъ не пала мнѣ во умъ притча о волкѣ, кой, пожерши матерь, незлобныхъ агнцовъ и, надѣвъ кожу ея на себе, приближился къ стаду. Сынъ же, увидѣвъ мнимую матерь свою, со

426

всѣхъ силъ устремился къ ней, а за нимъ безчисленныи. Такожде мнб приходятъ на память наша братія—птицы тетерваки, гоняющіися за изобиліемъ пищи и уловляемыи. Но чайки, сосѣдки и дятлы бе­режливее ихъ столько, сколько елени и сайгаки овецъ и воловъ. Послушайте, дѣти, отца вашего пѣсеньки сея:

Будь доволенъ малымъ. За многимъ не гонися.

Сѣти простерты на ловъ: вельми бережися.

Я вамъ предсказываю—роскошно не жити!

На таковыхъ то всегда запинаютъ свти. .

Триста пали въ неволю по горячей страсти,

Шестьсотъ плачутъ въ болвзняхъ за временны сласти.

Кто благодаренъ Богу, тотъ малымъ доволенъ,

А ропотникъ всѣмъ мыромъ не сытъ и не поленъ.

Благодарная душа избѣжитъ отъ сѣти;

Вмѣсто же ея въ сѣти попадетъ несытый. Не правду ли я сказалъ, госпоже моя, что отецъ нашъ нравоученіе всегда печатлѣетъ благодарностію? Во благодарности (рече) такъ сокрылося всякое благо, какъ огнь и свѣгъ утаился во кремешкѣ. Вѣрую и исповѣдую. Кто бо можетъ возложить руки на чуждое, аше не прежде погубить благодарность, довольствующуюся собственным своимъ, посылаемымъ ей отъ Бога? Изъ неблагодарности уныніе, тоска и жажда, изъ жажды зависть, изъ зависти—лесть, хишеніе, татьба, кровопролитіе и вся беззаконій бездна. Въ безднѣ же сей царствуетъ вѣчная печаль, смущеніе, отчаяніе и съ неусыпнымъ червіемъ удка, увязшая въ сердце. Симъ образомъ живетъ весь мыръ.

Пишекъ. Но, другъ мой! Поколь мыръ впадетъ въ ровъ отчаянія, вы, съ вашею богинею благодарностію, прежде погибните отъ глада, не научившися сыскать мѣсто для пропитанія.

Еродій. Такъ ли? Въ семъто ли блаженство живетъ? Имѣть пропитаніе? Вижу убо нынѣ, что по вашей желудковой и череватой философіи блаженнѣйшая есть засаженная въ тюрму, нежели вольная свинья.

Пишекъ. Вотъ онъ! Чортъ знаетъ, что поетъ! Развѣ же голодъ— то не мука?

Еродій. Сію муку исцѣлитъ мука. Пишекъ. Да гдв же ее взять?

Еродій. Когда свинья имѣетъ, какъ ли намъ не достать пищи? Да и гдѣ вы видите, что свинія или нашъ брать, тетервакъ, отъ глада умираетъ? Но отъ прожорства или умираетъ, или страдаеть. Можетъ ли быть безуміе безумнѣйшее и мерзостнѣйшая неблагодар­ность Богу, промышляющему о насъ, какь бояться глада? Нужнаго видь никто не лишается. По что клевещете на Владыку вселенныя,

427

аки бы онъ гладомъ погублялъ своихъ домочадцовъ? Пища насущна отъ небеснаго Отца всѣмъ подается тварямъ. Будь только малымъ доволенъ. Не жажди не нужнаго и лишняго. Не за нужнымъ, но за лишнимъ за море пловутъ. Отъ ненужнаго и лишняго—всякая труд­ность, всяка погибель. Всякая нужность видь есть дешева и всякая лишность есть дорога. Для чего дорога и трудна? Для того что не нужна и на противъ того. Мы гайстры есмы. Ямы зеліе, вкушаемъ зерно, поядаемъ зміи, рѣдко снѣдаемъ буфоны и пищи никогда не лишаемся; только боимся прожорливости. О Боже! Кая чародѣйка ослѣпила очи наши не видѣти, что природная нужда малою малостію и малскимъ малымъ удовляется и что необузданная похоть есть тожде, что питливая піявица, раждающая во единъ день тысящу дщерей, ни­когда же рекшихъ: довлѣетъ!

Пишекъ. Отригну слово еллинское: цаХа еи или турское: пекъ эи. Вельми добрв. Благо же! Но питливая піявица разнообразно изъ око­личностей можетъ видь помалу, малу насосать себѣ многаго добреца, но уже сухая ваша не мазаная, по пословицѣ, и нѣмая благодарность, скажи молю, кія вамъ принесетъ плоды? Чинокъ ли, или грунтикъ, или имперіаликъ, что ли? скажи, умилосердись!

Еродій. Она намъ не приносить многихъ плодовъ, но единъ великій.

Пишекъ. Въ одномъ не много видь добраго найдешь.

Еродій. Отецъ нашъ славословить, что все всяческое, всякая всячина и всякая сплетка, соплетающая множество, нѣсть блаженная; токмо блаженное есть едино тое, что единое точію есть. На семъ единомъ, сего же ради и святомъ, птица обрЬте себѣ храмину и гор­лица гнездо себв; еродіево же жилище предводителствуеть ими. Окаяненъ (рече) всякъ человѣкъ есть и всуе мятется, не обрѣтшій единое.

Пишекъ. Да подай же мнѣ въ руки оное твое единоеі

Еродій. Премудрая и цѣл ому драя госпоже! Наше добро во огнѣ не горитъ, въ водѣ не тонетъ, тля не тлить, тать не крадетъ. Какъ же вамъ показать? Я единосердеченъ отцу есмь и въ томъ, что щастія и нещастія нельзя видѣть. Обое сіе духъ есть, простѣе сказать, мысль. Мысли въ сердцѣ, а сердце съ нимъ, будьто со своими крылами. Но сердце не видное. Ведро ли въ немъ и весна и бракъ или война, молнія и громъ, не видно. Отсюдуто и прелщеніе, когда нещасныхъ щасливыми, вопреки же, блаженныхъ творимъ бѣдными.

Пишекъ. Однакъ я ничему не вврю, поколь не ощупаю и не увижу. Таковая у мене изъ младыхъ лѣтъ мода.

Еродій. Сія мода есть слѣпецкая. Онъ ничему не вѣритъ, поколь не ощупаетъ лбомъ стѣны и не падетъ въ ровъ.

427

Пишекъ. По крайней мѣрѣ назови именемъ духовное твое оное едино. Чтоли оно?

Еродій. Не хочется говорить. Певно оно вамъ постылою покажется пустошью.

Пишекъ. ЗдЬлай милость: открой! Не мучи.

Еродій. Оно еллински именуется: хаР или eopoouvtj. (эвфросина). Пишекъ. Но протолкуй же Христа ради, что значитъ сія твоя харя? Еродій. Будете видь смѣяться.

Пишекъ. Что жъ тебѣ нужды? Смѣхъ сей есть пріятельскій. Еродій. Оно есть веселіе и радость.

Пишекъ. Ха! ха! ха! ха!.. Христа ради дай мнѣ отдохнуть... Умо­ришь смѣхомъ... Здравствуй же и радуйся, голъ да весіолъ! Ты мнѣ симъ смвхомъ на три дни здравія призапасилъ.

ЕродіЙ. Для мене видь лучше веселіе безъ богатства, нежели бо­гатство безъ веселія.

Пишекъ. О мати Божая! Помилуй насъ... Да откуду же тебѣ ра­дость сія и веселіе? Оттуду, что ты голъ? Вотъ! въ какую пустошь ваша васъ приводить благодарность. Хорошо веселиться тогда, когда есть чемъ. Веселіе такъ, какъ благовонное яблочко. Оно не бываетъ безъ яблони. Надежда есть сего яблока яблонь. Но нетверда радость, ввтренно веселіе есть чтоли? Пустая мечта, мечетна пустыня, соніе востающаго.

Еродій. Воистину тако есть. Всякъ гѣмъ веселится, что обожаетъ обожаетъ же тое, на что надѣется. Павлинъ надѣется на красоту, соколъ на быстроту, орелъ на величество, еродій же веселится тѣмъ, что гнѣздо его твердо на единѣ. Порицаете во мнѣ тое, что я голъ да весіолъ. Но сіеже то самое веселитъ мене, что моя надежна надѣжа не на богатствѣ. Надѣющійся на богатство въ кипящихъ морскихъ волнахъ ищетъ гавани. Радуюся и веселюся, яко гнѣздо наше— не на сахарномъ ліодкѣ, не на золотомъ пвскъ", не на буяномъ возкѣ, но на облачномъ сполпѣ возлюбленнаго храма, красящаго всю кифу, кифу адамантову, святаго Петра кифу, ей же врата адова во вѣкъ не одолѣютъ. Въ протчемъ, въ кую суету наша насъ воводитъ благодар­ность? Не клевещите ее! Она никогда не низводитъ во врата адова. Она избавляетъ отъ врать смертныхъ. Благодарность входитъ во врата Господня, неблагодарность во адская, возлюбивъ суету мыра сего паче бысерей, иже суть заповѣди Господни и путь нечестивыхъ, аки свинія блато, предизбравшая паче пути, имъ же ходятъ блаженны непорочный. Что бо есть оный Богъ: въ нихъ же Богъ мыра сего ослѣпилъ разумы? Богъ сей есть неблагодарность. Всѣ ду­хомъ ея водимый, аки стадо гергесенское, потопляются во езерѣ суетъ и увязаютъ во блатѣ своихъ тлѣнностей, ядуше вся дни живота сво

428

его и не насыщающеся, жаждущіи, ропотливы и день отъ дня небла­годарны; понеже бо не искусиша Божія заповѣди имѣти въ разумѣ и презрѣли вкусити ангелскаго сего хлѣба, услаждающаго и насыщающаго сердце; сего ради предаде ихъ Вышній во свинныи мудрованія искати сытости и сладости тамъ, гдѣ ея не бывало, и боятися страха, идвже не бѣ страхъ, дабы изъ единыя несытости 300 и изъ единыя небла­годарности боо родилося дщерей, во истомленіе и мученіе сердцамъ и тѣлесамъ ихъ и во исполненіе Исаиныхъ словъ: сами себе разжеіосте огнь вожделеній вашихъ, ходите убо во пламенѣ огня вашею и опаляйтеся. Не гордость ли низвергнул а сатану въ преисподнюю бездну? Она изгнала изъ рая Адама. Что убо есть рай? Что ли есть благовидная свѣтлость высоты небесныя, аще не заповѣди Господни, просвѣщающія очи? Что же паки есть гордость, аще не бѣсовская мудрость, предпочитающая драгоцѣнныя одежды, сластныя трапезы, сввтлыя чертоги, позлащенныя колесницы и аки бы престолъ свой поставляющая вышше скиптра и царствія Божія, вышше воли и заповѣдей Его? Не только же, но и всв служебный духи (разумѣй науки мырскія) возносятся и возсѣдаютъ вышше царицы своея, вышше Божія премудрости. Кто есть мати сихъ бл...выхъ и презорливыхъ бѣсиковъ? Гордость. Гордости же кто мати? Зависть. Зависти же кто? Похоть. Похоти же кто? Небла­годарность. Неблагодарности же кто? Никто! Тутъ корень и адское тутъ дно. Сія адская душка жаждна утроба, алчная бездна, рай заповѣдей Господнихъ презрввшая, никогда же ничимъ же удовляется, дондеже живетъ, пламенемъ и аврастіемъ похотей опаляется, по смер­ти же горѣе жжется угліемъ и жупелемъ своихъ вожделѣній. Что бо есть сердце, аще не пещь, горящая и дымящая вѣчно? Что же паки есть смерть, аще не отъ сновъ главный сонъ? Беззаконную бо душу, не спящую видь во внутреннемъ судилищѣ, зерцаломъ, тайнообразующимъ живо беззаконія, тайно уязвляеть свѣжая память, во снѣ же горве ужасными мечтами, страшными привидѣній театрами и дикообразными страшилищами смущаетъ и мучитъ таяжде вѣчности памятная книга, грозящи достойною местью. Изъ неблагодарнаго серд­ца, аки изъ горнила Вавилонскаго, похотный огнь пламенными крилами развѣваяся, насиліемъ сердце восхищаетъ, да, яже ненавидитъ, таяжде и творить и тѣми жде мучится. Ничто же бо есть ввчная мука, токмо оть самаго себе осуждатися, быти достойнымъ мести. Грѣхъ же достоинствомъ, аки жаломъ, уязвляетъ душу, покрывающей тмѣ и находящу страху. Надлътаетъ же страхъ оттуду, яко помыслы, не обрѣтая помощи, аки гавани, и не видя ни малаго свѣга надежды; помышляя ужасаются, разсуждая недоумъъаютъ, како бы улучити исходъ злоключенію... Отсюду раскаеваются безъ ползы, болятъ безъ отрады, желаютъ безъ надежды. Вотъ сей есть исходъ сердцу неблагодарну!

429

Пишекъ. Уа! Какъ балалайку, наладилъ тебе твой отецъ. Бряцаешь не вовся глупо. Для мене мило, что сердце есть тоже, что пещь. Еродій. Всякое сердце есть жертвенникъ, огнище или каминокъ... Пишекъ. Что жъ ты замолкъ?

Еродій. Желаніе естьто неугасаемый огнь, день и нощь горящій. Дрова сутьто вся, желаемая нами. Сіе горнило и сія бездна—угліе огненное, куреніе дыма восходящія до небесъ и нисходящія до безднъ пламенныя волны вѣчно изблеваетъ, сама сущи морскихъ безднъ и ширина небесъ всѣхъ. Тутъто слично подобаетъ сказать святаго Исидора слово. О человѣче! Почто дивишься высотамъ звѣзднымъ и морскимъ глубинамъІ Внійди въ бездну сердца твоегоХ Тутъто дивисл, аще имаши очи. О! Глубокое сердце человѣку. И кто познаетъ его? О! Сердце и воля, безпредѣльный и безконечный аде!

Пишекъ. Видь же и твое сердце горитъ, курить и дымится, кипитъ, клокощеть, пътгатся. Такъ ли?

Еродій. Содома видь горитъ, курить и протчая, сирѣчь, неблаго­дарное сердце. О всѣхъ бо неблагодарныхъ пишется: горе имъ, яко­въ путь Каиновъ поидоша... Но не всѣ же суть сердца Каиновы. Суть и Авелевы жертвенники благовонный, яко кадило дымъ, возвввающій во обоняніе Господа Вседержителя. Не вѣсте ли, госпоже моя, яко пеларгіянскій родъ есмы, раждаемыи ко благодарности? Сего ради и отъ человѣкъ благочестивый нашимъ именемъ знаменаются (еродіос), Божіе бо благоуханіе есмы. Не воздаемъ безумія Богу; тщаніемъ не лѣнивы, духомъ горяще, Господеви работающе, упованіемъ радующеся, скорби терпяще, въ молитвахъ пребывающе, о всемъ благодаряще, всегда радующеся.

Пишекъ. Развѣ же у васъ благочестіе и благодарность есть тожде?

Еродій. Развѣ же то не тожде есть: благое чествовать и благій даръ за благо почитать? Благочестіе чествуетъ тогда, когда благо­дарность почтетъ за благое. Благочестность есть дщерь благодар­ности. Благодарность есть дщерь духа вѣры. Тутъ верхъ... Вотъ вамъ Араратская гора!

Пишекъ. Признаюся, друже, что сердце мое нудится, дивится сердцу неописанной (по глаголу твоему) безднѣ. Оно мнѣ часъ отъ часу удивителнѣе. Слово твое дѣйствуетъ во мнѣ, будьто жало, впу­щенное въ сердце пчелою.

Еродій. Сего ради ублажаю васъ.

Пишекъ. О чемъ?

Еродій. О томъ, что ваше желаніе или аппетитъ началъ остритися ко единой сладчайшей и спасителнѣйшей со всѣхъ пищей пищѣ. Какъ денница солнце, такъ сіе знаменіе ведетъ за собою здравіеНедужной утробъ мерзка есть ядь самая лучшая и ядъ для нея. Здра

430

вое же и обновленное, яко орляя юность, Господемъ сердце преображаетъ и ядъ въ сладкополезну ядь. Кая спасителнѣе пища, какъ бесѣда о Богв? И всѣ гнушаются. Что горестнѣе есть, какъ пароксиз­мами мырскихъ суетъ волноватися? И всв услаждаются. Откуду сія превратность? Оттуду, яко глава у нихъ болитъ. Больны, послѣды же мертвы, и нѣсть Елиссея сихъ умонедужныхъ и сердобольныхъ отроковъ воскресити. Что бо есть въ человѣкѣ глава, аще не сердце? Корень древу, солнце мыру, царь народу, сердце же человѣку есть корень, солнце, царь и глава. Мати же чтоли есть болящаго сего отрока, аще не перломатерь, плоть тѣла нашего, соблюдающая во утробѣ своей бысеръ оный: сыне! Храни сердце твое. Сыне! Даждь мнѣ сердце твое. Сердце чисто созижди во мнѣуБоже. О блаженъ! со­хранивши цѣло цѣну сего Маргарита. О благодарностеі Дщерь Гос­пода Саваоѳа! Здравіе жизнь и воскресеніе сердцу.

Пишекъ. Пожалуй еще что либо поговори о сердцѣ. Вельми люблю.

Еродій. О любезная госпоже моя! Повѣрьте, что совершенно бу­дете спокойны тогда, когда и думать и бесѣдовать о сердцѣ не бу­детъ вамъ ни омерзѣнія, ни сытости. Сей есть самый благородный глумъ. Любители же его нареченны Царское священіе.

Пишекъ. Для чего?

Еродій. Для того, что вся протчая дѣла суть хвостъ, сіеже есть глава и царь.

Пишекъ. Ба! А что значитъ глумъ? Я вовсе не разумѣю. Мню, яко иностранное слово сіе.

Еродій. Никако. Оно есть ветхославенское, значитъ то же, что забава, еллински (Зіатрф, діатріба), сирѣчь, провожденіе времени. Сей глумъ толико великъ, яко нарочито Богъ возбуждаетъ къ нему: упразднитеся и уразумѣйте, толико же славенъ, яко Давидъ имъ якоже царскимъ, хвалится: поілумлюся въ заповѣдехъ твоихъ. Древле единъ точію Израиль сею забавою утѣшался и нареченъ языкомъ святымъ, протчіи же языцы, гонящіи и хранящіи суетная и ложная,— псами и свиніями. Сей царскій театръ и дивный позоръ всегда былъ присный и неразлучный, всѣмъ любомудрымъ, благочестивымъ и бла­женнымъ людемъ. Всякое позорище ведетъ за собою скуку и омерзвніе, кромѣ сего; паче же сказать, чемъ болѣе зрится, тѣмъ живѣе рвется ревность и желаніе. Елико внутреннее отверзается, толико множайшая и сладчайшая чудеса открываются. Не сей ли есть сладчайшій и несытый сотъ вѣчности? Мыръ несытый есть, яко неудовляетъ. Вѣчность несыта, яко не огорчаетъ. Сего ради глаголетъ: сыне! храни сердце твое. Разжевавъ скажите такъ: сыне! отврати очи твои отъ суетъ мырскихъ; перестань примѣчать враки его; обрати сердечное око твое во твое же сердце. Тутъ дѣлай наблюденія; тутъ стань на стражѣ

431

со Аввакумомъ; тутъ тебѣ обсерваторіумъ; тутъто узришъ, чего ни­когда не видалъ, тутъто надивишься, насладишься и упокоишься.

Пишекъ. Но для чего, скажи мнѣ, всѣ сердце презираютъ?

Еродій. Для того, что всв его цѣны не прозираютъ. Сердце по­добно царю, во убогой хижинкѣ и въ ризѣ живущему. Всякъ его презираетъ. А кому явилося величествіе его, тотъ, падъ ницъ, раболътшо ему поклоняется и, сколь можно, все презрѣвъ, наслаждается его и лица и бесвды. Слово сіе—сыне! храни сердце твое—сей толкъ и сокъ утаеваетъ: сыне! не взирай на то, что твое тѣлишко есть убогая хи­жинка и что плоть твоя есть плетка и тканка простонародная, портище подлое, слабое и не чистое. Не суди по лицу ничего, никого ни себе. Въ хижинкѣ той и подъ убогою тою одеждою найдешь тамъ царя твоего, отца твоего, домъ твой, ковчегъ его, кифу, гавань, петру и спасеніе твое. Быстро только храни, блюди и примѣчай. А когда паки Давидъ говоритъ—поглумлюся въ заповѣдѣхъ твоихъ—не тоже ли есть, что сказать такъ: наслаждуся твоего лица, словесъ твоихъ, совътовъ и повелѣній? Самое видь величествіе его неизреченно удивляетъ прозорливца. Не пустый видь вопль сей: нсповѣмся Тебѣ, яко страшно удивилъ мя еси. Въ древняя лѣта между любомудрыми восталъ вопросъ сей: чтоли есть наибольшее..? О семъ всѣ размышляли чрезъ долгое время, лѣтомъ и зимою, нощію и днемъ. Породилися о семъ книги. Отдавалося отъ ученыхъ горъ по всей вселеннѣй многое многихъ отвѣтовъ и разногласное эхо. Тогдато размътишася и сліяшася языцы. Восталъ языкъ на языкъ, голова на голову, разумъ, на разумъ, сердце на сердце... Въ семъ столпотвореніи обрътеся мужъ нѣкій, не ученый, но себе прозрѣвшій. Сей паче надежды обезглавилъ Голіаѳа. Смутилася и воскипѣла вся мусикія, поющая пѣсни бездушному истукану, тлънному сему мыру, со златою его главою солнцемъ. Злоба правдѣ приразилась, но о кифу вся разбилась. Востали борющія волны, но побѣду достала славна сія слава: посредѣ (рече) васъ живетъ то, что превыгише всего есть. О Боже! Коль не слична мусикія безъ святаго Духа твоего! И коль смвхотворна есть премудрость, не познавшая себе! Сего ради молю васъ, любезная госпоже моя, не смѣйтеся и не хулите отца моего за то, что ничего насъ не научилъ, кромѣ благодарности. Я стану плакать, утеку, и полечу отъ васъ.

Пишекъ. Постой! Постой! Любезный мой Еродій. Нынв не только не хулю отца твоего, но и благословлю и хвалю его. Нынѣ начало мнѣ, аки утро заръть, тако открыватися, коль великое дъѵю есть бла­годарность! Сотвори милость, еще хотя мало побесѣдуй.

Еродій. О добродѣйко моя! Пора мнѣ за моимъ дѣломъ лѣтѣть.

Пишекъ. Друже мой сердечный! Я знаю, что отецъ твой есть мило­сердая и благочестивая душа: не разгнѣвается за сіе.

432

Еродій. Чего жъ вы желаете? Пишекъ. Еще о семъже хоть мало побесвдуемъ. Еродій. Станемъ же и мы ловить птицу тысячу лѣтъ. Пишекъ. Что се ты сказалъ?

Еродій. Вотъ что! Нвкій монахъ юоо лѣтъ ловилъ прекраснѣйшую изъ всѣхъ птицъ птицу.

Пишекъ. Зналъ ли онъ, что уловитъ?

Еродій. Онъ зналъ, что ее во вѣки не уловитъ.

Пишекъ. Для чего жъ себе пусто трудилъ?

Еродій. Какъ пусто, когда забавлялся? Люде забаву купуютъ. За­бава есть врачевство и оживотвореніе сердцу.

Пишекъ. Вотъ развѣ чудный твой глумъ и дивная діатриба!

Еродій. Воистину чудна, дивна и прекраснѣйша птица есть веч­ность.

Пишекъ. О! когда вѣчность ловилъ, тогда не всуе трудился. Вврую, что она слаже меда. Посему великое дѣло есть сердце, яко оно есть вѣчность.

Еродій. О любезная мати! Истину рекла еси. Сего, толикаго дара, и единаго блага слѣпая неблагодарность не чувствуя за юоо бездѣлицъ всякій день рошцетъ на промыслъ Вѣчнаго и симъ опаляется. Обратися, окаянное сердце, и взглянь на себе самое—и вдругъ оживотворишься. Почто ты забыло себе? Кто отверзетъ око твое? Кто воскресить память твою, блаженная бездно? Како воля твоя незвергнула тебе во мрачную сею бездну,преобразивъ свътъ твой во тму? Любезная мати, разумеете ли, откуду родится радуга?

Пишекъ. А скажи пожалуй, откуду? Я не знаю.

Еродій. Когда смотритъ на себе въ зерцалѣ пречистыхъ облачныхъ водъ солнце, тогда его лице, являемое во облакахъ, есть ра­дуга. Сердце человѣческое, взирая на свою самую ипостась, воистину раждаетъ предѣлъ оуреваній, иже есть радостная оная дуга Ноева: пройшли облака. Радостна дуга сіяетъ. Прошила вся тоска. Свѣтъ нашъ блистаеть. Веселіе сердечное есть чистый свѣтъ ведра, когда миновалъ мракъ и шумъ мырскаго вѣтра. Дуга прекрасна сіяніемъ своимъ, како ты нынѣ отемнѣла? Деннице пресввтлая, како нынѣ съ небесе спала еси? Ау! Низвергла тебе гордость, дщерь безчувственныя неблагодарности, предпочетшая хоботъ паче главы, сѣнь преходящу паче Мамврійскаго дуба. Еже бо кто обожаетъ, въ то себе преображаетъ. Удивительно, како сердце изъ вѣчнаго и свѣтлаго преобра­жается въ темное и сокрушенное, утвердившися на сокрушеніи плоти тѣла своего. Таковъ, аще себѣ золь, кому добръ будетъ? Разумивый же праведникъ себѣ другъ будетъ, и стези своя посредѣ себе упокоитъ. Сіе есть истинное, блаженное самолюбіе—имъть дома, внутрь себе,

433

все свое некрадомое добро, не надеяться же на пустыя руги и на наружныя околицы плоти своея, отъ самаго сердца, аки тѣнь отъ своего дуба и аки вѣтвы отъ корене и аки одежда отъ носящаго ее зависящія. Вотъ тогдато уже рождается намъ изъ благодарности матерѣ подобная дщерь, еллински именуемая (аотархеіа, автаркѣя), сирѣчь, самодовольность, быть самымъ собою и въ себѣ довольнымъ, похваляемая и превозносимая, яко сладчайшій истиннаго блаженства плодъ, въ первомъ Павловомъ письме къ Тимоѳею, въ стихѣ 6мъ такъ: есть снисканіе веліе—блаючестіе съ доволствомъ. Вотъ вамъ два голубиная крила! Вотъ вамъ двѣ денницы! Двѣ дщери благодарности! Благочестность и самодоволность.... И полещц и почію. Да запечат­леется же сія бесѣда славою отца моего сею: ілавизна воспитанія есть. 1) Благо родить. 2) Сохранить птенцеви младое здравіе. 3) Научить благодарности.

Пишекъ. Ба! на что жъ ты поднялъ крила?

Еродій. Прощайте, мати. Полечу отъ васъ. Сердце мое мнѣ зазираетъ, что не лечу за дѣломъ.

Пишекъ. По крайней мѣрѣ причитайся зъ дочерьми моими.

ЕродіЙ. Здѣлайте милость! Избавте мене отъ вашего типика.

Пишекъ. Мартушка моя поиграетъ тебѣ на лютнѣ. Вертушка запоетъ или потанчитъ. Они чрезъ верхъ благородно воспитаны и въ модѣ у господь. А Кузя и Кузурка любимы за красоту. Знаешь ли, что они пѣсеньки слагаютъ? И веришь ли, что они въ модѣ при дворѣ у Марокскаго владъѵща? Тамъ сынокъ мой пажемъ. Не давно къ своей родне прилетелъ оттуда здешній попугай и сказалъ, что государь жаловалъ золотую табакирку...

Еродій. На что ему табакирка?

Пишекъ. Ха! ха! ха! На что? Наша видь честь зависитъ, что ни­кто удачнее не сообразуется людямъ, какъ нашъ родъ. Носи и имей, хоть не нюхай. Знаешь ли, какъ ему имя?

Еродій. Не знаю.

Пишекъ. Имя ему Пешокъ. Весьма любезное чадо. Еродій. Бога ради! Отпущайте мене.

Пишекъ. Куда забавенъ скакунъ! Какъ живое сребро, всеми со­ставами маетъ. Принцъ любитъ его; целые часы проводить съ нимъ забавляясь.

Еродій. О семъ его ни ублажаю, ни завижу. Прощайте!

Пишекъ. Постой, другъ мой, постой! А о благомъ рожденіи не сказалъ ты мне ни слова? такъ ли? О! о! полетъпъ! Слушай, Вертушка! чтото онъ поднимаясь, кажется, сказалъ...

Вертушка. Онъ сказалъ, матушка сударыня, вотъ что: о благомъ рожденіи принесу вамъ карту.

434

Пишекъ. А когда же то будетъ?.. Еродіи не лгутъ. Онъ въ слѣдующемъ мѣсяцѣ маѣ паки посвтилъ сію госпожу. Принесъ о благомъ рожденіи свитокъ, но не могъ ничемъ ее угвшить: толь лютая тер­зала ее печаль. Никогда жесточае не свирѣпѣетъ печаль, какъ въ то время, когда сердце наше, основавъ надѣжу свою на лживомъ морѣ мыра сего и на лжекамняхъ его, узритъ наконецъ опроверженное гнѣздо свое и разоряющейся градъ ложнаго блаженства. Господинъ ГГвшокъ, прескакивая изъ окна на окно, упалъ на дворъ изъ горнихъ чертоговъ, сокрушилъ ноги и отставленъ отъ двора. Сверхъ того старшія дщери начали безчинствовать и хамскимъ досажденіемъ досаж­дать матерѣ. Вскорѣ она умре, домъ же сталъ пустъ. Тогда, аки желѣзо на водѣ, восплыла на верхъ правда, яко силнве всего есть страхъ Божій и яко благочестивая и самодовольная благодарность превосходитъ небо и землю. Еродій отлѣтая повѣсилъ на цвѣтущемъ финикѣ листъ сей:

Свитокъ о благомъ рожденіи чадъ ради благочестивыхъ сострастныхъ и здравыхъ родителей.

Сѣй въ перву и втору луну, сирѣчь въ квадру, Овй, изшедъ изъ пировъ и бесѣдъ священныхъ. Зрѣвъ мертвеца или страшенъ позоръ, не сѣй. Заченшей сверхъ не сѣй. Не въ мѣру пянъ не сѣй. Заченша да носитъ въ мысляхъ и въ позорахъ святыхъ И въ бесѣдахъ святыхъ чужда страстныхъ бурей, Въ тихомъ безстрастіи, во зрвніи святыхъ. Тогда собудется: И пройде духъ хлада тонка и тамо Богъ. Книга царствъ. По семъ гайстеръ вознесся выспрь, воспѣвалъ малороссійску irfeсеньку сію: соловеечку, сватку, сватку! Чы бывалъ же ты въ садку, въ садку? чы выдалъ же ты, какъ сѣютъ макъ? Вотъ такъ! такъ? сѣютъ макъ. А ты, шпачку дуракъ... Сію пѣсеньку мальчики, составивъ ликъ, сирѣчь, хоръ или короводъ, домашніи его пѣвчіи во увеселеніе спѣвали святому блаженному епископу Іоасафу Горленку. Аминь.

УБОГІЙ ЖАЙВОРОНОКЪ.

ПРИТЧ. А..

П О С В Я Щ Е Н I Е.

Любезному другу, Ѳеодору Ивановичу Дискому, желаешь

истиннаго мгіра.

Жизнь наша есть вѣдь путь непрерывный. Міръ сей есть вели­кое море, всѣмъ намъ пловущимъ. Онъ то есть окіанъ, о, вельми не многими щастливцами безбѣдно преплавляемый. На пути семъ встрЬчаютъ каменныя скалы и скалки; на островахъ сирены, въ глубинахъ киты, по воздуху вѣтры, волненія повсюду; отъ каменей претыканіе, отъ сиренъ прелыценіе, отъ китовъ поглошеніе, отъ вѣтровъ противленіе, отъ волнъ погруженіе. Каменныя вѣдь соблазны суть то неудачи; сирены суть то льстивыя други, киты суть то запазушніи страстей нашихъ зміи, вѣтры разумѣй напасти, волненіе мода и суета житейска... Непремѣнно поглотила бы рыба младаго Товію, если бы въ пути его не былъ наставникомъ Рафаилъ. Рафа (еврейски) зна­читъ медицину, Илъ или Элъ значитъ Бога.—Сего путеводника промыслилъ ему отецъ его, а сынъ нашелъ въ немъ Божію медицину, врачующую не тѣло, но сердце, по сердцу же и тѣло, яко отъ сердца зависящее. Іоаннъ, отецъ твой, въ седьмомъ десяткѣ вѣка сего (въ 62мъ году) въ городъ Купянскѣ, первый разъ взглянулъ на мене, возлюбилъ мене. Онъ никогда не видѣлъ мене. Услышавъ же имя, выскочилъ и достигши на улицѣ, молча въ лице смотрѣлъ на мене

435

и приникалъ, будто познавая мене, толь милымъ взоромъ, яко до днесь, въ зерцалѣ моея памяти, живо мнѣ онъ зрится. Воистину прозрѣлъ духъ его прежде рождества твоего, что я тебѣ, друже, буду полезнымъ. Видишь, коль далече прозираетъ симпатіа! Се нынѣ про­рочество его исполняется! Прійми, друже, отъ мене маленькое сіе наставленіе. Дарую тебѣ Убоіаіо моего жайворонка. Онъ тебѣ заспѣваетъ и зимою не въ клѣткѣ, но въ сердцѣ твоемъ и несколько поможетъ спасатися отъ ловца и хитреца, отъ лукаваго міра сего. О Боже! Коликое число сей волкъ, день и нощь, незлобныхъ жретъ агнцовъ! Ахъ! Блюди, друже, да опасно ходиши. Не спитъ ловецъ. Бодрствуй и ты. Оплошность есть мати нещастія. Впрочемъ да не соблазнитъ тебѣ, друже, то, что тетервакъ названъ Фридрикомъ. Если же досадно, вспомни, что мы всѣ таковы. Всю вѣдь Малороссію Велероссія нарицаетъ тетерваками. Чего же стыдиться! Тетервакъ вѣдь есть птица глупа, но не злобива. Не тотъ есть глупъ, кто не знаетъ (еще все перезнавшій не родился), но тотъ, кто знать не хочетъ. Возненавидь глупость: тогда, хотя глупъ, обаче будеши въ числѣ блаженныхъ оныхъ тетерваковъ: обличай премудраго и возлюбить тя. Обличай, де, его, яко глупъ есть. Какъ же онъ есть премудръ, яко не любитъ глупости? Почему? Потому что пріемлетъ и любитъ обличеніе отъ друговъ своихъ. О! да сохранить юность твою Христосъ отъ умащающихъ елеемъ главу твою, отъ домашнихъ сихъ тигровъ и сирень. Аминь.

1787го лѣта въ полнолуніе послѣднія луны осеннія.

Той избавить тя отъ сѣти ловчія... Псаломъ ?о ст. }.

Бдите и молитеся, да не внидите въ напасть.

Горе вамъ, боіатолюбци, яко отстоите отъ утѣшенія вашею.

Блаженни нищги духомъ...

Обрящете покой душамъ вашимъ...

Тетервакъ. ), налегввъ на ловчую сѣть, началъ во весь опоръ жрать тучную ядь. Нажрався по уши, похаживалъ надуваясь, вельми

) Тетеревъ птица.

ПРИТЧА НАРЕЧЕННА

УБОГІЙ ЖАЙВОРОНОКЪ

С нимъ разглагольствуетъ тетервакъ о спокойствіи.

ОСНОВАНІЕ ПРИТЧИ.

436

Доволенъ самъ собою, аки буйный юноша, по модѣ одътый. Имя ему Фридрикъ. Родовое же или фамильное прозваніе, или, какъ обычно въ народѣ говорятъ, фамилія Салаконъ ). Во время оно пролѣталъ Сабашъ (имя жайворонку) прозваніемъ Сколарь. «Куда ты несешься, Сабашъ?» воскликнулъ надувшися тетервакъ.

Сабашъ. О возлюбленный Фридрикъ! миръ да будетъ тебѣ! радуйся во Господѣ!

Салаконъ. Фе! запахла школа.

Сабашъ. Сей духъ для мене милъ.

Салаконъ. По губамъ салата, какъ поютъ притчу.

Сабашъ. Радуюся, яко обоняніе ваше исцѣлилося. Прежде вы жаловалися на насморкъ.

Салаконъ. Протершись, братъ, межъ людьми, ньигѣ всячину разумѣю. Не уйдетъ отъ насъ ничто.

Сабашъ. Тетервачій вѣдь умъ остръ, а обоняніе и того вострѣе.

Салаконъ. Потише, другъ ты мой. Вѣдь я нынѣ не безъ чинишка.

Сабашъ. Извините, ваше благородіе, ей! не зналъ. Посему то вѣдь и хвостъ, и хохолъ вашъ нынѣ новомодными пуклями и кудрявыми раздуты завертасами.

Салаконъ. Конечно. Благородный духъ отъ моды не отстаетъ. Прошу, голубчикъ, у мене откушать. Богъ мнѣ далъ изобиліе. Видишь, что я брожу по хлѣбѣ? Не милость ли Божія?

Сабашъ. а). Хлѣбъ да соль! Изволите на здравіе кушать, а мнѣ неколи.

Салаконъ. Какъ неколи? Что ты? Взбѣсился? Сабашъ. Я посланъ за дѣломъ отъ отца. Салаконъ. Плюнь! наѣвшися справишся.

Сабашъ. Не отвлечетъ мя чрево отъ отчія воли, а сверхъ того, боюся чуждаго добра. Отецъ мой отъ младыхъ ногтей спѣваетъ мнв сія: чего не положилъ, не рушь.

Салаконъ. О труслива тварь!

Сабашъ. Есть пословица: боязливаго сына мати не плачетъ.

) Салаконъ есть еллинское слово, значитъ нищаго видомъ, но лицемѣрствующаго богатствомъ фастуна. Сихъ лицемѣровъ преисполненъ міръ. Всякъ до единаго изъ насъ больше на лице кажетъ, нежели имѣегъ, даже до сего сатанинское бо­гатство нищету Христову преодолѣло, осквернивъ симъ лицемѣріемъ и самые храмы Божіи и отсюду выгнавъ нищету Христову, и отвсюду; и нѣсть человека хвалящагося съ Павломъ нищетою Христовою.

2) Сабашъ значитъ праздный, спокойный, отъ сирскаго слова саба или сава, сирѣчъ, миръ, покой, тишина. Отсюду и у евреевъ суббота, сабашъ, отсюду и сіе имя, Варсава, то есть, сынъ мира; баръ еврейскій сынъ.

437

Салаконъ. Вѣдь оно теперь мое. У насъ поютъ такъ: ну! что Богъ далъ, таскай ты все тое въ кошель.

Сабашъ. И у насъ поютъ, но наша разнитъ ивсенка съ вами. Вотъ она: все лишне отсѣкай, то не будетъ кашель. Сверхъ же всего влюбленъ есмь въ нищету святую.

Салаконъ. Ха! ха! ха! хе! въ нищету святую... Ну ее со святынею ея! Ступай же, братъ! влечи за собою на веревкѣ и возлюбленную твою невѣсту. Дуракови желаешъ добра, а онъ все прочь. Гордыя нищеты ненавидитъ душа моя пуще врать адскихъ.

Сабашъ. Прощайте, ваше благородіе! Се отлѣтаю, а вамъ желаю, да будетъ конецъ благъ!

Салаконъ Вотъ полетвлъ! Не могу довольно надивиться разумамъ симъ школярскимъ. Блаженны (де) нищіи.... Изрядное блаженство, когда нечево кусать! Правда, что и много жрать можетъ быть дурно, однако же спокойнѣе, нежели терпѣть гладъ. Въ селѣ Ровенкахъ !), прекрасную слыхалъ я пословицу сію: не ввши, легче, поѣвши, лучше. Но что же то есть лучше, если не то, что спокойнѣе? не тронь (де) чуждаго... Какъ не тронуть, когда само въ глаза плыветъ? По пословицfe: «на ловца звѣрь бѣжитъ.» Явѣдь невъ дуракахъ. Черепокъ нашолъ? Миную. Хлѣбъ попался? Никакъ не пропущу. Вотъ это лучше для спокойствія. Такъ ду­маю я. Да и не ошибаюсь. Не вчера я рожденъ, да и протерсямежъ людьми, слава Богу. Мода и свбтъ есть наилучшій учитель и лучшая школа всякія школы. Правда, что было время, когда и нищихъ, но добродѣтельныхъ почитали. Но нынѣ свѣтъ совсѣмъ не тотъ. Нынѣ, когда нищъ, тогда и бѣднякъ и дуракъ, хотя бы то былъ воистину изра­ильтянину въ немъ же льсти нѣсть. Потерять же въ свѣтѣ доброе о себѣ мнѣніе дурно. Куда ты тогда годишся? Будь ты, каковъ хочешь въ нутрѣ, хотя десятка шибеницъ достоинъ, что въ томъ нужды? тайная Богъ въхть. Только бы ты имѣлъ добрую славу въ свѣтѣ и былъ почетнымъ въ числѣ знаменитыхъ людей, не бойся! дерзай! не подвижишся во вѣкъ. Не тотъ правъ, кто въ существѣ правъ, но тотъ, кто вѣдь не правъ по истѣ, но казаться правымъ умѣетъ и одинъ токмо видъ правоты имѣетъ, хитро лицемѣрствуя и шествуя стезею спасительныя оныя притчи: «концы вь воду» а). Вотъ нынѣшняго свѣта самая модная и спасительная премудрость! Кратко скажу: тотъ единъ есть счасливъ, кто не правъ вѣдь по совѣсти,

J) Ровенки есть тоже, что ровенники, сирѣчь, по ровамъ живущіе воры. Да не сведешь во мнѣ ровенникь устъ своихъ. Псаломъ.

3) Коль прельщаются нечестивый притчею сею беззаконною своею: концы въ воду. Нѣстъ бо тайна, яже не открывается.

437

но правъ есть по бумажкѣ, какъ мудро глаголютъ наши юристи ,). Сколько я видалъ дураковъ, всѣ глупы. За богатствомъ (де) слѣдуетъ безпокойство. Ха! ха! ха! А что же есть безпокойство, если не трудъ? Трудъ же не всякому благу отецъ? премудро вѣдь воспѣваютъ русскіе люди премудрую пословицу сію:

Покой воду пьетъ,

А не покой медъ. Что жъ ли дасть тебѣ пить, виновница всѣхъ золъ, праздность? Развfc поднесетъ тебъ на здравіе воду, не мутящую ума?

Кому меньше въ жизни треба,

Тотъ ближае всѣхъ до неба. А кто же сіе спѣваетъ? Архидуракъ нѣкій древній, нарицаемый Сократъ. А подпѣваетъ ему весь хоръ дурацкій. О! о! весьма они разнятъ въ нашемъ хорѣ. Мы вотъ какъ поемъ!

Жри все то, что предъ очима,

А счастіе за плечима.

Кто не смѣлый, тотъ страдаетъ,

Хоть добыіъ, хоть пропадаетъ.

Такъ премудрый Фридрикъ судить,

А умъ его не заблудить. Между тѣмъ какъ Фридрикъ мудрствуетъ, прилетѣла седмица тетерваковъ и три братанича его. Сіе капральство составило богатый и шумный пиръ. Онъ совершался не далече отъ байрака, въ коемъ дятелъ выстукивалъ себѣ носикомъ пищу, по древней малороссійской притчѣ: всякая птичка своимъ носкомъ жива.

Подвижный Сабашикъ пролѣталъ не малое время. Пробавилъ путь свой чрезъ три часа.

Онъ посланъ былъ къ родному дядѣ пригласить его на дру­жескую бесѣду и на убогій обѣдъ къ отцу. Возвращаясь въ домъ, забавлялся нвсенкою, наученъ отъ отца своего измлада сею:

Не то орелъ, что лътаетъ,

Но то, что легко сѣдаетъ.

Не то скуденъ. что убогой,

Но то, что желаетъ много.

Сласть ловитъ рыбы и звѣри

И птицъ, вышедшихъ изъ мѣры.

]) Христосъ же вопреки говоритъ: славы отъ человѣкъ не хощц. Есть прославляли Мя отецъ Мой. На пути свидѣній твоихъ насладихся. Ахъ! убойтеся нечестивый свидѣній Божіихъ! Не убойтеся отъ убивающихъ тѣло. Скажите съ Давидомъ: «прокленитъ тіиу и ты блаюсловшии». Бумажка, о лицемѣри, человѣческая оправдитъ тебе у человѣкъ, но не у Бога. Се тебѣ колесница безъ колесъ, таково безъ Бога всякое дѣло.

438

Лучше мнѣ сухарь съ водою, Нежели сахаръ съ бѣдою.

Летѣлъ Сабашъ мимо байрака. «Помогай, Богъ, дубе!» сіе онъ сказалъ на вѣтеръ. Но нечаянно изъ за дуба отдался гласъ таковъ:

Гдѣ не чаешъ и не мыслишъ, тамъ тебѣ другъ буде...

Ба! ба! ба! О любезный Немесъ! воскликнулъ отъ радости Сабашъ, узрѣвъ дятла, именуемаго Немесъ. Радуйся и паки реку, радуйся!

Немесъ. Миръ тебѣ, друже мой! миръ намъ всѣмъ! Благословенъ Господь Богъ Израилевъ, сохраняли тя доселѣ отъ сѣтованія.

Сабашъ. Я свть разумѣю, а что значитъ сѣтованіе не знаю.

Немесъ. Нашъ братъ птахъ, когда впадетъ въ сѣть, тогда сѣтуетъ, сиречь, печется, мечется и бьется о избавленіи. Вотъ сѣтованіе!

Сабашъ. Избави, Боже, Израиля отъ сихъ скорбей его.

Немесъ. А я давича изъ того крайняго дуба взиралъ на жалост­ное сіе позорище. Взглянь! видишь ли сѣть напялену? Не прошолъ часъ, когда въ ней и вкругъ ея страшная совершалася будто Бендерская осада. Гуляла въ ней дюжина тетерваковъ. Но въ самомъ шумѣ и плясаніи и козлогласованіи, и прожорстве, какъ молнія, пала на ихъ сѣть. Боже мой! коликая молва, лопотъ, хлопотъ, стукъ, шумъ, страхъ и мятежъ! Нечаянно выскочилъ ловецъ и всѣмъ имъ переломалъ шеи.

Сабашъ. Спасеся ли кто отъ нихъ?

Немесъ. Два, а прочіе всѣ погибли. Знаешь ли Фридрика? Сабашъ. Знаю. Онъ добрая птица.

Немесъ. Воистину тетервакъ добрый. Онъто пролетѣлъ мимо мене изъ пира, теряя по воздуху перья. На силу я могъ узнать его: трепетенъ, растрепанъ, распущенъ, замятъ.., какъ мышъ, играема котомъ; а за нимъ издалеча братаничь.

Сабашъ. Куда же онъ полетѣлъ?

Немесъ. Во внутренній байракъ оплакивать грѣхи.

Сабашъ. Миръ же тебѣ, возлюбленный мой Немесъ! пора мнfe домой.

Немесъ. А гдѣ ты былъ?

Сабашъ. Звалъ дядю въ гости.

Немесъ. Я вчера сънимъ видѣлся и долго бесѣдовалъ. Лети жь, друже мой, и спасайся, да будетъ Господь на всѣхъ путѣхъ твоихъ, сохраняли вхожденія твоя и исхожденія твоя. Возвѣсти отцу и дядѣ миръ мой.

Сія вѣсть неизреченно Сабаша устрашила. Сего ради онъ не признался Немесу, что бесъдовалъ съ Фридрикомъ предъ самымъ его нещастіемъ. Ну! говорилъ самъ себѣ: научайся, Сабашъ, чуждою бѣдою. Для того то бьютъ песика предъ львомъ (какъ притча есть), чтобъ левъ былъ кротокъ. О Боже! Въ очахъ моихъ бьешъ и ранишь другихъ, достойнѣйшихъ отъ мене, да устрашуся и трепещу безза­

439

конныя жизни и сластей міра сего. О сласть! О удина и сѣть ты діавольска! Коль ты сладка, яко всѣ тобою пленены! коль же поги­бельна, яко мало спасаемыхъ!Первое всѣ видятъ, второе избранный.

Таковымъ образомъ жестоко себъ наказывала и сама себѣ нала­гала раны сія благочестивая врода и, взирая на чужую бѣдность, больше пользовалася, нежели собственными своими язвами біемыи отъ Бога жестокосердый беззаконники, и живѣе научалася изъ черныя сея, мірскія бѣды содержащія (черная бо книга, бѣды содержащая, есть то самъ міръ) книги, нежели нечестивая природа, тысячу книгъ перечетшая разноязычныхъ. О таковыхъ вѣдь написано: «вѣсть Господь неповинныл избавллти отъ напасти... Праведникъ отъ лова убѣгнетъ, вмѣсто же его предается нечестивый».

Въ сихъ благочестивыхъ мысляхъ прилетѣлъ Сабашъ домой, а за нимъ вскорѣ съ двома своими сынами приспѣлъ дядя. Созваны были и сосѣды на сей убогій, но целомудренный пиръ и безпечный. Въ сей маленькой сторонкѣ водворялася простота и царствовала дружба, тво­рящая малое великимъ, дешевое дорогимъ, а простое пріятнымъ. Сія землица была часточка тоя земельки, гдѣ странствовавшая между чело­веками истина и убѣгаюшая во злѣ лежащаго міра сего послѣдніе дни пребыванія своего на землѣ провождала и остатній роздыхъ имѣла, дондеже возлетѣла изъ долнихъ въ горнія страны.

Сабашъ, отдавъ отцу и дядѣ радость и миръ отъ Немеса, тутъ же при гостяхъ возвѣстилъ все приключившееся.—Гостей былъ сонмъ не малъ, со чады своими, отроками и юношами, и женами. Алауда!)— такъ нарицался отецъ Сабашовъ—былъ наученъ наукамъ мірскимъ, но сердце его было столица здраваго разума. Всякое дѣло и слово могъ совершенно раскусить, обрѣсти въ немъ корку и зерно, ядъ и ядь сладкую и обратить во спасеніе.

Алауда, во слухъ многихъ мужей, юношъ и отроковъ научалъ сына такъ: сыне мой единородный! приклони ухо твое. Услыши гласъ отца твоего и спасешися отъ сѣти, якоже серна отъ ловцовъ. Сыне! аще премудръ будеши, чуждая бѣда научитъ тебе, дерзкій же и безсердый сынъ уцѣломудряется собственнымъ искушеніемъ. И сіе есть бѣдственное. Сыне! да болитъ тебѣ ближняго бѣда! Любляй же свою бѣду и не боляй о чуждой, сей есть достоинъ ея. Не забуди притчи, кую часто сдышалъ еси отъ мене сея: песика бьютъ, а левикъ боится.

Кая польза читать многія книги и быть беззаконникомъ? Едину читай книгу и довлЬетъ. Воззри на міръ сей. Взглянь на родъ человѣ

1) Алауда, римски, значитъ жайворонокъ (а lauda), хвалю римски, laudo, лаудо, лаудонъ хвалящій.

440

ческій. Онъ вѣдь есть книга, книга же черная, содержащая бѣды всякаго рода, аки волны, востающія непрестанно на морѣ. Читай ее всегда и поучайся, купно же, будто изъ высокія гавани на бѣснующійся океанъ взирай и забавляйся. Не всѣ ли читаютъ сію книгу? Всѣ. Bcfe читаютъ, но несмысленно. Пяту его блюдутъ, какъ написано, на ноги взираютъ, не на самый міръ, сирѣчь, не на главу и не на сердце его смотрятъ. Сего ради никогда его узнать не могутъ. Изъ подошвы человека, изъ хвоста птицы, такъ и міра сего, изъ ногъ его, не узнаешь его, развѣ изъ главы его, разумѣй, изъ сердца его. Кую тайну затвораетъ въ себѣ гаданіе сіе? Сыне! всѣ силы моя напрягу, чтобъ развязать тебѣ узелъ сей. Ты же вонми крѣпко. Тетервакъ видитъ съть и въ сѣти ядь, или снѣдь. Онъ видитъ что ли? Онъ видитъ хвостъ, ноги и пяту сего дѣла; главы же и сердца сея твари, будто самыя птицы, не ви­дитъ. Гдв же сего дѣла глава? И есть она чтото такое? Ловцово сердце въ гвлѣ его, утаенномъ за купиною. Итакъ тетервакъ, видя едину пяту въ дѣлѣ семъ, но не видя въ немъ главы его, видя не ви­дитъ, очистъ по тѣлу, а слѣпъ по сердцу. Тѣѵю тѣломъ, а сердце зрится сердцемъ. Се видь оная Евангельская слвпота, мати всякія злости! Симъ образомъ всѣ безумные читаютъ книгу міра сего. И не пользуются, но увязаютъ въ сѣти его. Источникъ рѣкамъ и морямъ есть главою. Бездна же сердечная есть глава и источникъ всѣмъ дѣламъ и всему міру. Ничто же бо есть міръ, точію связь или составъ дѣлъ или тварей. И ничто же есть вѣка сего Богъ, развѣ мірское сердце, источникъ и глава міра. Ты же, сыне мой, читая книгу видимагб и злаго сего міра, возводь сердечное твое око во всякомъ дѣлѣ на самую главу дѣла, на самое сердце его, на самый источникъ его, тогда, узнавъ начало и сѣмя его, будеши правъ судія всякому дѣлу, видя главу дѣла и самую исту, истина же избавить тя отъ всякія напасти. Аще бо два рода тварей и двлъ суть, тогда и два сердца. Аще же два сердца, тогда и два духи—благій и злый, истин­ный и лестчій.. По сихъ двоихъ источникахъ суди всякое дѣло. Аще сѣмя и корень благъ, тогда и вѣтви и плоды. Нынѣ, сыне мой, буди судія и суди учинокъ тетерваковъ. Аще право осудиши, тогда по сему образу первый судія будеши всему міру. Суди же тако. Напалъ тетер­вакъ на снѣдь. Видиши ли сіе? Какъ невидѣть? Сіе и свинія видитъ. Но сіе есть едина точію тѣнь, пята и хвостъ. Тѣнь себѣ ни оправдаетъ, ни осуждаетъ. Она зависитъ отъ своя главы и исты. Воззри на источ­никъ ея—на сердце, источившее и родившее ее. Отъ избытка бо сердца, сиръчь, отъ бездны его, глаголютъ уста, ходятъ ноги, смотрятъ очи, творятъ руки. Зри! Аще сердце тетерваково благо, откуду роди­лося сіе его дѣло: тогда и дѣло благо и благословенно. Но не ви­дишь ли, яко зміина глава есть у сего дѣла? Сіе дѣло родилося отъ

441

сердца неблагодарнаго, своею долею недовольнаго, алчущаго и похи­щающая чуждое... Сія то есть истинная авраамская богословія—про­зреть во всякомъ Дѣлѣ гнѣздящагося духа: благъ ли онъ? или золь? не судить по лицу, якоже лицемѣры. Часто подъ злобнымъ лицемъ и подъ худою маскою Божественное сіяніе и блаженное таится сердце, въ лицѣ же свѣтломъ Ангельскомъ сатана. Сего ради видя неволю и плѣнъ тетервакову, жертвующую себе въ пользу чуждую, не лвнися работати для собственныя твоея пользы и промышляти нужное, да будеши свободенъ. Аще же не будеши для себе самаго рабомъ, принужденъ будеши работати для другихъ и, убѣгая легкихъ трудовъ, попадешь въ тяжкія и сторичныя. Видиши ли чью либо» сіяющую одежду или славный чинъ, или красный домъ, но внутрь исполненный неусыпаемаго червія, воспомни самъ себѣ слова Христовы: «горе вамъ, лицемѣры! Горе вамъ смѣющимся нынѣ», разумѣй, снаружи. Видиши ли нищаго, или престарѣлаго, или больнаго, но Божественныя надежды полнаго, воспой себѣ пѣсенку сію Соломоновскую: «блага ярость паче смѣха, яко въ злобномъ лицѣ ублажается сердце». Видиши ли разслабленнаго паралишемъ, бѣгай печальнаго, ревностнаго и яростнаго серд­ца. Убѣжиши, аще не будеши завистливъ. Сотреши главу завистному зміеви, аще будеши за малое благодаренъ и уповающій на Бога Жи­ваго. Видиши ли ни драгую, ни сластную, но здравую пищу, воспой: «блага ярость паче смѣха». Видиши ли книжку, не имущую опрятныхъ словъ, но духа Святаго исполненну, воспой: «блага ярость паче смѣха». Слышиши совѣтъ, словеснымъ медомъ умащенный, но со утаеннымъ внутрь ядомъ, воспой: «блага ярость паче смѣха. Rtetl грѣгинаю да не намастить главы моея». Видиши ли убогій домикъ, но невинный и спокойный и безпечный, воспой: «блага ярость паче смѣха...» Симъ образомъ читай, сыне, мірскую книгу и имѣти будеши купно утѣшеніе и спасеніе. Блаженъ разумѣваяй вину всякаго дѣла! Сердце человвческое измѣняетъ лице его на добро или на зло. О милый мои гости! Наскучилъ я вамъ моимъ многорѣчіемъ. Простите мнѣ. Се столъ уже готовъ: прошу садиться безразборно. Прошу паки простить мнѣ, что и трапеза моя пища и созвалъ васъ на убогій пиръ мой въ день безпраздничный.» — Гости всѣ, воспѣли притчу оную: «что у друга вода есть слаже вражескаго меда.»—«Какъ же въ день безпраздничный?» сказалъ Алаудинъ братъ Адоній Ахъ! доброму человѣкови всякій день праздникъ, беззаконнику же — ни великъ день... Аще всему міру главою и источникомъ есть сердце, не ко­рень ли и празднику? Празднику матерь есть не время, но чистое сердце. Оно господинъ есть и субботѣ. О чистое сердце! Ты во

) Адоній, елин., значитъ пѣвца; ода—пѣсня.

442

истину не боишся ни молніи, ни грому. Ты еси Божіе, а Богъ есть тебъ твой. Ты ему, а онъ тебѣ есть другъ. Оно Тебѣ, Боже мой, жертвою, ты же ему. Вы двое есте и есте едино. О сердце чисто! Ты новый вѣкъ, вѣчная весна, благовидное небо, обетован­ная земля, рай умный, веселіе, тишина, покой Божій, суббота и великій день Пасхи. Ты насъ посѣтило, съ высокихъ обителей свѣтлаго востока, изшедъ отъ солнца, яко женихъ отъ чертога свое­го. Слава тебѣ, показавшему намъ свѣтъ твой! Сей день Госпо­день: возрадуемся и возвеселимся братіе!» «О возлюбленный брате мой! воскликнулъ Алауда. Медомъ каплютъ уста твоя. Воистину ничто же благо, токмо сердце чисто, зерно, прорастившее небеса и землю, зер­цало, вмѣщающее въ себѣ и живопишущее всю тварь вѣчными крас­ками, твердь, утвердившая мудростію своею чудная небеса, рука, со­держащая горстію кругь земный и прахъ нашея плоти. Что бо есть дивнѣе памяти, вѣчно весь міръ образующія, сѣмена всѣхъ тварей въ нѣдрахъ своихъ хранящія вѣчно, зрящія единымъ окомъ, прошедшая и будущая дѣла, аки настоящая? Скажите мнѣ, гости мои, что ли есть память? Молчите? Я жъ вамъ скажу. Не я же но благодать Божія во мнѣ. Память есть не дремлющее сердечное око, призирающее всю тварь, незаходимое солнце, просвѣщающее вселенную. О память утренняя яко нетлѣнная крила! Тобою сердце возлѣтаетъ во высоту, во глубину, въ широту, безконечно, быстрѣе молніи сторично. «Возьму крилѣ мои рано съ Давидомъ...» Что ли есть память? Есть беззабвеніе. Забвеніе еллинами глаголется лиѳа, беззабвеніе же алиѳіа, алиѳія же есть истина. Кая истина? Се сія истина Господня: Азъ есмь путь, ис­тина и животъ. Христосъ Господь Богъ нашъ, Ему же слава во вѣки аминь.

По семъ Алуада благодарственною молитвою благословилъ тра­пезу и всѣ возсѣли. При трапезѣ не была критика, осуждающая чуж­дую жизнь и приницающая въ тайныя закоулки людскихъ беззаконій. Бесѣда была о дружбѣ, о чистотѣ и спокойствие сердечномъ, о истинномъ блаженствѣ, о твердой надеждѣ, услаждающей всв житейскія горести. Въ срединв трапезы объяснялъ Адоній сіе слово: блажени нищіи духомъ, яко тѣхъ есть царство небесное. Не на лицы, гово­рилъ онъ, ядущи со сладостію бобы, зритъ Богъ. Человѣкъ зритъ на лице, а Богъ зритъ на сердце... Не тотъ нищъ есть, кто не имѣетъ, но тотъ, кто по уши въ богатствѣ ходить, но не прилагаетъ къ нему сердца, сирѣчь, на оное не надѣется; готовь всегда, аще Господеви угодно, лишитися съ равнодушіемъ. И сіе то значитъ: нищіи духомъ. Сердце чистое и духъ вѣры есть тожде. Кая польза тебѣ въ полныхъ твоихъ закромахъ, аще душа твоя алчетъ и жаждетъ? Наполни бездну, насыти прежде душу твою. Аще

443

же она алчетъ, нбси блаженный оный Евангельскій нищій, хотя и бо­гатъ еси у человѣкъ, но не у Бога, хотя и нищій еси у человѣкъ, но не у Бога. Безъ Бога же и нищета и богатство есть окаянное. Нѣсть же бfcдетвеннѣе, какъ нищета средь богатства, и нѣсть блажешгве, какъ средь нищеты богатство. Аще міръ весь пріобрѣлъ еси и еще алчеши, о, средѣ богатства страждеши нищету во пламенѣ твоихъ похотѣніи! Аще ничто же имаши въ мірѣ семъ, кромѣ самонужныхъ твоихъ, и благодаренъ еси Господеви твоему, уповая на него, не на сокро­вища твоя, воспѣвая съ Аввакумомъ: праведникъ отъ вѣры живъ будетъ, о, воистину нищета твоя есть богатѣйшая царей. Ни­щета, обрътшая нужное, презрѣвшая лишнее, есть истинное бо­гатство и блаженная оная среда, аки мостъ между блатомъ и блатомъ, между скудостію и лишностію. Что бо есть система міра сего, аще не храмъ Божій и домъ Его? Въ немъ нищета живетъ и священствуетъ. Приносить милость мира, жертву хваленія. Довольствуется аки чадо подаваемымъ себѣ отъ Отца Небеснаго, за­вися отъ промысла его и вселенскія экономіи. И сіе то значитъ: яко тѣхъ есть царство небесное. Сіе есть, они знаютъ промыслъ Божій и на оный надѣются. Сего ради нищета нарицается убожествомъ или, яко аки чадо, живетъ въ домѣ у Бога, или того ради, яко все свое имветъ, не во своихъ рукахъ, но у Бога. Не тако нечестивый, не тако, но яко прахъ отъ вихра, тако зависятъ отъ самихъ себе, обожаютъ сокровища своя, уповаютъ на собранія своя, дондеже по­стыдятся о идолѣхъ своихъ. Сего ради нарицаются богатый, яко сами себѣ суть лживый, боги. «Возлюбленный друже и брате мой, сказалъ тогда Алауда, вкусно ты вкушалъ у насъ бобы. Но не безъ вкуса разжевалъ ты намъ и слово Христово. Насыщая тѣло, еще лучше мы насытили сердце. Аще же оно гладно, суетна есть самая сладкая пи­ща. Прошу же еще покушать рѣпы послѣ капусты и послѣ бобовъ. Увѣнчаетъ же трапезу нашу ячменная съ масломъ кутія.» Въ концѣ трапезы началъ пироначальникъ пришучивать, а гости смѣяться. Адоній, пособляя брату, забавно повѣствовалъ, коимъ образомъ древле Божія дѣва истина первый разъ пришла къ нимъ во Украину. Такъ называется страна ихъ. Первый, де, стрѣтилъ ее, близь дому своего, старикъ Маной и жена его Каска. Маной узріъъ вопросилъ суровымъ лицемъ: кое имя твое, о жено? Имя мое есть, Астрая ), отвѣчала дѣва. Кто ты еси? откуду? И почто здѣ пришла еси? Возненавидѣвъ злобу мірскую, пришла въ вамъ водворитися, услышавъ, что во странѣ вашей царствуеть благочестіе и дружба. Дѣва же была во убогомъ одѣяніи, препоясанна волосы въ пучкѣ, а въ рукахъ жезлъ. А! а! Не имаши

) Астраіа слово еллинское, значитъ звѣздиая, сіе есть, горняя, лучезарная.

444

здfe пребывальнаго града, воскликнулъ со гнѣвомъ старецъ. Сія страна нѣсть прибъжище блудностямъ. Видъ твой и одѣяніе обличаетъ тебе быти блудницу. Дѣва сему смѣялася, а старикъ возгорѣлся. Увидѣвъ же, что Каска вынесла на стрѣчу чистый хлѣбъ на древяномъ блюдѣ во знаменіе страннопріимства, совсѣмъ возбѣсился. Что ты дѣлаешь, безумная въ женахъ? Не вѣдая, коего духа есть странница сія, спѣшишь страннопріятствовать. Воззри на видъ и на одѣяніе ея и проснися! Каска возсмѣялася и молчала. Дѣва же сказала: такъ не похвали человека въ красотѣ его и не буди тебѣ мерзокъ человѣкъ видѣніемъ своимъ Послѣ сихъ Божіихъ словъ старикъ несколько усомнился. Нечаянно же узрѣвъ на главѣ ея вѣнецъ лучезарный и Божества свѣтомъ возсіявшіе очи, вельми удивился. Паче же ужаснулся тогда, когда дивный духъ, превосходящій ѳиміами, крины 2) и розы, изшедшій изъ устъ дѣвичихъ, коснулся обоняніе его и усладилъ неизрѣченно. Тогда Маной отскочилъ воспять, поклонился до землѣ и, лежащи ницъ, сказалъ: «госпоже! Аще обрѣтохъ благодать предъ тобою, не мини мене раба твоего»... Старица, оставивъ лежащаго старца, повела дѣву въ горницу. Омыла ей по обычаю ноги п масломъ главу помазала. Тогда вся горница Божественнаго исполнилася благоуханія. Маной, вскочивъ въ горницу, лобызалъ ей руки. Хотѣлъ лобызать и ноги, но дѣва не допустила. «Едину имѣю гуску, закричалъ старикъ, и тую для тебе на обѣдъ зарѣжу». Дѣва, смотря въ окно, усмѣхалася, видя что старина, господарь и господарка новою формою ловлятъ гуску. Они бѣгали, шаталися, падали и сварилися. Дѣвѣ смѣшнымъ по­казалось, что старикъ преткнулся о старуху и покатился. Что ты? ты выстарвлъ умъ, что ли? А у тебе его и не бывало, сказалъ вставая старикъ. Гостья, выскочивъ изъ горницы, сказала, что я прочь иду, если не оставите гуски съ покоемъ. На семъ договорѣ вошли всѣ въ горницу. Вмѣсто обѣтованныя гуски въ саду, въ про­стой бесѣдкѣ, приняли и учествовали Небесную гостью и Божествен­ную странницу яичницею и ячменною съ масломъ кутіею. Отъ того времени даже доселѣ ячменная кутія нашей сторонѣ есть ro обычаѣ».— Въ семъ мѣстѣ встали изъ за стола всѣ гости. Алауда же благодарилъ Богу такъ: очи всѣхъ на Та уповаютъ и Ты даеши имъ пищу во блаю время. Богатая десница Твоя въ сытость и насъ убогихъ Твоихъ испол

J) Сіе слово есть Сираховское. Оно тотъ же имѣетъ вкусъ со Христовымъ онымъ: не на лица зрлще судите, и съ онымъ Самуила Пророка, пришедшаго помазать на царство всѣхъ братій своихъ меньшею Давида. Человѣкъ зритъ на лице, а Богъ зритъ на сердце.

а) Кринъ слово еллинское, римски лиліа, крина, крины сельныя, то есть, дикіи полевыя.

445

няетъ Твоею блаюволенгл, Христе Боже. Буди блаюсловенъ со Отцемъ Твоимъ и Святымъ Духомъ во вѣки! Гости всѣ возшумѣли: Аминь! Адоній продолжалъ повѣсть, что Астрая во странѣ ихъ жила уеди­ненно, Маноя и Каску паче прочихъ любила, посътцала и шутила, дондеже преселилася въ небесныя обители. Алауда пить и ігѣть побуж­дала Онъ наполнилъ стаканище крвпкаго меда. Да царствуетъ Астрая да процвѣтаетъ дружба! да увядаетъ вражда! Сіе возгласивъ, изпразднилъ стаканъ. Прочіи последовали. Они пили крѣпкій медъ, хмѣльное пиво и питіе или сикеру ) называемую въ Малороссіи головичникъ, дѣти же воду и квасъ. Изъ гостей большая часть была сродна къ пѣнію. Адоній раздъѵіилъ пѣвцовъ на два крила или хоры—на хоръ вопросный и на хоръ отвътный, придавъ къ обоимъ по нѣскольку свиръѵіыциковъ. Они первѣе раздельно, потомъ спивали ликъ сово­купивши. Пѣснь была такова:

блага ярость паче смѣха, яко въ злобѣ лица ублажгіргся сердце ) Изъ Христова: юре вамъ смѣющимся нынѣ то есть снаружи Изъ Іереміина: въ тайнѣ восплачется душа ваша. В. Пастыри мили!

Гдѣ вы днесь были? Гдъ вы бывали? Что вы видали? От. Грядемъ днесь изъ Виѳлеема,

Изъ града уничиженна, Но днесь блаженна. В. Кое жъ оттуду несете чудо? И намъ прорцыте, Благовестите.

) Сікера есть слово еллинское, значитъ всякое питье, упоеваюшее, пьяное или хмѣльное, кромѣ единаго грозднаго вина, хлѣбное же (называемое) вино въ томъ же всеродномъ имени заключается, сего ради пишется: вина и сікеры не имать пити

2) Экклесіастъ.

ПѢСНЬ

О НИЩЕТѢ ЕГО.

Изъ Соломонова зерна:

445

От. Видѣли мы вновь рожденно

Отроча свято, блаженно, Владыку всѣмъ намъ.

В. Кія палаты имѣетъ Тое,

Ахъ! всеблаженно Чадо Царское? От. Вертепъ выбитъ подъ скалою

И то простою рукою. Се чертогъ Его! В. Мягка постель ли?

Въ красномъ ли ложи Сей почиваетъ чудный Сынъ Божій? От. Въ ясляхъ Мати кладетъ траву,

Ту жъ перину и подъ главу. Се Царска кравать! В. Кія тамъ слуги отъ домочадцовъ

Имѣетъ тое милое Чадцо? От. Овцы и мулы съ ослами,

Волы и кони съ козлами. Се домочадцы! В. Кую же той домъ вкушаетъ пищу?

Развѣ имѣетъ трапезу нищу? От. Пища въ зеллѣ, въ млекѣ, въ зернв.

Се столъ ранній и вечерній, Въ томъ чудномъ домѣ. В. Музыка тамъ ли модна и лестна

Увеселяетъ Царя Небесна? От. Пастырскій сонмъ на свирѣлкахъ

Хвалитъ Его на сопѣлкахъ Препростымъ хоромъ. В. Кія же ризы? Мню, златотканны

У сего Сына Маріи Панны. От. Баволна ) и ленъ и волна;

Симъ нищета предовольна Въ наготѣ своей. Лики поютъ совокупно: О нището! Блаженна, Святая! Дверь 2) намъ отверзи твоего рая. Кій бѣсъ сердце укралъ наше?

1) Баволна значитъ отъ древа рожденная волна; это есть слово нѣмецкое 5аумъволле; баумъ—дерево, волле—волна. ) Отверзи на дверь.

446

Кій насъ мракъ ослѣпилъ

Даже чуждатись Тебе! О нището! О даре Небесный! Любитъ тебе всякъ мужъ святъ и честный.

Кто съ тобою раздружился,

Тотъ въ ночи токмо родился,

Нъхть сугубый мужъ. Міръ сей являетъ видъ благолѣпный, Но въ немъ таится червь неусыпный.

Се пещера убога

Таитъ блаженнаго Бога

Въ блаженномъ сердцѣ. Ахъ! блага ярость есть паче смѣха, Яко въ лицѣ зломъ тайна угвха,

Се бо нищета святая

Извнѣ яра внутръ златая

Во мирной душѣ. Горе ти міре! Смѣхъ внѣ являешъ, Внутръ же душею тайно рыдаешъ.

Украсился ты углами,

Но облился ты слезами,

Въ нутрѣ день и нощь. Зависть, печаль, страхъ, несыта жажда, Ревность, мятежъ, скорбь, тяжба и вражда

День и нощь тя опаляютъ,

Какъ сіонскій градъ плѣняютъ

Душевный твой домъ. Возвеселимся, а не смутимся! Днесь непрестанне всѣ христіане!

Тамъ, гдѣ Богъ нашъ намъ родися

И пеленами повися,

Хвала день и нощь.

ОТРЫВОКЪ ИЗЪ СОЧИНЕНІЯ

„ІЗРАІЛЬСКИЙ ЗМІЙ".или картина, нареченная День, схожа на икону, называемую еллински;, Алківіадъ, пѣстунъ Алкивіадовъ и на египетскую льводѣвуСфинксъ. Написана 1776 года,

поновлена 1780 года.

Высономилостивому государю Степану Ивановичу господину полновнину Его Высонородію Тевяшову.

Высокомилостивый Государь!

Извѣстное прямо есть слово Сократово:

«Иной живетъ на то, чтобъ ѣсть, «А я де ѣмъ на то, чтобъ жить.

Жизнь не то значитъ, чтобъ только ѣсть и пить, но быть веселымъ и куражнымъ, а сытость гѣлесная не даетъ куража сердцу, лишенному своея пищи. Въ семъ то разумѣ училъ своихъ друзей Епикуръ, что жизнь зависитъ отъ сладости и что веселіе сердца есть то животъ человѣку. Горатіусъ тоже, что Епикуръ мыслить: ...Nec dulcia differ in annum, сирѣчь, сладости не отлагай на годъ. А что онъ чрезъ сладость разумѣетъ веселіе сердца, видно изъ послѣдующихъ: ut quocunque loco fueris, vixisse libent te dicas, сирѣчь, дабы ты могъ сказать о себѣ, что для тебе вездѣ жилось куражно.

447

Утѣшеніе и куражъ, куражъ и сладость, сладость и жизнь есть тоже. И что Горацый сказалъ: сладости не отлагай, то Сенека протолковалъ: жизни не отлагай. Sera nimis est vita crastina: vive hodie— поздо чрезъчуръ завтра жить; живи днесь. Силу слова сего люди не раскусивъ во всвхъ вѣкахъ и народахъ, Епикура за сладость и почли самого его пастыремъ стада свиннаго, а каждого изъ друзей его величали:... Epicuri de grege porcus.

Но когда жизнь отъ сердечнаго веселія, а веселіе отъ сладости, тогда откуду зависитъ сладость, услаждающая сердце? Изъясняетъ боговидецъ Платонъ: нѣтъ сладчае истины. А намъ можно сказать, что въ одной истинѣ живетъ истинная сладость и что одна она животворить владѣющее тѣломъ сердце наше. И не ошибся нѣкій мудрецъ, положившій предѣломъ между учонымъ и неучонымъ предѣлъ мертваго и живаго. Пиѳагоръ, раскусивъ емблематъ треуголь­ника и узрѣвъ въ немъ истину, съ веселіемъ вопіетъ: обрѣтохъ! обрѣтохъ! Видно, что жизнь живетъ тогда, когда мысль наша, любля истину, любитъ выслѣдывать тропинки ея и, встрѣтивъ око ея, торже­ствуем и веселится симъ незаходимымъ свѣтомъ. Сей свѣтъ услаждаетъ и старость Соломонову; а онъ и состарѣваясь каждый день нѣчто вкушаетъ отъ ядомыхъ всвми, но не истощаемыхъ сладостей, согрѣвающихъ и питающихъ сердечныя мысли, какъ весенное солнце каждую тварь. И какъ правильная цыркуляціа крови въ звѣряхъ, а въ травахъ соковъ рождаетъ благосостояніе тѣлу ихъ, такъ истин­ныя мысли озаряютъ благодушіемъ сердце. И не дивно, что нѣкіихъ избранныхъ человѣковъ монументы и записки сею такою надписью оглавлены: житіе и жизнь имярекъ. Житіе значитъ: родиться, кормиться, рости и умаляться; а жизнь есть плодоприношеніе, прозябшее отъ зерна истины, царствовавшія въ сердцѣ ихъ. И не напрасно другъ истины Цицероновъ Катонъ любилъ въ старости пирушки, но растворенныя насыщающими сердце мудрыми бесѣдами, начертающими невидимую нигдѣ, а прекрасную ипостась истины, влекущія всвхъ чувствы и услаждающія. Къ чему жъ сія рѣчь течетъ? Къ тому, что высокихъ фамилій люди не только въ тяжбахъ, войнахъ, комерціяхъ, домостроительствахъ, художествахъ, но и въ са­момъ первомъ пунктб, сирѣчь, въ мысляхъ, до Бога касающихся, должны находить истину, а противоборствовать суевѣрію. Вѣрно, что шаръ земный безъ болотныхъ лужъ, безъ мертвыхъ озеръ, безъ гнилыхъ и долнихъ низкостей быть не можетъ; но въ такихъ мѣстахъ жабы и сродныя имъ птицы да водворяются, а соколы съ ор­лами выспрь въ пространство чистыхъ небесъ да возносятся, оставивъ дрождіе для непросвѣщенной подлости.

Итакъ, благочестивое сердце между высыпанными курганами буй

448

наго безбожія и между подлыми болотами рабострастнаго суевѣрія, не уклоняясь ни въ право, ни въ лѣво прямо течетъ на гору Божію и въ домъ Бога Іяковля... Изъ суевѣрій родились вздоры, споры, секты, вражды междоусобныя и странныя, ручныя и словесныя войны, младенческіе страхи и протчее.

Нѣтъ желчнве и жестоковыйнѣе суевѣрія и нѣтъ дерзновеннѣе, какъ бѣшенность, ражженная слѣпымъ, но ревностнымъ гдупаго повврія жаромъ тогда, когда сія Ехидна, предпочитая нелѣпыя и нестаточныя враки надъ милость и любовь и онвмѣвъ чувствомъ человвколюбія, гонитъ своего брата, дыша убійствомъ и симъ мнится службу приносити Богу.

Оно не иное что есть, какъ безразумное, но будьто Богомъ осушествованное и защищаемое разумѣніе. Говорятъ суевѣру: слушай, другъ! Нелзя сему статься.... Противно натурѣ.... Кроется здѣсь чтото.... Сихъ дрождей упився, суевѣръ бражничаетъ и козлогласуетъ нелѣпую, объявляя непріятелями и еретиками всѣхъ несогласныхъ ему. Лучше не читать и не слышать, нежели читать безъ очей, а безъ ушей слышать и поучатися тщетнымъ: дѣтское есть сіе мудрованіе, обличающее наглость и непостоянность блаженныя натуры, будьто , она когда то и гдѣто дѣлала то, чего теперь нигдѣ не дѣлаетъ и впредь не станетъ. Все же то не великое, что не нужное, и все не нужное то, что не всегда и не вездѣ есть возможное. Возможное и нужное, а нужное и полезное есть тоже и напротивъ того. Кая жъ слава и хвала дѣлать невозможное? Все преграждаемое закономъ бла­женной натуры есть тѣмъ не полезное, чѣмъ не возможное, а чемъ полезное, тѣмъ возможное. По семуто есть благословенно царство ея и дивнымъ вкусомъ дышетъ сіе слово Епикурово. Блаюдареніе бла­женной натурѣ за то, что нужное здѣлала не труднымъ, а трудное не нужнымъ. Востать противу царства ея и законовъ сія есть нещасная исполинская дерзость, люблящая прегражденіе, невозможность и безполезность, а супостатъ ползѣ. Какъ же могла востать сама на свой законъ блаженная натура? Разъ она велѣла тонуть желѣзу—и бысть тако. Такія нелѣпыя мысли пущай мѣсто имѣютъ въ дѣтскихъ и подлыхъ умахъ, не въ возмужавшихъ и высокихъ фамилій людяхъ.

Да вкушаютъ сію ложь и буйство дѣти и то до времени, а бла­горазумные да будутъ готовы къ лучшему столу. Они, не бывъ прича­стниками лжи сея и буйства, могутъ не зажигать, но тушить факалъ колеблющаго общую тишину и бражничествующаго раскола.

Нѣтъ вреднѣе какъ тое, что сооружено къ главному добру, а сдѣлалось растлѣннымъ. И нѣтъ смертоноснее для общества язвы, какъ суевѣріе—листвіе лицемѣрамъ, маска мошенникамъ, стѣнь тунеядцамъ, стрекало и поджога дѣгоумнымъ. Оно возъярило премилосерд­

449

ную утробу Тита, загладило Іерусалимъ, разорило Царь—Градъ, обез­образило братнею кровію Парижскія улицы, сына на отца вооружило, и не напрасно Плутархъ хуже безбожія ставитъ суевѣріе: для меня, де, лучше, когда люди скажутъ, что Плутарха на свѣтѣ не было, не жели, что онъ былъ наглъ, непостояненъ, немилосердъ и протч. Да и впрямь суевѣръ скорбитъ, если кто на полдень, а не на востокъ съ нимъ молится. Иной сердитъ, что погружаютъ, другой бѣсится, что обливаютъ крешаемаго; иной кленетъ квасъ, другой оприсноки... Но кто сочтетъ всю суевѣрныхъ головъ паучину? Будьто Богъ вар

варъ, чтобъ за мѣлочь враждовать..........

i Вся тварь есть ложь непостоянна и обманчива и вся тварь есть то поле слѣдовъ Божіихъ.Во всѣхъ лживыхъ терминахъ или предѣлахъ таится и является, лежитъ и востаетъ пресвѣтлая истина и о ней то слова: истина отъ земли возсія. Злато земли оныя доброе. И всѣмъ симъ слѣдамъ и писаннымъ и глаголаннымъ въ ней будетъ совершеніе отъ Господа, сирѣчь, конецъ и событіе не осуществованнымъ тварямъ приложить истина Господня. Вотъ что значитъ: отъ Бога вся воз­можна, сирѣчь, по тварямъ оно пустое и нестаточное, а по Бозъ дей­ствительное и точное. Кто? Развѣ кто угорѣлъ или въ горячкѣ, тотъ скажетъ: желвзо плаваетъ.... Въ прочемъ же буде когда наконецъ сверхъ поля тлѣнныя твари (желѣзо ли оно или золото или алмазъ) покажется обвитая желѣзомъ по ребрамъ своимъ пресильная истина, во время оно благоразумный не умолкнетъ и скажетъ: всплыве желѣзо. Царст. гл. Какъ солнечный блескъ по верху водъ, а воды сверхъ голубого Обера, и какъ пестрые цвѣты, высыпанные по шелковомъ полю, въ хитротканныхъ камкахъ, такъ по лицу въ Библіи сплетеннаго множества тварей безчисленныхъ, какъ манна и сивгъ, во свое время являетъ прекрасное свое вѣчности око истина... И о сихъ то ткателяхъ и книго—сплетцахъ, каковъ былъ Веселеилъ и протчіе, гремитъ вопросъ Божій къ Іову. Кто далъ есть женамъ тканія мудрость или испещренія хитрость, гл. 38.

Здѣсь авкторы нарицаются жены, соткавшія библейные свитки раз­ныхъ полотенъ........ Если кто отворилъ начальную дверь сію: въ началѣ

сотвори Богъ небо и землю, легко можетъ входить и въ протчія сихъ книгъ обители. Кажется, дверь сія отверста для каждаго, но сію мысль опровераетъ слово Петрово: таится бо сія отъ нихъ, яко небеса бѣша исперва, сирѣчь, что значитъ: въ началѣ сотвори Богъ небо и землю? Каждая почти здѣсь сентенція не вкусна, поколь не приложить своея къ ней силы рука, у Даніила поверху стѣны, а у Евангелиста по землѣ пишущая. И всякая мысль подло какъ змій по землѣ ползетъ; но есть въ ней око голубицы, взирающія выше потопныхъ водъ на пре­красную ипостась истины. Словомъ вся дрянь дышетъ Богомъ и

450

вечностью и Духъ Божій носится надъ всею сею лужею и лжею. Я въ сей книжечке представляю опыты, коимъ образомъ входить можно въ точный сихъ книгъ разумъ. Писалъ я ее, забавляя праздность и прогоняя скуку. А вашему Высокородію подношу не столько для любопытства, сколько ради засвидѣтельствованія благодарнаго моего сердца, за многія милости ваши, на подобіе частыхъ древесныхъ вет­вей, прохладною тѣнью праздность мою вспокоивающія, такъ что и

мнв можно сказать съ Мароновымъ пастухомъ:..... Deus nobis haec

otia fecit. Высокомилостивый Государь!

Вашего Высокородія всепокорнѣишій и многодолжен, слуга студентъ Григорій Сковорода.

***

Ты кто еси? И рече имъ Іисусъ: Начатокъ. Евангеліе Іоанна глава 8.

***

Испытайте писаній.... Та суть свидетельствующая о мне. Еванг. Іоанна глава 5.

*

Слово къ Богу. А te principium tibi desinat. Virgil. Ecl. то есть, Ты и отъ Тебе начало исходить: къ Тебе жъ оно и конецъ свой приводить.

ПРЕДДВѢРІЕ или КРИЛЬЦО. Басня.

Пустыннинь и другъ его.

Пустыняикъ обиталъ въ глубокомъ уединеніи. Онъ каждый день при восхожденіи солнца всходилъ въ пространный вертоградъ. Вь вертограде жила прекрасная и черезъ чуръ смирная птица. Онъ лю­бопытно взиралъ на чудныя свойства оныя птицы, веселился, ловилъ и темъ нечувствительно цровождалъ время. Птица, нарочно близко садясь, куражила ловлю его, и казалась тысячу разъ быть въ рукахъ, но не могъ ее никогда поймать. Не тужи о семъ, другъ мой, сказала птица, что поймать не можешъ. Ты станешь векъ меня ловить на то, чтобы никогда не уловить, а только забавляться. Когда то при­ходить къ нему другъ его. По привитаніи завелась дружеская беседа. Скажи мне, спрашиваетъ гость, чемъ ты въ дремучей твоей пустыне забавляешся? Я бы въ ней умеръ отъ скуки.... Но пустынникъ: скажи, де, ты прежде, что тебе веселить въ общежительстве? Я бы въ немъ умеръ отъ грусти.... Моихъ забавь три родника, гость отвечааъ. ій

450

Оказываю по силѣ домашнимъ моимъ и чужимъ благодѣянія. 2й) Хорошое благосостояніе здравія. 3й) Пріятность дружескаго общежительства.... А я, сказалъ пустыниикъ, имѣю двfc забавы: птицу и начало. Я птицу всегда ловлю, но никогда не могу ее поймать. Я имѣю шелковыхъ тысячу и одинъ фигурныхъ узловъ, ищу въ нихъ начала и никогда развязать не могу...

Мнѣ твои забавы, говоритъ гость, кажутся дѣтскими... Но есть ли они невинны и тебе веселить сродны, я тебѣ прощаю. И оставилъ друга съ забавнымъ его началомъ.

ПРЕДѢЛЪ I. Обращение притчи нъ Богу или нъ Вѣчности.

Божественные мистагоги или тайноводители приписываютъ начало единственно точію Богу. Да оно и есть такъ точно, если осмотрвться. Начало точное есть то, что прежде себе ничего не имѣло. А какъ вся тварь родится и ищезаетъ, такъ конечно нѣчтось прежде ея было и послѣ ея остается. И такъ, ничто началомъ и концемъ быть не мо­жетъ. Начало и конецъ есть тоже, что Богъ или Вѣчность. Ничего нѣтъ ни прежде Ея, ни послѣ Ея. Все въ неограниченныхъ своихъ нвдрахъ вмѣщаетъ. И не ей чтолибо, но она всему началомъ и концемъ. На­чало и конецъ есть по мнЬнію ихъ тоже. И точно такъ есть, если разсудить. Вѣчность не начинаемое свое и послѣ всего остающееся про­странство даже до того простираетъ, чтобъ ей и предварять всенавсе. Въ ней такъ, какъ въ колцѣ. Первая и послѣдняя точка есть таже и гдѣ началось, тамъ же и кончилось. Въ самыхъ тваряхъ сіе можно примѣтить, что тогда жъ, когда согниваетъ старое на нивѣ зерно, выходить изъ него новая зелень и согнитіе ста­раго есть рожденіемъ новаго, дабы, гдѣ паденіе, тутъ же при­сутствовало и возобновленіе, свидѣтельствующее о премудромъ Ея и всесохраняющемъ міростроительствѣ. Во всякихъ же веществахъ для любопытнаго зрителя премилосердная сія мати, почти осязаемая, но не понимаемая, подобна смирной, но не уловляемой птицъ. Сіе прав­дивое начало вездѣ живетъ. Посему оно не часть и не состоитъ изъ частей, но цѣлое и твердое, затѣмъ и не разоряемое, съ мѣста на мѣсто не преходящее, но единое, безмѣрное и надежное. А какъ везлѣ, такъ и всегда есть. Все предворяетъ и заключаетъ, само не предворяемое, ни заключаемое. Симъ началомъ благословляется Асиръ, сынъ Іяковлевъ. Покрыетъ тя Божіе начало.

Прозрввшій сквозь мракъ сіе начало назывался у еврей пророкомъ, назывался и священникомъ, то есть святое видящимъ и пока­

451

зующимъ, а черезъ то, людскимъ освятителемъ. Индѣ такіе называлися маги или волхвы, индѣ халдеи, гимнософисты, у еллинъ іереи, софы, философи, іерофанты и протчая. Определяемые жъ въ сію науку увольнялись всѣхъ житейскихъ дѣлъ. Сіе значило посвятиться Богу. Тогда они въ натурѣ и въ книгахъ вольно искали начала.

Землемѣры во всѣхъ своихъ фигурахъ восходятъ къ источнику, находятъ центръ и начало. А если кто чистосердечный охотникъ, мо­жетъ въ нѣкоторыхъ веществахъ примечать тончайшій дивнаго сего начала лучъ, каковъ испущаетъ во мракъ утренняя заря. Взглянемъ, напримѣръ, на рыбу, названную у римлянъ (Remora), сирѣчь, удержаніе. Она, прильнувши къ брюху корабля, самое быстрвйшее удерживаетъ его стремленіе. Поколь смотришъ на рыбу, не чувствуетъ душа никакова вкуса. А когда проницать окомъ въ утаенное въ не­большой рыбѣ Божіе начало, тогда сердце находитъ сладость сота, найденнаго во львѣ Сампсономъ. Гортань ею сладость и весь яселаніе. Безмъстное и нестаточное дѣло, дабы рыба, одною тлѣнныя своея природы грязью, могла препобѣдить и обуздать быстроту столь ужасныя машины, если бы въ тленной ея тмѣ не закрывался начальникъ тотъ: положи тму закровь свой. Сей есть родникъ антипаѳіи и симпаѳіи. Взглянемъ на землю и на около небесъ находящеесь. Мѣлочный звѣрочокъ мышь, вкравшаясь за дорожнымъ припасомъ въ коляску, ба­шенную рысть самыхъ буйныхъ лошаковъ приводить въ слабость и истомленіе. Взглянь на слабосильнаго звѣрка на человѣка. Онъ водить медвѣди и слоны. Взглянь на маленькую компасную коробочку и на малую часть корабля—на его руль. Онъ править теченіе, а тая ука­зываетъ путь. Маленькая искра разоряетъ городскія стѣны. Изъ крошечнаго зерна выходить толикая яблонь. Легенькій воздушный шумъ есть испущенное изъ устъ слово, но оно часто или смертно уязвляетъ, или въ куражъ приводить и оживляетъ душу. Малая птица пѣтухъ пугаетъ льва, а мышь слона. Не видная пружина въ составѣ движетъ всю часовую машину. Не осязаемая въ цыркулѣ точка источникомъ есть всвхъ фигуръ и машинь. Десятофунтная машинка ворочаетъ сто пудную тяжесть. Соломяный крутѣнь разбиваетъ кремень. Нич­тожная гражданскихъ законовъ бумажка содержитъ гражданство въ тишинв. Отцовская старость владѣетъ жестоковыйными рабами и буй­ными сынами. Слабаго здоровья государь управляетъ безсловесную свирѣпость народную.

Все сіе по плоти ничтоже есть, но по сокровенному въ себѣ естеству сильное. Духъ животворить. Сіе чудное начало—въ немо­

ПРЕДѢЛЪ П. Въ вещахъ можно примѣтить вѣчность.

452

щахъ сила, въ тлѣни нетлѣніе, а въ мѣлочи есть величіе. Оно на­чиная кончитъ, а конча начинаетъ, рождая погубляетъ, погубляя рождаетъ, противнымъ врачуя противное и враждебнымъ премудро споспѣшествуя враждебному, какъ свидътельствуетъ острое философскихъ учениковъ реченіе: unius interitus est alterius generatio. Одной вещи гибель рождаетъ тварь другую.

ПРЕДѢЛЪ III.

Начало во всѣхъ системахъ мірскихъ умозрится и всю тлѣнь канъ одежду носить. Оно есть міръ первородный.

Взглянемъ теперь на всемірный міръ сей, какъ на увеселительный домъ Вѣчнаго, какъ на прекрасный рай изъ безщетныхъ вертоградовъ, будьто вѣнецъ изъ вѣночковъ или машинище изъ машинокъ соста­вленный, ни мѣстомъ, ни временемъ не ограниченный. А я вижу въ немъ единое начало, такъ какъ единъ центръ и единъ умный цыркулъ во множестве ихъ. Но когда сіе начало и сей центръ есть вездѣ, а окружія его нигдѣ нѣтъ, тогда вижу, въ семъ цѣломъ мірѣ два міра, единъ міръ составляющіе міръ,—видный и невидный, живый и мерт­вый, цѣлый и сокрушаемый; сей—риза, а тотъ тѣло, сей тѣнь, а тотъ древо, сей вещество, а тотъ Ипостась, сирѣчь, основаніе, содер­жащее вещественную грязь, такъ какъ рисунокъ держитъ свою краску. Итакъ, міръ въ мірѣ есть то вѣчность въ тлѣни, жизнь въ смерти, востаніе во снв, свѣтъ во тмв, во лжи истина, въ плачѣ радость, въ отчаяніи надежда. Въ семъ мѣстѣ встрѣчается со мною любомудрое слово Платоново въ такой силѣ: подлость не почитаетъ за сущую точность—nisi quod ярі$ teneat, сирѣчь, крѳмѣ одно тое, что въ кулакъ схватить можетъ, а въ кулакъ схватить можно одно осязаемое. Естли жъ мнѣ скажешь, что внѣшній міръ сей въ какихъ то мвстахъ и временахъ кончится, имѣя положенный себѣ предѣлъ, и я скажу, что кончится, сирвчь, начинается. Видишъ, что одного мѣста граница есть она же и дверь, открывающая поле новыхъ пространностей. И тогда жъ зачинается цыпліонокъ, когда портится яйцо. И такъ всегда все идетъ въ безконечность. Вся испольняющее начало и міръ сей находясь гвнью его, границъ не имветъ. Онъ всегда и вездѣ при своемъ началѣ, какъ тѣнь при яблонѣ. Въ томъ только разнь, что древо жизни стоить и пребываетъ, а тѣнь умаляется, то преходить, то родится, то ищезаетъ и есть ничто. Materia aeterna........

СТИХОТВОРЕНІЯ.

X Садъ божѳствѳнныхъ пѣснѳй, прозябшій изъ зѳрнъ

свящѳннаго писанія.

ПѢСНЬ 1я.

Сложенна 1757 лѣта въ сію силу: блаженны непорочны вь путь ходящіи вь законѣ Господнемъ.

Боится народъ сойти гнить во гробъ,

Чтобъ не былъ послѣ участный,

Гдѣ горитъ огнь не угасный;

А смерть есть святая, кончитъ наша злая,

Изводитъ злой войны въ покой. О смерть сія свята! Не боится совѣсть чиста ниже перуна огниста, ни! Сей огнемъ адскимъ не жжется, Сему жизнь райска живется.

О грвхъто смерть родитъ, живу смерть наводитъ,

Изъ смерти адъ; душу жжетъ гладъ. О смерть сія люта! Блаженъ, о блаженъ, кто. съ самыхъ пеленъ Посвятилъ себе Христови, День, ночь мыслитъ въ его словѣ, Взявъ иго благое и бремя легкое, Къ сему обыкъ, къ сему навыкъ.

О жребій сей святый!

453

Кто сея отвфдалъ сласти, вѣкъ въ мірски

Не можетъ пасти, ни!

Въ наготахъ, въ бідахъ не скучить,

Ни огнь, ни мечь не разлучить;

Все сладость разводить, на сердце не всходить

Развѣ тому, естли кому

Далъ знать искусъ драгій.

Христе жизнь моя, умерый за мя!

Долженъ былъ тебѣ начатки

Лѣтъ моихъдаю остатки.

Сотри сердца камень, зажжи въ немъ твой пламень, Да смерть страстямъ и злымъ сластямъ Живу тебѣ мой свѣтъ. А какъ отъ грѣховъ воскресну, какъ одвну плоть небесну, Ты въ мнѣ, я въ тебѣ вселюся, Сладости той насыщуся, Съ тобою въ бесѣдѣ, съ тобою въ совътв, Какъ дня заходъ, какъ утра всходъ.

О! се златыхъ вѣкъ лѣтъ!

ПѢСНЬ 2я.

Изъ сего зерна: по землѣ ходяще, обращеніе имамы на нгбесѣхь.

Оставь, о духъ мой, вскорѣ всѣ земныи мъхта!

Взойди, духъ мой, на горы, гдѣ правда живетъ свята,

Гдѣ покой, тишина отъ вѣчныхъ царствуетъ лѣтъ,

Гді блещитъ та страна, въ коей не приступный свътъ.

* * *

Оставь земны печали и суетность мірскихъ дѣлъ!

Будь чисть, хоть на часъ малый, дабы ты выспрь возлетѣль,

Гдѣ Іаковль Господь, гдѣ не вечерня заря,

Гдѣ весь ангелскій родъ лице его выну зрятъ.

Се силоамски воды! Омый скверну отъ очесъ,

Омый всѣ членовъ роды, дабы возлетѣть до небесъ,

Ибо сердцемъ не чистъ не можетъ Бога узрѣть,

И нелзя до сихъ мѣстъ земленному долетѣть.

* * *

Душа наша гѣлеснымъ не можетъ довольна быть; Она только небеснымъ горитъ скуку насытить. Какъ потокъ къ морю скоръ, такъ сталь къ магниту прядетъ, Пламень дрожитъ до горъ, такъ духъ нашъ къ Богу взоръ

рветъ.

454

Кинь весь міръ сей прескверный: онъто въ точь есть

темный адъ.

Пусть летитъ невѣжъ врагъ черный; ты въ горный возвы

сись градъ,

И, по землѣ ходя, вселися на небесахъ, Какъ учитъ Павелъ тя въ своихъ чистыхъ словесахъ.

Спѣши жь во вѣчну радость крильми умными отсель. Ты тамъ обновишь радость, какъ быстропарный орелъ. О треблаженна стать всего паче словесе!— Кто въ свой умъ можетъ взять, развѣ сшедый съ небесе?

ПѢСНЬ 3я.

Изъ сего сѣмени: прорасти земля бнліе травное, сирѣчь, кости твоя прозябнуть яко

трава и разботпють. Исаіа.

Весна люба, ахъ, пришла! зима люта, ахъ, пройшла! Уже сады расцвѣли и соловьевъ навели.

Ахъ ты печаль! прочь отсель! Не безобразь красныхъ селъ. Бѣжи себѣ въ болота, въ подземный ворота!

* * *

Бѣжи себѣ прочъ во адъ! не для тебе рай и садъ. Душа моя процвѣла и радостей навела.

«

Щастливъ тотъ и безъ утѣхъ, кто побѣдилъ смертный грѣхъ. Душа его—Божій градъ, душа его—Божій садъ.

Всегда сей садъ даетъ цвѣты, всегда сей садъ даетъ плоды, Всегда весною тамъ цвѣтетъ, и листъ его не падетъ.

О Боже мой, ты мнѣ—градъ! О Боже мой, ты мнѣ—садъ! Невинность мнѣто цвѣгы, любовь и миръто плоды.

»

Душа моя есть верба, а ты еси ей вода.

Питай мене въ сей водѣ, утѣшь мене въ сей бѣдѣ

* * *

Я ничего не боюсь; однихъ грѣховъ я страшусь.

Убій во мнѣ всякій грѣхъ: се—ключъ моихъ всѣхъ утѣхъ!

455

ПѢСНЬ 4я.

Рождеству Христову изъ сего зерна: сь нами Богь, разумейте лзыцы, сирѣчь, помаза насъ Боіъ духомъ; посла Духа Сына своею въ сердца наша.

Ангелы снижайтеся, ко землѣ сближайтеся,

Господь бо, сотворшій вѣки, живетъ нынѣ съ человѣки.

Станьте съ хоромъ вси соборомъ.

Веселитеся, яко съ нами Богъ.

* * * * * *

Се часъ исполняется! Се сынъ посылается!

Се лѣта пришла кончина! Се Богъ посылаетъ сына.

День приходитъ. Двва родитъ.

Веселитеся, яко съ нами Богъ!

Обѣщанъ пророками, отчими нароками,

Рѣшитъ въ послѣдня лѣта печать новаго завѣта;

Духъ свободы внутрь насъ родитъ.

Веселитеся, яко съ нами Богъ; * * *

Даніиловъ каменю! Изъ купины пламеню!

Не сѣченный отпадаешъ! Огнь сѣна не попаляешъ!

Се нашъ камень! се нашъ пламень!

Веселитеся, яко съ нами Богъ!

* * * * * *

Расти жъ благодатію, новый нашъ ходатаю!

Расти, да возможешъ стати, да попалишь супостаты,

Да, вселенну, зря спасенну,

Веселимся вси, яко съ нами Богъ.

* * *

Мы жъ тебѣ рожденному, гостеви блаженному, Сердца всѣхъ насъ отверзаемъ, въ душевный домъ при

зываемъ,

ГГѢснь снввая, восклицая Веселяшеся, яко съ нами Богъ.

ПѢСНЬ 5я.

Рождеству Христову изъ сего зерна: роди сына своего первенца и повить ею и положи ею въ лслѣхъ.

Тайна странна и преславна!

Се—вертепъ вмѣсто небесъ!

Дѣва—херувимовъ главна

И престоломъ вышнимъ днесь.

А вмѣщенъ тотъ въ яслѣхъ полно,

Коего есть не довольно

Вмѣстить и небо небесъ.

О блаженны тіи очи, Что на сію тайну зрятъ, Коихъ въ злой мірской полночи Привела къ Богу заря. Ангелскій умъ тайну видитъ, А плотскій мужъ ) ненавидитъ,

Та бо всѣмъ имъ буйство есть.

* * *

Мы же секретъ сей небесный Всегорящимъ сердцемъ чтимъ И, хоть какъ скотъ безсловесный, Изъ подъ Христа свно ядимъ, Поколь, въ мужа совершенна Взросши, возможемъ блаженна Самаго Бога вкусить.

ПѢСНЬ 6я.

Вт конеаъ сего: испусти змій за женою изъ устъ своихъ воду, якорѣку, даю въ рѣцѣ потопитъ. Той сотретъ тебѣ главу.

Вонми, небо и земля, нынѣ ужаснися! Море, безднами всѣми согласно двигнися! И ты быстротекущій возратися, Іордане, Прійди скоро крестити Христа, Іоанне!

Краснозрачныя лъха стези оттворите,

Предитечу Іоанна ко Христу пустите.

Земныи же языци купно съ нами всѣ ликуйте,

Ангелскія хоры вси въ небѣ торжествуйте!

Снійде Спасъ во Іорданъ, ста въ его глубинѣ,

Се снійде нань и Духъ святъ въ видѣ голубинѣ.

Сей есть сынъ мой возлюбленный, отецъ изъ облакъ въщаше;

Сей Мессія обновитъ естество все ваше.

* * *

Освяти струи и намъ, змію сотри главу,

Духа твоего, Христе, росу даждь и славу,

Да не потопитъ насъ змій, и мы всѣ отъ земна края

Да почити полешемъ до твоего рая.

457

ПѢСНЬ 7я.

Воскресенію Христову изъ сего зерна: единонадесятъ ученицы идоша вь Галилею на юру, аможе повелгъ имъ Іисусъ. Пасха!

Кто ли мене разлучитъ отъ любви твоей?

Можетъ ли мнѣ наскучить дивный пламень сей?

Пусть весь міръ отбѣжитъ!

Я буду въ тебѣ жить, о Іисусе!

***

Веди мене съ тобою въ горній путь на крестъ;

Радъ я жить надъ горою, брошу долню персть.

Смерть твоя—мнѣ животъ,

Желчь твоя—сластей родъ, о Іисусе!

* * * * * *

Язвы твои суровы—то моя печать,

Вѣнецъ мнѣ твой терновый—славы благодать,

Твой сей поносный крестъ—

Се мнѣ хвала и честь, о Іисусе!

* * *

Зерно пшенично въ нивахъ естли согніетъ, Внѣшность естли нежива, новъ плодъ внутрь цвѣтетъ. За одинъ старый класъ

Въ грядущій лѣтній часъ сторичный дастъ плодъ.

Сраспни мое ты тѣло, спригвозди на крестъ;

Пусть буду зъ внѣ не цѣлой, дабы внутрь воскресъ.

Пусть внбшный мой изсхнетъ,

Да новый внутрь цвѣтетъ; се смерть животна.

* * *

О новый мой Адаме! О краснѣйшій сынъ! О всегосвѣтный сраме! О буйства Афинъ! Подъ буйствомъ твоимъ свѣтъ,

Подъ смертью—жизнь безъ лѣтъ. Коль темный закровъ! ПъСНЬ 8я.

Воскресенію Христову. Изъ сего зерна: о! о! бѣжите на юры! Захарія. Востани спяй! Покой дастъ Боіъ на юрѣ сей. Исаіа.

Объяли вкругъ мя раны смертоносны; . Адовы бѣды обойшли несносны! Найде страхъ и тма. Ахъ година люта!

Злая минута! Бодетъ утробу тернъ болѣзни твердый; Скорбна душа мнѣ, скорбна даже къ смерти.

457

Ахъ кто мя отъ сего часа избавить?

Кто мя исправить? Такъ. африканскій страждетъ елень скорый; Онъ птицъ быстрѣе пить спѣшитъ на горы, А жажда жжетъ внутрь, насыщена гадомъ

И всякимъ ядомъ. Я на Голгофу поскорю поспѣю; Тамъ виситъ врачъ мой межъ двою злодѣю. Се Іоаннъ здѣ при крестѣ рыдаетъ,

Крестъ лобызаетъ. О Іисусе! о моя отрадо! Здѣ ли живеши? О страдальцевъ радость! Даждь спасительну мнѣ цѣльбу въ сей страсти.

Не даждь вѣкъ пасти.

ПѢСНЬ 9я.

Святому Духу. Изъ сего: Духъ твой благій наставить мя на землю праву. Снизшедъ языки слія. Разіласная возшумѣ.

Голова всяка свой имѣетъ смыслъ;

Сердцу всякому своя любовь,

И не однака всѣмъ живущимъ мысль.

Тотъ овецъ любитъ, а тотъ козловъ;

Такъ и мнѣ вольность одна есть нравна

И безпечальный, препростый путь,

Се—моя мfcpa въ житіи главна;

Весь окончится мой циркулъ тутъ.

Ты, святый Боже и вѣковъ творецъ,

Утверди сіе, что самъ создалъ.

При тебѣ можетъ все въ благій конецъ

Такъ попасти, какъ къ магниту сталь.

Аще жъ не право зритъ мое око,

Ты мене, отче, настави здѣсь;

Ты людскихъ видишъ, сидяй высоко,

Разныхъ толь мнѣній безщетну смѣсь.

* * *

Тотъ на восточный, сей на вечерній край Плыветъ по щастье со всѣхъ вѣтрилъ, Иной въ полночной странѣ видитъ рай, Иной на полдень путь свой открылъ. Одинъ говоритъ: вотъ, ктотѳ косить! А другій спорить: се ктось стрижеть,

458

А сей (у воза пять колъ) голоситъ.

Скажи: кій бѣсъ намъ въ прахъ мысль свчетъ?

П ѣ С Н Ь Юя 1).

Изъ сего зерна: блаженъ мужъ, иже въ премудрости умретъ и иже въ разумѣ сооемь

поучается святынѣ. Сирахъ.

Всякому городу нравъ и права; Всяка имѣетъ свой умъ голова; Всякому сердцу своя .есть любовь, Всякому горлу свой есть вкусъ каковъ. А мнъ одна только въ свътъ дума, А мнв одно только нейдетъ съ ума.

Петръ ) для чиновъ углы панскіи треть. Федька купецъ при аршинѣ все лжетъ. Тотъ строить домъ свой на новый манеръ. Тотъ все въ процентахъ: пожалуй повѣрь! А мнѣ одна только въ свътѣ дума, А мнѣ одно только нейдетъ съ ума.

Тотъ непрестанно стягаетъ грунта.

Сей иностранны 8) заводить скота.

Тѣ ) формируютъ на ловлю собакъ,

Сихъ шумитъ домъ отъ гостей, какъ кабакъ,

А мне одна только въ свѣтѣ дума,

А мнѣ одно только нейдетъ съ ума.

Строитъ ) на свой тонъ юриста в) права. Съ диспутъ студенту трещитъ голова. Тѣхъ безпокоитъ Венеринъ амуръ. Всякому голову мучитъ свой дуръ. А мне одна только въ свътѣ дума, Какъ бы умерти мнѣ не безъ ума.

Тотъ панегирикъ сплетаетъ со лжей, Лѣкарь въ подрядъ ставитъ мертвыхъ людей,

) Solum curo feliciter mori. г) Сватъ.

267

Сей образы жировыхъ чтетъ тузовъ,

Степка бѣжитъ какъ на сватьбу въ позовъ.

* * *

Смерте страшна! замашная косо!

Ты не щадишъ и царскихъ ) волосовъ,

Ты не глядишь, гдѣ мужикъ, а гдѣ царь—

Все жерешъ 2) такъ, какъ солому пожаръ.

Кто жъ на ея плюетъ острую сталь?

Тотъ, чія 3) совѣсть, какъ чистый хрусталь.

П ѣ С Н Ь 11я.

Въ конецъ сего: бездна бездну призываешь, сирѣчь, въ законѣ Господни воля ею. Далъ бы ти воду живу, волѣ волю и безднѣ твоей бездну мою.

Нелзя бездны окіана горстью персти забросать, Нелзя огненнаго стана скудной каплѣ прохлаждать. Возможетъ ли въ темной яскинѣ гулять орелъ, Такъ какъ въ поднебесный край вылетитъ онъ отсель,

Такъ не будетъ сыть плотскимъ духъ. Бездна духъ есть въ человѣцѣ, водъ всѣхъ ширшій и небесъ. Не насытишь тѣмъ во вѣки, что плѣняетъ зракъ очесъ. Отсюдуто скука, внутрь скрежетъ, тоска, печаль, Отсюду несытость, изъ капли жаръ горшій всталъ.

Знай: не будеть сыть плотскимъ духъ. О роде плотскій! невѣжды! доколfe ты тяжкосердъ? Возведи сердечны вѣжды! Взглянь выспрь на небесну твердь. Чему ты не ищешь знать, чтото зовется Богъ? Чему не толчешь, чтобъ увидѣть его ты могъ?

Бездна бездну удовлитъ вдругъ.

П ѣ С Н Ь 12я.

Изъ сего зерна: блаженны нищи духомъ, сіесть, премудрость книжника во блаювременіи празднества и, умаляяйся въ дѣяніяхъ своихъ, упремудрится. (Сирахъ). Упраэднитесл и

разумейте...

1. Не пойду въ городъ богатый. Я буду на поляхъ жить. Буду вѣкъ мой коротати, гдѣ тихо время бѣжитъ.

О дубрава! о зелена! о мати моя родна!

Въ тебfc жизнь увеселенна, въ тебѣ покой, тишина.

2. Города славны, высоки на море печалей пхнуть.

) Ничіихъ.

459

Ворота красны, широки въ неволю горьку ведутъ.

О дуброва! о зелена! и прочая.

268

3. Не хочу вздить на море, не хочу красныхъ одежъ: Подъ сими крыется горе, печали, страхъ, и мятежъ. О дубрава! и прочая.

4. Не хочу за барабаномъ ити плѣнять городовъ.

Не хочу и штатскимъ саномъ пугать мѣлочныхъ чиновъ.

О дуброва! и прочая.

* * * « * * *

5. Не хочу и наукъ новыхъ кромѣ здраваго ума,

Кромѣ умностей Христовыхъ, въ коихъ сладостна душа.

О дуброва! и прочая.

«

* * *

6. Ни чего я не желатель кромѣ хлѣба да воды. Нищета мнѣ есть пріятель; давно мы съ нею сваты. О дубрава! и прочая.

7. Со всъхъ имѣній гЬлесныхъ покой да воля свята, Кромfe вечностей небесныхъ—одна се мнв жизнь свята. О дуброва! и прочая.

* * *

8. А естли до сихъ угодій и грвхъ еще побѣдить, То не знаю, сей выгоды возможетъ ли чутче быть. О дуброва! и прочая.

* * *

9. Здравствуй, мой милый покою! во вѣки ты будешъ мой. Добро мнѣ быти съ тобою: ты мой вѣкъ будь, а я твой. О дуброва! о свобода! въ тебв я началъ мудръть;

До тебе моя природа, въ тебѣ хощу и умрѣть.

П ѣ С Н Ь 13я )

Изъ сего: иэыдите отъ среды ихъ... Прійди, брате мой, водворимся на сглчъ. Тамо роди тя мати твоя (Пѣснь пѣсней).

Ахъ поля, поля зелены, Поля цвѣтами распещрены! Ахъ, долины, яры, Круглы могилы, бугры!

1) О fortunatos nimiura bona si sua norint agricolas! Virg. 2, Georg. Vers. 458.

460

Ахъ, вы, водъ потоки чисты!

Ахъ, вы берега трависты!

Ахъ, ваши волоса, вы кудрявые лѣса! * * *

Жайворонокъ межъ полями, Соловейко межъ садами;

Тотъ выспрь летя сверчитъ, ) а сей на вѣгвахъ сви

ститъ а).

А когда взойшла денница,

Свищетъ въ той часъ всяка птица

Музыкою воздухъ растворенный шумитъ вкругъ. * * *

* * * * * *

Только солнце выникаетъ, Пастухъ овцы выганяетъ

И на свою свирѣль выдаетъ дрожливой трель.

Пропадайте думы трудны, Города премноголюдны!

А я съ хлѣба кускомъ умру на мѣсгв такомъ. ПѢСНЬ 14я.

Древняя малороссійска о суетѣ и лести мірской въ сей силѣ: на стражи моей стану и взыду на камень. Аввакумъ (обновлений въ 1782 лѣтѣ).

1.

Коликая слава нынѣ? Зри на буйность въ сей годинѣ! О Израиль! гидры звѣря 8) Коль велика въ ономъ мѣра, нужно разумѣти. 2.

Нынѣ—скипетръ и булава, Утро вставши—худа слава, Сердце пробождаетъ сквозѣ; Руцѣ связанны и нозѣ. Какъ избегнуть сѣти? 3.

Днесь піяна скачетъ воля, Утро вставши тщетна доля.

) Свирчитъ.

2) На голляхъ ляшитъ.

270

О Израиль! Водна звѣря

Камо цѣль ведетъ и мѣра? Нужно что прозрѣти. 4.

Сиренъ лестный окіана ) Сладкимъ гласомъ обаянна. Бѣдная душа на пути

Хощетъ на всегда уснути, недоплывши брега. 5.

Плоть! Міръ! О не сытый аде! Все тебъ ядь, всѣмъ ты ядъ! День, нощь челюстьми зѣваетъ, Все безъ взгляду поглощаетъ. Кто избѣжитъ съти? 6.

Се пучина всѣхъ есть жруща! Се есть челюсть всѣхъ ядуща! О Израиль! Кита звѣря 2) .

Се тебѣ толкъ, мъть и мѣра, плоть не насыщаетъ. 7.

Ахъ простри бодро вѣтрила И ума твоего крила, Пловущи по бурномъ морю, 8) Возведи зішицы въ гору, да путь иотечетъ правъ. 8.

Лучше жити во пустынв, Затворившись во яскинѣ, Пребывать въ мѣстахъ безвѣстныхъ И не слышать гласовъ лестныхъ. 9.

Будь ты мнѣ Ираклій тщивый, Будь Іона прозорливый,

) Сирень, еллински, SetpVjv, сирѣчь, путо, оковы. Сей уродъ прекраснымъ лицемъ и сладчайшимъ гласомъ привлекаетъ къ себѣ и сонъ наводить мореплавателямъ. Здѣсь они забывъ путь свой и презрѣвъ гавань и отечество, разбиваютъ на потопшая камни корабли.

2) Китъ, значитъ страсть. Что есть страсть? Есть то же, что смертный грвхъ. Но что есть грѣхъ? Грѣхъ есть мучительная воля. Она то есть сребролюбіе, често любіе, сластолюбіе. Сіято гидра и китъ пожираетъ и мучитъ на морѣ міра сего всѣхъ. Онажето есть и адъ. Блаженъ, кто нѣсть рабъ сему трегубому языку. Помяни 7 грѣховъ, сіе есть, 7 мучительныхъ мыслей,—и увѣси гидру. Не вѣсили, яко мысль есть зерно и глава дѣлу? Омерзишася въ начинаніихъ своихъ.

3) Житіе наше есть море, тѣлишко, лоточка. Мысли есть вѣяніе вѣтровъ. Гавань есть блаженство Коль же красна рѣчь сія: ума твоего крила, птица бо есть сердце наше и, аще оно не увязло, можемъ воспѣть и мы: душа наша, яко птица избавися—

461

Главы попали змігаш,

Китовой изъ блевотины выскочить мнѣ на кефу. ) ПѢСНЬ 15я

великой суббогЬ изъ сего зерна: почи Богъ въ день седьмый, аще внійдутъ въ покой мой.

Лежишъ во гробѣ, празднуешь субботу,

По трудахъ тяжкихъ, по кровавомъ поту.

Князь ни коихъ дѣлъ въ тебѣ не имѣетъ, ,

Князь сего міра, что всѣми владѣетъ.

О не слыханны се слѣды!

О новый роде побѣды!

О сыне Давидовъ!

* * *

* * *

Сыне Давидовъ, Лазаря воззвавый

Изъ мудростей земныхъ до небесной славы,

Убій тѣлесну и во мнѣ работу!

Даждь мігѣ съ тобою праздновать субботу,

Даждь мнѣ ходить въ твои слѣды,

Даждь новый родъ сей побѣды,

О сыне Давидовъ!

1) Кифа, правдивѣе же, кефа есть слово еврейское, еллински петра и есть ка­менная гора, польски, скала, она часто кораблямъ бываетъ пристань съ городомъ. Сей есть образъ блаженства, мѣстд злачнаго, гдѣ человѣкъ отъ китовъ, отъ сиренъ и отъ волненій мірскихъ упокоевается По оному: на мѣстѣ глачнѣ всели мя... Сіе имя Кифа даетъ Христосъ Петру верховному. Для чего? Для того что и то, и другое обитаетъ въ сердцѣ, сердце же, а не плоть есть истиннымъ человѣкомъ. Чистое сердце святыня, блаженство, истинный человѣкъ есть тожде. Сего ради всякій христіанинъ, имущій сердце чисто, есть и сынъ голубовъ, и Кифа. Но Петръ святый между всею церковію есть и архи—кифа, и архйбаріона, яко верховный предстоя­тель церкви. Аввакумъ стоить на собственной своей стражѣ: на стражіъ моей стану и вэийду на Кифу, Петръ же и о стадѣ порученномъ и утвержденномъ на немъ бдитъ. Блевотина есть—то не чистое сердце, пѣнящееся и клокочущее, аки мор­скими волнами, похотьми мірскими. Они суть честолюбіе, сребролюбіе, сластолюбіе. Въ то время сердце есть адъ и змій, изблевающій горькія и скверныя оныя воды: волнуются нечестивый и почити не возмогутъ; гробъ отверстъ—гортань ихъ. Вси сіи во святомъ писмѣ не только китами и зміями, но и псомъ, изблевающимъ и на блево­тину возвращающимся и мочащимъ къ стѣнѣ, сіе есть, испущающимъ урину, обра­зуются, рѣки бо сердце ихъ суть урина и вода неключима, раздѣляемая отъ водъ оныхъ: раздѣли Богъ между водою, рѣки отъ чрева его потекутъ воды живыл, отрыгну сердце мое слово благо, вся бо церковь, утвержденная на Кефе, поетъ: Господь пасетъ мл; на водѣ покойнѣ воспита мл, и вси они суть Иракліи оный: лутчгй мужъ долготерпѣливъ, нежели разоряли грады, сіе есть, державу имущій надъ страстьми: сот­ворилъ еси насъ Богъ нашему цари іереи.

462

ПѢСНЬ 16я

О Ведро значить небесную свѣтлость и чистоту воздуха; войшло въ славянскій языкъ изъ еллинскаго; у нихъ свѣтлость воздуха глаголется: то сраТороѵ тоо оораѵой.

въ сію силу: дугу мою полагаю въ облацѣ.

Пройшли облака. Радостна дуга сіяетъ. Пройшла всятоска. Свѣтъ нашъ блистаетъ. Веселіе сердечное есть~"чистый свѣтъ ведра J), Если миновалъ мракъ и шумъ мірскаго вѣтра.

* * *

О прелестный міръ! Ты мнѣ—окіанъ пучина Ты м£акъ, облакъ, вихръ, тоска, кручина. Се радуга прекрасная мнѣ ведро блистаетъ, Сердечная голубочка мнѣ миръ вѣщаетъ.

Прощай, о печаль! прощай, прощай, зла утроба! Я на ноги всталъ, воскресъ отъ гроба. О отрасле Давидовска! Ты брегъ мнѣ и Кифа, Ты радуга, жизнь, ведро мнѣ, свѣгъ, миръ, олива.

ПѢСНЬ 17я. Житейское море, воздвигаемое зря, и проч.

Видя житія сего я горе, Кипящее, какъ Чермное море, Вихромъ скорбей, напастей, бѣдъ, Разслабъ, ужаснулся, поблѣдъ. О горе сущимъ въ немъ!

* * *

* * *

Возвратилъ я бѣдный бѣгъ мой вскорѣ, Чтобъ не скрытись съ фараономъ въ морѣ. Се къ пристани тихой бѣжу И воплемъ плачевнымъ глашу, Воздѣвъ ropfe руцѣ.

* * * * * *

О Христе! не даждь сотлѣть во адѣ! Даждь мнѣ вѣ твоемъ жить небесномъ градѣ, Да не повлечетъ мя въ свой слѣдъ Блудница міръ, сей темный свѣтъ! О милости бездна!

463

ПѢСНЬ 18я.

Господь гордымъ противится, смиреннымъ же даетъ благодать.

Ой ты, птичко жолтобоко, Не клади гнѣзда высоко! Клади на зеленой травкѣ, На молоденькой муравкѣ. Отъ, ястребъ надъ головою Виситъ, хочетъ ухватить, Вашею живетъ онъ кровью Отъ, отъ, кохти онъ острить!

Стоитьяворъ надъ горою, Все киваетъ головою. Буйны вѣтра повѣваютъ, Руки явору ламаютъ. А вербочки шумятъ низко, Волокутъ мене до сна. Тутъ течетъ поточекъ близко; Видно воду ажъ до дна.

На что жъ мнѣ замышляти, Что въ селѣ родила мати? Нехай у тѣхъ мбзокъ рвется, Кто высоко въ гору дмется, А я буду себѣ тихо Коротати милый вѣкъ. Такъ минетъ мене все лихо, Щастливъ буду человѣкъ.

сей конецъ: нѣстъ наша брань къ плоти и крови...; поперши льва и зміл...; воспріймите и мечъ духовный, иже есть глаголъ Божій.

Ахъ ты тоска проклята! о докучлива печаль!

Грызешъ мене измлада, какъ моль платья, какъ ржа сталь.

Ахь ты скука! ахъ ты мука! люта мука!

Гдъ ли пойду, все съ тобою вездъ всякій часъ.

Ты "какъ рыба съ водою, всегда возлѣ насъ.

Ахъ ты скука! ахъ ты мука! люта мука!

Зввряку злу заколешъ, естли возмешъ острый ножъ, А скуки не поборешь, хоть мечъ будетъ и хорошъ.

18

* * *

ПѢСНЬ 19я.

464

Акъ ты скука! ахъ ты мука! люта мука!

Добросердечное слово колетъ сихъ звѣрей;

Оно завсегда готово внутрь твоихъ мыслей.

Ахъ ты скука! ахъ ты мука! люта мука!

* * *

Христе, ты мечъ небесный въ плоти нашея ножнахъ! Услыши вопль нашъ, слезы, пощади насъ въ сихъ звѣряхъі Ахъ ты скука! ахъ ты мука! люта мука! Твой намъ свишше гласъ пресладкій, аще возреветъ, Какъ молнія, полкъ всвхъ гадкихъ звѣрей ражженетъ, Прочь ты скука! прочь ты мука съ дымомъ, съ чадомъ. Сложенна 1758 г. въ степахъ переяславскихъ въ селfc Кавраѣ.

ПѢСНЬ 20я

нареченная сигоръ. Въ семъ маленькомъ, но высокомъ градикѣ пируетъ Лотъ со дшерьми: во градѣ Бош нашею, въ юріъ святѣй ею; уподоблю ею мужу мудру, осно­вавшему храмину свою на каменѣ; кто взыйдетъ на юру Господню}

Кто сердцемъ чистъ и душею,

Не нужна тому броня,

Не нуженъ и шлемъ на шею,

Не нужна ему война.

Непорочность то его броня

И невинность алмазна стѣна,

Щитъ, мечъ и шлемъ ему самъ Богъ.

* * *

О міре! Міръ безсовѣтный!

Надежда твоя въ царяхъ?

Мнишъ, что сей брегъ безнавътный?

Вихрь развветъ сей прахъ.

Непорочность—се тебѣ сигоръ,

И невинность—вотъ небесный дворъ!

Тамъ полещи и тамъ почій!

Сей святъ градъ бомбъ не боится,

Ни клеветничіихъ стрѣлъ

И хитрыхъ минъ не страшится,

Всегда ігѣлъ и не горѣлъ.

Непорочность есть то адамантъ

И невинность есть святый то градъ.

Тамъ полещи и тамъ почій!

* * *

Въ семъ градѣ и враговъ люблятъ, Добро воздая врагамъ,

465

Для другихъ здравіе гублятъ,

Не только добры другимъ,

Гдъ же есть оный толь прекрасный градъ?

Самъ ты градъ, зъ души вонъ выгнавъ ядъ,

Святому духу храмъ и градъ.

ПѢСНЬ 21я

въ конецъ сего: возвѣстими, ею же возлюби душа моя; гдѣ посети, гдѣ почиваеши въ полудни?

Щастіе, гдѣ ты живешъ? Горлицы, скажите! Въ полfe ли овцы пасешъ, голуби взвѣстите!

О щастіе, нашъ ясный свѣтъ,

О щастіе, нашъ красный цвътъ! Ты, мати и домъ, появися, покажися!

Щастіе! ГдѢ ты живешъ? мудрый скажите!

Въ небъ ли ты пиво пьешъ? книжники взвѣстите!

О щастіе, нашъ ясный свѣтъ,

О щастіе, нашъ красный цвѣтъ! Ты, мати и домъ, появися, покажися.

Книжники се все молчатъ, птицы тожъ всв нѣмы, Не говорятъ, гдѣ есть мать, мы же всѣ не ввмы. О щастіе! и прочая.

Щастія нбтъ на землѣ; щастія нѣтъ въ небѣ; Не заключилось въ углѣ; индѣ искать требѣ. О щастіе! и прочая.

Небо, земля и луна, звѣзды всѣ, прощайте! Bcfc вы мнв—гавань дурна, впредъ не ожидайте. О щастіе! и прочая.

Се мой любезный прескоръ скачетъ младый елень, Вышше небесъ, вышше горъ; крынъ мой—чисть, новъ, зеленъ.

О щастіе! Мой свѣтъ ясный!

О щастіе! Мой цвѣтъ красный! Ты, мати и домъ, нынѣ вижу, нынѣ слышу!

* * *

Всѣ я минулъ небеса, негли вдаль обрящу, И преисподняя вся, негли его срящу. О щастіе! и прочая.

* * *

465

Сладость его есть гортань, очи голубины, Весь есть любовь и харранъ, руцѣ кристаллины. О щастіе! и прочая.

Не прикасайся ты мнѣ: абіе мя срящешь,

Не обретай мя извнѣ: абіе обрящешь.

О щастіе! и прочая.

Ахъ! Обрати мнѣ твой взоръ: онъ мя воскриляетъ, Вышше стихій, выше горъ онъ мя оперяетъ. О щастіе! и прочая.

Сядемъ себѣ, брате мой, сядемъ для бесЬды. Сладокъ твой глаголъ живой, чистить мнв всѣ бѣды.

О щастіе! Мой свѣтъ ясный!

О щастіе! Мой цвътъ красный.

Ты, мати и домъ, днесь тя вижу, днесь тя слышу.

»

Въ полдень ты спишъ на горахъ, стадо пасешъ въ кринахъ, Не въ гергесенскихъ поляхъ и не въ ихъ долинахъ. О щастіе! и прочая.

ПѢСНЬ 22я.

Помни послѣднлл твоя и не соірѣшиши. Сирагь. Есть путь, мнлщійсл быти прівь, послѣднял же ею адъ. Притчи.

Распростри вдаль взоръ твой и разумны лучи

И конецъ послъдній поминай.

Всвхъ твоихъ дѣлъ въ кую мѣгь стрѣла улучить?

Наблюдая всвхъ желаній край,

На коихъ вещахъ основалъ ты домъ?

Естли камень, то домъ соблюдетъ.

Естли жъ на пѣскѣ твоихъ стать хоромъ,

Отъ лица земли вихръ размететъ.

* * *

Всяка плоть пѣсокъ есть и мірска вся слава И его вся омерзѣетъ сласть. Возлюби путь ускій, бѣгай обща права; Будь твоя Господь съ Давидомъ часть ). Естли нужно есть вернуться въ Сіонъ 2),

1) Часть мол еси, Господи... Боже сердца моею и часть моя, Боже, во віъкн,..

466

То зачемъ тебѣ въ міръ снисхождать? Путь опасенъ есть во Іерихонъ 1); Живи въ градѣ, иже всѣхъ насъ мать.

* * *

Естли же опустился ты въ сію дорогу, Богъ скорѣе путь да преградить, Ибо знаешъ, что снійшовши въ бездну многу, То умъ въ безднв золъ нашъ не родитъ. О ты, иже все духъ тойжде еси И число твоихъ не скуднеть лътъ, Ты, разбойничи въ насъ духи смѣси! Пусть твоя сокрушитъ буря сѣть!

Изъ сего: изчезоша въ суетѣ дніе... Искупующе время, упразднитеея и уразумѣйте...

О дражайше жизни время!

Коль тебя мы не щадимъ!

Коль такъ, какъ излишне бремя,

Всюду мещемъ, не глядимъ!

Будто прожитый часъ возвратится назадъ,

Будто рвки до своихъ повернутся ключей,

Будто въ нашихъ рукахъ лътъ до прибавки взять,

Будто нашъ зъ безчисленныхъ составленный вѣкъ дней.

Для чего жъ мы жить желаемъ, Лътъ на свътв восемъ—сотъ, Ежели мы ихъ теряемъ На всякій бездѣлицъ родъ!

Лутче часъ честно жить, нежъ скверно цѣлый день, Лутче одинъ день святъ отъ безбожнаго года, Лутче одинъ годъ чисть, нежъ десятокъ сквернень, Лутче въ ползв десять лѣтъ, нежъ весь вѣкъ безъ плода.

) Іерихонъ градъ есть образъ суетнаго міра сего и лестнаго; онъ широкій, сирѣчь, роскошныиъ путемъ водить юныхъ въ разбойники, сіесть, въ челюсти зміины и гидрыны, въ смертныя грѣхи. Quaenam maxima peccatoribus poena? Ipsura peccatum. Ничто же есть злѣе грѣха, и жала убо его ничто же ни въ семъ, ни въ оноиъ вѣцѣ мучительнее. Жало смерти гргъхъ. Грѣхопаденіе кто разумѣетъ? Блаженъ той единъ, кто разумѣетъ. Блаженъ мужъ иже на пути грпшныхъ не ста. Открий они мои....

ПѢСНЬ 23я.

* * *

Брось, любезный другъ, бездѣлья, Пресвчи толикій вредъ,

467

Сей моментъ пріймись до дѣла: Вотъ, вотъ, время уплыветъ! Не наше то уже, что пройшло мимо насъ, Не наше то, что породить будуща пора, Днешній день только нашъ, а неутренній часъ. Не знаемъ, что принесетъ вечерняя заря.

* * *

Естли жъ не умЬешъ жити, Такъ учись фигуры сей! Ахъ! не можетъ всвхъ вмѣстити Разумъ хитрости тоей.

Знаю, что наша жизнь полна суетныхъ вракъ, Знаю, что преглупая тварь въ свѣтѣ человѣкъ, Знаю, что чѣмъ живетъ, тѣмъ горшій онъ дуракъ, Знаю, что слѣпъ тотъ, кто закладаетъ себѣ вѣкъ. Rogatus quidam phtiosophus, quid esset pretiosissimum, respondit: tempus.

ПѢСНЬ 24я.

Римскаго пророка Горатія, претолкованна малоросссійскимъ діалектомъ въ 1765 годѣ Она начинается такъ: otiura divos rogat in patenti и пр. Содержитъ же благое наставленіе къ спокойной жизни.

О покою нашъ небесный! Гдѣ ты скрылся съ нашихъ глазъ?

Ты намъ обще всвмъ любезный, въ разный путь разбилъ ты насъ.

* * *

За тобою то вѣтрила простираютъ въ корабляхъ,

Чтобъ могли тебе тѣ крила по чужихъ сыскать странахъ.

За тобою маршируютъ, разоряютъ города,

Цвлый вѣкъ бомбандируютъ, но достанутъ ли когда?

Кажется, живутъ печали по великихъ болынъ домахъ; Большъ спокоенъ домикъ малый, естли въ нужныхъ сыть вещахъ.

.

Ахъ ничемъ мы недовольны: се источникъ всѣхъ скорбей!

Разныхъ умъ затѣевъ полный—вотъ источникъ мятежей!

* * *

Поудержмо духъ несытый! Полно мучить краткій вѣкъ!

Что ль намъ дасть край знаменитый? Будешь тоже человѣкъ.

* * *

Вить печаль вездв летаетъ, по землѣ и по водѣ,

Сей бѣсъ молній всѣхъ быстряе, можетъ насъ сыскать вездѣ.

468

Будьмо тѣмъ, что Богъ далъ, рады, разбиваймо скорбь шутя; Полно насъ червямъ снвдати: вить есть чаша всѣмъ людямъ.

* * *

Славны, напримвръ, герои, но побиты на поляхъ.

Долго кто живетъ въ покоѣ, страждетъ въ старыхъ тотъ лѣтахъ.

Васъ Богъ одарилъ грунтами, но вдругъ можетъ то пропасть, А мой жребій съ голяками, но Богъ мудрости далъ часть. JNihU est ab omni parte beatum. Есть чаша всѣмъ людямъ.

ПѢСНЬ ОТХОДНАЯ 25я

отцу Гервасію Якубовичу, отходящему изъ Переяслова въ Бѣлгородъ на архиманд­ритски и судейскій чинъ въ 1758 годѣ, изъ сего зерна: Господь сохранить вхожде­ние твое и исхожденіе твое, не дастъ во смятеніе нош твоел.

Бдешъ, хощешъ насъ оставить? Бдь же веселъ, цѣлый, здравый! Будь тебъ вѣтры погодны, Тихи, жарки, ни холодны; Щастливъ тебfc путь вездв отсель будь!

* * * * * *

Путный исчезнуть страхи;

Спите подорожны прахи;

Скоропослушныи кони

Да несутъ, какъ по долонѣ.

Щастливымъ слвдомъ, какъ гладенькимъ льдомъ!

Облаки прочъ вы невѣрны!

Не лійтесь дожды чрезмѣрны!

Варъ не ожжи полуденный,

Свѣтомъ луны озаренный;

Щастливъ сей путь повсюду въ ночь будь!

Той твои направить ноги,

Кой далъ землю и дороги,

Бодро сидяще высоко

Путь твой хранящее око.

Щастливъ сей отходь благословить входъ.

* * *

Радуйся страна щастлива! Пріймешъ мужа добротлива. Брось завистливые нравы!

468

Вѣренъ его есть познавый. Щастливъ на степень, конецъ на блаженъ.

П ѣ С Н Ь 26я

епископу Іоанну Козловичу, входящему во градъ Переяславъ на п ре столь епископ­ски изъ 1750 года. Изъ сего зерна: тако да просветится свѣтъ вашъ предъ человѣки, яко да видятъ ваша добрая дѣла...

Поспъшай, гостю, поагѣшай, Наши желанія уввнчай! Какъ мусикійскій сличный слухъ Сладостью тѣло и движетъ духъ, Такъ всежеланный твой приходъ Цвлый подвиглъ градъ и весь народъ.

Граде печальный Переяславъ! Часто сиротство твое дознавъ, Измѣну вышняго смотри. Се свѣтлый день тебе озари, По волнамъ твой корабль шалѣлъ, Се въ карабль паки твой кормчій сѣлъ. »

* * *

Онъ путь управитъ до небесъ,

Преднося Христовыхъ сввтъ словесъ.

Въ немъ весь духовный узришъ плодъ,

Какъ въ чистовидныхъ зерцалѣ водъ,

Агнцу послѣдуя Христу,

Кротко очистить нечистоту.

* * *

Онъ и дъѵюмъ, и языкомъ

Исцѣлитъ духъ твой, язвленъ грѣхомъ.

Сколько честнвйшій плоти духъ,

Сколько земнаго небесный кругъ,

Столько душевныхъ врагъ страстей

Превозвышаетъ плотскихъ врачей. * * *

Христе, источникъ благъ святой! Ты духъ на пастыря излій твой. Ты будь ему оригиналъ, Чтобъ на его смотря поступалъ Паствы его всякъ человвкъ И продолжи ему щастливъ вѣкъ.

469

С А R М Е N.

Іп imaginem beatissintae virginis, concipientis Christum, calcantis sphaeram mundi, decrescentem lunam et serpentem cum suo pomo. Haec imago stat in ludo theologico, in urbe Zacharpoli. Formatum hoc carmen anno 1760, cum essem ludi poetici magister.

Picta statecce videsvirgo castissima, cujus

Pomus, anguis, mundus, lunaque sub pedibus. Nempe voluptates carnis pomum illud adumbrat,

Ad quas, ceu serpens, allicit ipsa саго. Errorum vulgi male sani mundus imago est,

At bona fluxa suo nomine luna notat. Quatuor haec vince! et capies in corpore Christum.

Vivere in impuro corde sophia nequit.

МЕЛ ОДІА.

На образъ зачатія Пречистая Богоматери, имущія подъ ногами кругъ міра, умаляю­щуюся луну и змія съ яблокомъ своимъ. Сей образъ стоить въ богословской школѣ въ Харьковѣ. Выображенна сія мелодіа 1760 года; какъ былъ я учителемъ ігіити

Воззри! Се двва стоитъ, чиста ложеснами!

Яблоко, змій, міръ, луна подъ ея ногами. Яблокомъ является плотска сласть безчестна,

Въ кую влечетъ, какъ змій, плоть хитра и прелестна, Кругъ міра образуетъ злу смѣсь мырскихъ мнѣній,

А луна знаменуетъ сѣнь мырскихъ имѣній. Побѣди сія! Христосъ и въ тебѣ вселится.

Будь какъ двва чистъ: мудрость въ сластяхъ не мѣстится.

ПѢСНЬ 27я

Бѣлоградскому епископу Іосафу Миткевичу, посѣщающему вертоградъ духовнаго училища въ Харьков изъ сего зерна: Господи! призри съ небесе и еиждъ, и посѣти виноградъ сей, его же... Плодъ духовный есть—любовь, радость, миръ и пр.

Вышнихъ наукъ саде святый!

Листъ розовый и цвътъ твой красный.

Прійми на тя весенный видъ!

Се возсія день твой благій!

Озарилъ тебе свътъ ясный.

Духъ дыша свышшъ благословитъ. Возвеселися о полкъ древесъ, Болшихъ и маленькихъ всвхъ сонмъ весь!

Пастырю нашъ! Образъ Христовъ Тихъ, благъ, кротокъ, милосердый, Зерцало чистое добротъ!

ческія школы.

470

Красна неси нозfe, готовъ

Миръ благовѣстить намъ твердый.

Призри на сей свяшенъ оплотъ;

Отъ тебе помощи весь онъ ждетъ,

Сердце и руцѣебѣ даетъ.

.

Ты садъ напой, сей святый садъ, Токомъ водъ благочестивыхъ Зъ самыхъ апостольскихъ ключей. Не допусти ересей ядъ. Отжени прочъ всякъ родъ лживыхъ, Да родитъ духовныхъ царей, Царство царя, простирая всѣхъ, Адскій же скиптръ низвергая грѣхъ.

Да зритъ въ него бодрый взоръ твой! При твоемъ не спящемъ взорв, И листъ его не отпадетъ; Не листъ на немъ будетъ пустой, Лицемѣрно лстящъ, но вскорѣ Весь плодъ духовный принесетъ— Вѣру, миръ, радость, кротость, любовь И иный весь святый родъ таковъ.

Такъ отъ тебе самъ царей царь,

И сего народъ святъ проситъ.

И что жъ тебѣ сего милвй?

Или Христу кій лутчій даръ?

Се даръ первый, что приносить

Пастырь на паствѣ святъ святѣй. Онъ же на дѣло самъ укрепить И тебѣ жизнь святій продолжить.

Рго Метогіа, т. е. ваписка ради памяти.

Сей архіерей родился близъ Кіева, во градѣ Козельцѣ. Былъ пастырь просввщенъ, кротокъ, милосердъ, незлобивъ, правдолюбивъ, престолъ чувства, любве свбтильникъ. Въ вертоградѣ сего истиннаго вертоградаря Христова и я свято и благочестиво три лѣта—1760 тое и 63 тое, и 4 тое, въ кое преставился отъ земли къ небеснымъ, былъ дѣлателемъ, удивлялся прозорливому его, щедрому и чистому сердцу съ тайною моею любовію. Сего ради именемъ всѣхъ, любящихъ Бога и Божія книги и Божія други во память его и во благо

471

Да льютъ доволны, Сердцу коснися, Да ощутится, Утѣхъ отче.....

РАЗГОВОРЪ О ПРЕМУДРОСТИ: МУДРОСТЬ И ЧЕЛОВѢКЪ.

Чел. Любезная сестра иль какъ тебе назвать?

Доброты всякой ты и стройности ты мать.

Скажи мнв имя ты, скажи свое сама;

Вѣть всяка безъ тебе дурна у насъ дума. М. У грековъ звалась я Софіа въ древной вѣкъ,,

А мудростью зоветъ всякъ руской человвкъ,

Но римлянинъ мене Мінервою назвалъ,

А христіанинъ добръ Христомъ мнѣ имя далъ. Чел. Скажи, живешь ли ты и въ хинскихъ сторонахъ?

М. Уже мнъ имя тамъ въ другихъ стоитъ словахъ. Чел. Такъ ты и въ варварскихъ вѣть сторонахъ живіошь? М. Куда ты мнѣ, другъ мой, не лѣпую поіошь!

Вѣть безъ мене, другъ мой, одной чергѣ не быть!

И какже мнѣ, скажи, межъ хинцами не жить?

Гдѣ ночь и день живетъ, гдѣ лѣто и весна, ,

Я правлю это всіо съ моимъ отцемъ одна. Чел. Скажижъ, кто твой отецъ? Не пгѣвайсь на глупца!

М. Познай влередъ меня, познаешь и отца. Чел. А съ хинцами ты какъ обходишься, открой?

М. Такъ точно какъ и здѣсь: смотрю, кто мой, то мой. Чел. Тамъ только ввть одни погибшіе живутъ?

М. Сестра вамъ это лжетъ: такъ точно какъ и тутъ. Чел. А развв жъ есть сестра твоя? М. ДаІ У меня

Сестра моя родна, какъ точно ночь у дня. Чел. Ц. лжетъ она всегда, хотя одной роднѣ?

М. Вѣть одного отца, но дъти не однѣ. Чел. Зовутъ же какъ? М. Ей сто именъ. Она

Однакъ у россіанъ есть безтолковщина. Чел. Съ рогами ли она? М. Дуракъ! Ч. Иль съ бородой?

Иль въ клабукѣ? М. Ты вріошь! Она войдіотъ и въ твой

Составъ, если хотишъ. Ахъ ты! ищезни прочь!

Вѣть я возлѣ тебе, какъ возлѣ свѣга ночь.

Ищезни лучше ты! Бѣжи съ моихъ прочь глазъ!

Вѣть глупа ты сама, если въ обманъ далась.

Чего здвсь не слыхать нигдѣ, ты всіо то вріошь

И подлинно сказать нелЬпую поіошь.

471

Родился здѣсь народъ и воспитанъ не такъ, Чтобъ дикихъ могъ твоихъ охотно слушать вракъ. Чуть развѣ сищется одинъ или другой, Чтобъ могъ понравиться сей дикой замыслъ твой.

Какъ только солнце въ вечеру запало

И вездв небо темнозрачно стало,

На тверди звѣзды блеснули прекрасны,

Какъ дорогіе каменья алмазны,

Ѳалесъ закричалъ: «старухо драгая»!

«Чего ты кричишь, мудрость ты глупая»?

«Полно мнѣ уже сидъть на семъ мѣстѣ:

Поведи мене смотрѣти на зввзды».

Пошла передъ нимъ старуха драгая,

А за нею вслѣдъ и мудрость глупая.

Пошли туды, гдъ" холмъ высокомвстной,

Отколь способно смотръть на кругъ звѣздной.

«Ой, мудрецъ крикнулъ, ііропалъ я, старухо»!

Впавъ бѣдній въ яму, одбилъ себѣ ухо.

«Не впалъ бы ты въ ровъ, безтолковый дѣду,

Чему моего не держишься слѣду?

Какъ ты, не видя передъ носомъ рова,

Можешь знать зввзды, главо безтолкова»?

Зъ сихъ спекуляцій повела старуха

Назадъ до дому мудреца безъ уха.

Скажи мнѣ кратко мужа мудра дѣло!

Имвй свътъ въ умѣ и здравіе гѣла.

Dic mihi (tu) breviter, quae sortis summa beatae?

Царь Танталъ когдась Ювиша до дому Цехмистра съ Богомъ звалъ къ пиру царскому. Ювишъ, ввдая политичны нравы, Взаимъ Тантала на небесны стравы Просилъ. Но куды, небесное зало Совсѣмъ Тантала перещеголяло. Ювишъ своего любезнаго гостя

F А В U L А.

EPIGRAMMA.

Sanam mentem habeas Sit mens sana tibi

Sanaque membra vide.

FABULA DE TANTALO.

I

472

Не хотвлъ пустить безъ дара, такъ просто.

Проси, говоритъ, что хоть при отходв!

Дай мнѣ тутъ кушать во вѣчніи роды,

Отвѣщалъ Танталъ. Ювишъ оскорбился,

Что Танталъ просить такъ не устыдился.

Но, помня важность шляхетскаго слова,

Сказалъ, что ему дорога готова.

Сталъ Танталъ въ небѣ пировать оттолъч

А чего жъ то нѣтъ при небесномъ столв?

Тутъ вина разны, тутъ нектаръ солодкій,

Услаждающій божественны глотки;

Тутъ амвросія, вишнихъ боговъ снвды,

Противъ ней—пустошь панскіе обѣды;

Вездѣ багрБютъ розы предъ глазами,

Чудніи вездѣ курятъ ѳиміамы;

Кричать по залѣ Музы сладкогласны,

Все самъ подносить Ганімедъ прекрасный;

Бахусовъ пѣстунъ самъ пляшетъ пресмѣшно,

Всякій родъ шутовъ шутятъ преутѣшно,

И хоть въ томъ хорѣ не бывалъ Далоло,

Однакъ за такихъ сто моглъ самъ Аполло.

Коротко сказалъ, всѣ чувства тѣлесны

Услаждали тамъ сладости чудесны.

Танталъ сидячи все смотритъ умилно,

Все воздыхаетъ, хоть всемъ обильно,

Все лицо морщить,. страхъ третъ его члены,

Трясевицею будто поражении.

Что за причина? Сверху сквозь хоромы

Низпущенъ виситъ камень преогромній

Надъ саменькою его головою,

Не даетъ ему сидвти въ покоѣ.

Боится бѣдный, какъ себѣ порушить,

На власѣ виситъ, вотъ вотъ въ прахъ сокрушить.

О delicati blanda ruris otia!

Curis et ambitu procul! О dulee murmur limpidorum fontium!

0 grata nemorum opac.itas! О sibilantes arborum ingentum сошае!

AD PETRUM GERARDIUM.

473

0 prata vere gemmea! О solitudo amica cogitantibus!

0 horror, о silentium, Cui nunc canoro gutture obstrepunt aves,

Nunc canna pastoris vagi, Seu mane oves in laeta ducit pascua,

Seu vespere reducit domum. О mensa nec luxu afflueus nec sordida,

Dapibus parata rusticis! Quas non heri languentera ut irritet gulam

Doctus saporavit coquus, Sed filiis juvenibus et seni viro

Severa coxit villica. О bibliotbeca nota paucis! о libri,

Quos rara contrectat manus! О cella tantum lectuli unius capax!

О somne liber et levis! О ad beatam tuta vitam semita,

Ignota vulgi sensibus! Ut vos requiro, ut mente vos tota expeto,

Alia perosus omnia. Ut laetus ad vos tendit et gazis libens

Vos anteponit Persicis, Quicnnque puro pectas Olmeo lavit,

Frondemqne mordet Delphicam. Juid tu, Gerarde, cui profanis invios

Adire fontes contigit, Partesne eadem sequeris, an siti mala

Opnm aat perastas gloriae, Amoenitati ruris et dulci otio

Vitam anteponis anlicam? О per Lycei cognitos paucis specus,

Quos saepe lustrasti puer, sperae amicus consili quodtdat senex

Qaodque sibi, sed sero, capit. A litterato te otio avucantibus

Occlndito aures et fage, Сапога monstra ut auribus cera oblitis

Laertis effugit puer. Beata vita поп metallo, aut Indici

Spoliis paratur aequoris. Дпіто appetenti paaca, quod sat est, sat est;

473

Avido atque inexpleto nihil. Cum tibi sit. unde liber et plane tuus

Vitam quiete transigas, Quis, heu! furor te, quis, rogo. impellit furor,

Vincla altro ut induas tibi, Et more pulchrum vivere alieno putes,

Nntus timentem divitis? Age rumpe nexus et jagnm collo exute,

Vindexque et assertor tui, Aude esse felix et procul cnncta amovens,

Quae mentem humo affixam tenent, Per liquida puri spatia decurre aetheris,

Aeteraa tantam cogitans. Et ista sortis lubricae ludibria

Miranda vulgo desere. Utinam mibi olim, flore cam primo rudes

Iuventa opacaret genas, Amicus aliquis ista monstrasset senex,

Quae nnnc tibi ipse cantito! Non ego perisse lustra tot in aula mibi

Vanis dolerem questibus.

Brutos affectus carnis frenare (superare) valere

Atqne voluptates: hoc opus, hic labor est. Нос opas, hic labor, a quovis (cunctis) opprobria ferre:

Ac tempsisse sui jura patrimonii (temnere pro Christo etc). Нос opus, hic labor, in caelos tradacere mentem,

Vulgique erroram exsuperare таге.

(Vulgiqne еггогат transvolitasse таге). Vincere qui valeat veteres cacodaemonas istos,

Is rex, virtutem pectoris intus babens.

IN NATALEM BILOGRODENSIS EPISCOPI. Scilicet innameris obnoxia vita periclis

Те tamen optamus ѵіѵёгё posse diu. Vive diu vitam, Pastor, nobisque tibique, % .

Xut tibi si renuis viyere, vive aliis. Vive diu felix, et ad ipsum plaudite vive, , (

Alme Parens, nobis nam vtua vita lucrum est.

SIMILITUDINES EX VIRG. 2 AENEIDE. Similitudo clamantis Laocontis, circumplicati a draconibus. Каковій ужасно яспущаетъ ривы,

474

Когда не добить бѣжвтъ отъ жреца бввъ двкій. Similitndo Aeneae spectantis exsuper domo sua incendium Trojae. Такъ какъ огнь въ пашнѣ впядетъ, прв буряхъ жестовихъ,

Илп быстрій дождевній потокъ съ горъ высоквхъ, Нввы и красны сѣвы ломвтъ постилая,

I стремглавъ тащвтъ лѣсы, столпѣеть не зная, Слвша шумъ сверхъ свалъ паствръ.

SimiL Aeneae, quomodo Trojae noctu cum sociis in medium hos

tium sese conjecit

.......Послѣ жъ въ той менутѣ,

Какъ хвщвн водкы, ковхъ въ темную ночь лютій

Гладъ сіѣпо ввгвалъ съ язввнъ, дома жъ племя само Ждетъ зѣвая несвто; чрезъ огнь, чрезъ мечъ прямо

Бѣжвмъ на яв іую смерть. Quomodo Androgeus impmdenter noctu incidens in hostes resiliit. Остолбѣлъ и порвался вдруіь назалъ съ словамы,

Такъ вакъ кто межъ терніемъ, не взначай ногамы Наступить змія, и вдругъ зблѣднетъ отбѣгая,

А она злится, съ ядомъ шію поднимая. Quale certamen inter Aeneam et nobiliss. Graecorum super Helena. Такъ какъ когда збѣжатсм вѣтры полномочно,

Бурнрмъ ввхромъ зъ Запада, юга и восточной Стороны, трещать лѣсы, кипятъ воз весен и ы

Волны и съ пѣскомъ рвутся выспръ мѣста безденны. Cui 8imilis erat Pyrrhus, cum inter ceteros oppugnaret regiam

Priami.

Каковъ змій, когда на свѣтъ вывтолъ иолній яда,

Кой крплся подъ землею въ часъ зим наго хлада,

Скинувши жъ лвновище въ день весны прекрасной,

Вьется споною въ циркуль, по коихъ блескъ ясной,

А слизку грудь поднявъ виспръ, взоръ яростномечній Квдаетъ, сичитъ съ устенъ язикъ треконечній.

Ш NATALEM BASILII TOMARAE PUERI 12 ANNORUM.

Perfecto сігсо rursum novus incipit annus

Haec est prima dies, quam caput annus habet Hocce die nasci, puer ingeniose Basili,

Omine felici fata dedere tibi. Ut cum primus es in lucem puer editus infans,

Primus virtute ac primus honore sies. Primus ее ingenio, primus quoque dotibus illis,

Consona quas poscit corporis harmonia.

475

Primo prima tibi indulsit Natura benigna,

Quae post te natis dura noverca fuit. Sic prius ille opifex rerum confinxit Adamum,

Finxit post et_Evam, sed minor Eva fuit. Gratulor ergo tibi, quod tam bona multa dedere,

Multa dedere tibi Numina dextra bona. Sed tamen beus! multum tibi credidit Ille creator,

Illo in judicio reddita multa volet Magna, puer, te cura manet toleranda laborque,

Ut sis Basilius nomine reque simul.

DE SACRA CAENA, SEU AETERNITATE.

Carne panem vinumque vides, sed mente videtur,

Sub specie carnis qui latet, ipse Deus. Qui latet, ille manet, quae appareiit, somnium et umbra est

Ergo latere est res: ergo patere—nihil. Machina magna patet mandi haec, sed somnium et umbra est:

Res et verum Ens est, qaod latet ore sub hoc. Sole cadente velut, cum quercus proiicit umbram,

Umbra licet lata est, non tamen arbor ea est. Quid sequimar carnera, quae cam patet esse negatur?

Quid fugimus mortem? mors latitare dabit Cum latitare dabit, tunc nobis esse licebit;

Nam res ipsa latet, sola sed umbra patet Snrge cito, о ratio mea recta! resurgito ab umbris.

Jam firmata potes: lace repleta vides. J mihi prae mea lux! at te comes iste seqnetur.

Hic animus, sacrat qui tibi velle suunr Tu radius solis, nec te premit nmbra latentem:

Те sine nulla est res, nulla vel umbra patet. Res et corpns es umbraram, sed rebus es umbra;

Per te res quaevis possidet esse suum. Ergo lates speciosa in fronte patentibus umbris:

Quae latitant, et in bis frons speciosa pates. Ac ubi frons speciosa foras excesseris, illic

Ens seu res, quod erat, desinet esse statim. Cmn fngis,haud fngis hinc: cum desinit, incipit esse;

Nempe et in his rursum jam nova forma pates. Qnid ludis mentem mihi, Saiicte volabilis angais?

Et fagiens remanes et remanendo fagis. Nunc latitas umbris, jam rebns es urabra patendo;

Cnm fugis, absqae tamen te nihil esse potest.

476

Quale est, si centum specnlorum te orbe corones,

In variis speculis, forma sed mia patet. Non ego te capio capiens, cam reddo, reservo:

Cum in partes traheris, totas es inde tamen. Omnes te sumant, sed non consameris unquam: Omnes cum excipiimt, nullius esse potee. Nullius esse potes, sed et omnibus unus idemque es.

Qao me plas satias, plus mibi famis inesk Та cibus es: nunc te mihi participare latentem

Convenit, at pueris sola tua umbra sat est О versate anguis! latitas velat hamus in esca,

Qao staltos paeros in taa regna trahas. Laado taas technas, exoscolor insidias has,

Et per te sanctam sancta qaoque umbra tua est Даш ceu pisciculus captas non indiget esca,

Sic mihi jam capto non opns nmbra tna est. Exue personam! dignare venire sine urabra, Jam te gnstavi: jam mihi хфто; eras. Нас ego firmatns, valui vitiosa necare

Dogmata staltitiae, quae parit omne nefas. Нас ego repletns, saevos vicisse farores

Et potai et possam, si modo Tute faves. Da mihi te placidam mea ad altima teтрога vitae;

Esto favus dulcis. lux mea! vita mea! Aetas inficiet jam jam mihi tempora caais,

Cede meis lacrimis nltima dona tua. Nempe senem bis те fac, mente et corpore jnxta;

Et facies, mentem si mihi luce reples. Si eires corpns linguunt, ta linquere noli

Cor mentemque meam, lux mea! Vita mea! Dulcia si carnis fugiunt mihi, ta esto soluptas;

Et fueris mentem si mihi luce reples. Si mihi carnis opes deeunt, ta ее Persica Gaza;

Et fueris, mentem si mihi luce reples. Si те exsecratur vulgus, tu pande favorem;

Et pandes, meotem si mibi luce reples. Surge citos! Quin те rerum deducis ab umbris?

Sed prius hoc pectus luce repleto mihi. Sum cinis, umbra, nihil; sed ubi те luce repleris,

Ens et res fuero, non cinis, umbra, nihil. Ednc те totum ex telluris inertis amore; Sic pax! et facies hoc duce luce tna.

477

Da mibi sufficiens hoc luraen, temnere mortem: Da mihi velle mori! da mihi amare mori!

DE UMBRATICA VOLUPTATE.

Si Іѳѵів umbra tegit, fugit hinc, mox aestus adnrit;

Sin te aedes, erit hic nocte dieque quies. Sic carnis dulcedo, simul te melle peranxit,

Mox velut umbra fugit, pectora felle replens. Heu! fage, care Deo, fuge sis! latet hamus in esca;

Esca fugit propere, sed manet hamus edax. At non sic virtus: animum facit illa virilem,

Et prius est gravior felle, deinde lubet. Quale est, si sumas aegre medicamen amarum,

Post tibi dulce tamen fit genus omne cibi. Quique febri somnnm suadenti cedere non vnlt,

Mox ibi temperies nempe serena redit. Quique talitcoeptam brumam, ver dulce sequetan

Quos prias umbra fovet, bruma deinde venit. Iustas ubiqne Dens, qni temperat omnia rernm;

Nil est sincerum, miscnit omne Deus. Namque siperficiem dulcedo texit amari;

Dulce qaod incipiet, finis amarus erit Contra dnlcedo tetrico praetexta labore est:

Dnlcia post capiet, dura vorare valens. Dolce quidem coepisse valent et vilia corda;

Solis egregiis dulce cpronat opus.

ОДА СИДРОНШ ОБЪ УЕДИНЕНШ.

ОСНОВАНІЕ ОДЫ: живетъ и средѣ молвы уединеніе.

ОДА (Iesuitae Sidronii Hosii).

Другъ мой Георгій! ) Когда любишъ жить во уединенныхъ и спокой

ныхъ мысляхъ, то нвтъ тебѣ нужды забродить въ дремучіе лѣса

и крыться отъ гостей въ пустыхъ и дикихъ удоліяхъ.

* * *

Не угадалъ тотъ, кто вѣритъ, будьто печаль не найдетъ насъ въ горахъ и пропастехъ земныхъ. Ахъ! пустыня недовлѣетъ сама собою преградить путь въ душу нашу мыслямъ безпокойнымъ.

Вотъ! Тотъ одинъ самъ себь живетъ и самъ съ собою прямо дру

житъ и пользуется, кого не мучитъ страхъ и прихоть, а воз

шедшей въ горняя со тщаніемъ души его ни подлая грусть, ни

рабская несытость застрѣлить не можетъ.

* * *

Таковъ и средѣ городской молвы сыщетъ тишину безмолвную, нахо­дясь всегда самъ своимъ обладателемъ. Онъ всегда городскихъ и домашнихъ мятежей убѣгая, и самъ своего затѣйнаго сердца удалился.

]) Georgius iste fuit quispiarn episcopus, amicus Sidronio. Vixit uterque praeterito saeculo. Ferrum graece et&epov. Audi jocum! Ergo sartagini cognatus... ert.

478

Пускай онъ проживаетъ средъ кипящихъ житейскихъ волнъ и средв лютыхъ военныхъ громовъ! Пускай шатается въ близи ярость и гнѣвъ съ кровожадными мечами!

Но онъ безпристрастно взираеть на грозныя салдатскія лица, съ

брязкомъ ихъ и, видя въ своихъ околичностяхъ оружейныя мол

ніи, шумъ паденія государствъ слышитъ безбоязненно.

«

Не завидитъ побъдамъ, отъ востокъ до западъ власть простирающимъ вѣдая, что обладатель, здѣлався слугою для множайшихъ, бы ваетъ рабомъ сердечныхъ своихъ подлостей.

Земное царство есть держать скипетръ, пасущій свирѣпѣющія народы, и блистать на престолѣ въ драгоцѣнномъ вѣнцъ предъ покаряющимися языки.

* * * * * *

А царство небесное есть взойти на Сіонъ и жить превосходнве и

вышше подлости мятежныхъ прихотей. Сія есть божественная

побѣда, дивное торжество, прямой миръ и уединеніе для всѣхъ

* * *

Одна вышняя премудрость обладаетъ не укротимыми звѣрьми плотскія воли стремленіями. Она даруетъ душѣ тишину, не полу­чаемую и всемірными лаврами.

Сего сокровища не ищи внѣ себя. Уединеніе—внутрь тебе, покой

въ сердцв твоемъ: отрѣжь и убій, попери волю твою буйную,

иначе хоть покори всю вселенную, не сыщешъ.

* * *

Сей прямой и блаженный покой живетъ и въ городскихъ жилищахъ. Онъ ни отъ случая, ни отъ мѣста не зависитъ. Не заключенъ въ мызахъ, нивъ веселительныхъ вертоградахъ, не привязанъ къ прекраснымъ веселыхъ рѣкъ берегамъ, ни къ райскимъ поморскимъ холмамъ.

Горняя мудрость есть въ мысляхъ нашихъ то, что солнце. Тъѵіесное око наше ночнымъ мракомъ и пасмурными стужами затмевается. Но сіе не дремлющее вселенныя око и не угасающая лампада при своемъ есть всегда сіяніи.

Скажи мнѣ, страждетъ ли солнце тогда, когда море восходить и бѣсится, когда чернѣетъ тучами и ярится бурями нашъ воздухъ, когда ревутъ громы, а молніи трясутъ землю?

479

Пускай югь клокощетъ и изблеваетъ тучи! Пускай свверъ стрѣляетъ

льдяною дробью! А прекрасное лице солнца превыспренно тамъ,

гдб чинъ чистыхъ звѣздъ блистаетъ.

* * *

Не безпокоятъ свъта его ни снѣги, ни грады. Смѣется бурнымъ вих

рамъ и воздушнымъ бѣшенствамъ, сіяя на присносвѣтломъ ефирѣ

вышше всвхъ тучъ и духовъ поднебесныхъ.

Такъто пустынею и человѣкъ просвѣщенный наслаждается. Онъ

всегда имѣетъ случай жить при одномъ себѣ и при Богѣ въ

покоѣ. А когда молчитъ, тогда самъ съ собою бесвдуетъ, воз

высився сердцемъ вышше всей тлвни и своей! )

Кровью краснветъ, ахъ, поранена частыми ударами грудь! Но Римъ

хоть отдаленный влечетъ тысячу разъ сердце его въ средину

своихъ пированій и дамскихъ плясаній.

Бътлые взоры, нѣжные глаза женскіе, шуточныя улыбки, щоголные

башмачки, розовые чулки, часто по неволъ сердечнымъ его очамъ

представляются въ темной яскинѣ.

* * *

Бѣдная пища была его лвсные плоды, дикіе фрукты, суровыя ягоды,

терпкіе овощи, что только могло попадаться ему въ жосткихъ

кустарникахъ, въ терновникахъ и въ стропотныхъ пропастехъ.

* * *

Запустѣлые волоса, блѣдное лицо, впадшіе подъ лобъ очи, все сіе изображало изсохшую и измученную харю съ однихъ костей и кожи, состоящую, словомъ, мумія или скелетъ ).

1) ТеХос latine ita habet:

Sic sua gaudet sapiens quiete. Seque tranquillus fruitur Deoque Et silens dicit sibi multa, sese Majof et orbe.

Seque tranquillus sic poterat verti melius: онъ всегда им. сл. наслаждаться собою и Богомъ.

2) ЕхеХетоѵcadaver sine сагпе. Sic nobis pingi mortis imago solet. Hanc odam non transtuli, sed sum interpretatus. Translator verbum verbo, tanquam dentera pro dente, reponit; at mterpres veluti gratiosa nutrix, comraansum cibum et elicitum sententiae succum i£ os inserit alurano suo. Exemplum: sese major et orbe. Вознесся вышше всей тлпни и своей. Fugere se іртт. Убѣгти страстей. Попрать волю свою. Exemplum tertium: parturiunt montes... Славны бубны за хорами, а въ близи лукошко. Или: тучитъі гремитъ! Чтоли то? Кобылья мертва голова бгъжитъ. Или: высоко лѣтѣла, да недалеко сѣла. Или: пшикъі тоесть, началъ ковать лемѣшъ, наконецъ только загартовался: пшикъ! пшикь!.,.

480

Но при всемъ томъ Римъ не отвязался отъ него. Нахально день и ночь плачущаго воображеніями безпокоитъ. Врѣзанный въ сердце портретъ Рима столькоже, какъ и самъ городъ, уязвлялъ его. Конецъ.

Antistrophe, сирѣчь, противное основаніе Оды: живетъ и средѣ уединенія молва.

Что пользы бѣжать отъ городской молвы въ отдаленныя лѣса за житіемъ уединеннымъ? Знаю, что поколь не сыщешъ покоя въ пещерахъ сердца твоего, не найдешь его въ лѣсахъ.

* * *

* * *

Вѣдай, что всякія мъхта имвютъ свои безпокойности. Тудаже въ слѣдъ за хозяиномъ поволочется толпа ѣдкихъ и грустныхъ думъ, червь мучительныхъ мыслей, хоть изволить онъ сухимъ путемъ, хоть морскимъ шествовать.

* * * * * *

Сіи крилатые злые духи постигнутъ тебе въ самомъ нѣдрѣ Африканскихъ и на лонѣ Азіатскихъ удолій, не спрятаешся отъ нихъ съ горскими татарами на высотахъ горъ Кавказскихъ и Персидскихъ.

* * *

Не уйдіошъ отъ ловкихъ кохтей ихъ ни Аглицкими бътунами, ни манежнымъ лошакомъ, ни почтового коляскою, ни многокрилатымъ пакетъ—ботомъ.

* * *

Славный учитель Іеронимъ скрылся отъ Рима въ пещерь Виѳлеемской. Но какъ самъ себе въ совѣсти боялся, казалось, будьто и здѣсь шумлятъ въ ушахъ его Римскіе карневалы и дамскіе танцы.

Прощай, Римъ! Я прочь отъ тебе бъту, садясь въ корабль, говоритъ, здрайствуйте, святыя горы Сирскія! Но немилосердный Римъ за симъ богословомъ со всѣми страстьми въ слѣдъ погнался.

* * *

Наконецъ, привелъ его Богъ къ глухой его и нѣмой пещерѣ. Радуйся," вертепе Виѳлеемскій! вскричалъ богословъ, здраствуй, о приста­нище! о вѣрная гавань плаванія моего!

* * *

Прійми мене страннаго, волнующагося бурею и истомленнаго сухопутствомъ, распростри тихое и безмольвное нѣдро твое кораблю моему, будь обуреванію моему вѣнецъ и шабашъ!

20

481

о

Здѣсь я бросилъ надежной якоръ. Не вырветъ его ни одна ярость

морская и не оторветъ канатовъ кипящая бурею пучина, при сей

гавани судно мое обуздавающихъ.

* * *

О вертепе, сладкое жилище мира и спокойствія, вмѣстилище цело­му дрія и страха Божія! Сіи спутницы мои, сіи добродѣтели развѣ не могутъ мене здѣлать спокойнымъ?

Будь ты, о пещера, моей тишины столица! Въ тебв я стану жить, самъ себѣ господинъ и повелитель. Въ тебѣ я найду, чего най­тить нелзя въ царскихъ чертогахъ и позлащенныхъ палатахъ.

Такою надеждою нещасный тщетно ласкалъ себе, обѣщая спокойство. Душа его страстью, какъ рыбка удкою, назадъ въ Римъ поволо­чена, и вержена во внутренній городскій мятежъ.

* * *

Что двлать? Повергся тѣломъ ницъ на жосткой и студенной полъ въ пещерв, обливаясь слезами, что молитва его не дошла къ престолу Вышняго, и что желаніе уничтожено его.

Рыданія и вопля жалостнаго весь вертепъ наполнился, орошенъ моля

щагося слезами. Но мечтаній римскихъ, будьто увязшей въ душу

удки, ни слезы, ни жалобы не могутъ исторгнуть.

* * *

Схватя уломокъ каменный, бьется въ обнаженную грудь, выгнать изъ

оной ѣдкую грусть стараясь, обвѣсилъ, какъ въ Вавилонской

плѣни, на сучьяхъ червленную свою мантію.

* * *

NB Verte retro duo folia. Кровію краснѣетъ...

ПРИЛОЖЕНІЯ. I

ПРАВИЛА НРАВОУЧИТЕЛЬНЫЙ.

Хощешь имъть отъ самого себе пользу, употребляй пищи и питія въ мѣру, упражняйся въ трудахъ умѣренныхъ, наблюдай часы благовременныя и порядочныя къ своему отдохновенію. Пробудившись отъ перваго сна, приводи нужныя дѣла себѣ на память. Тогда тѣло твое въ спокойнѣйшемъ состояніи, тогда душа твоя малѣйшія имѣетъ препятствія, тогда слухъ твой не безпокоится никакимъ шумомъ, тогда око твое никакою вещію не отвращается.

Если ты богатъ, то старайся, чтобъ твоими деньгами владѣлъ ты, а не деньги тобою обладали. Буде умѣешь оныя употреблять, то они будутъ тебѣ служить въ пользу, ежели же не умѣешь, то ты у нихъ невольникомъ будешь.

Пользуйся щастіемъ своимъ такъ, чтобъ нещастіе не могло вредить тебѣ. Не полагай въ одномъ дѣлѣ много надѣянія, то не впадешь въ другомъ въ отчаяніе. Въ благополучіи научаетъ насъ страхъ опасаться нещастія; въ злоключеніи нътъ лучшаго угвшенія, какъ надѣяться возвращенія щастія. Кто можетъ въ благополучіи предсказать бѣдствіе, тотъ можетъ предвидѣть въ нещастіи избавленіе.

Желаешь быть истинно храбръ, блюдися, чтобъ тебъ никого не обидить. Кто не страшится зло творить, тотъ боится зло страдать. Тотъ же прямо храбръ, кто ничего сверхъ своей силы не предпріемлетъ и ничего не страшится, кромfe чего бояться должно.

Гнѣвъ у мудраго въ сердцѣ рождается, а у безумнаго старѣетъ. У онаго гнѣвъ есть преходящая слабость, у сего коснвющая злоба. Тотъ пгѣвъ не праведенъ, который до другаго дня продолжается.

Не будь алченъ въ желаніи богатства, жаденъ въ исканіи его, безпокоенъ въ храненіи его, печаленъ въ потеряніи его. Первымъ производится въ душѣ неудовольствіе, вторымъ похищается у тѣла спокойствіе, третьимъ повреждается здравіе, четвертымъ человѣкъ внѣ себя приводится.

482

Злой обычай не должно отвращать превеликою строгостію. Ста­райся выводить оной такъ, какъ вкоренился, то есть, по малу: весьма скорыя перемѣны сопряжены суть съ опасностію. Кто ветхое строеніе вдругъ разрушаетъ, тотъ можетъ быть задавленъ, а кто разбираетъ по кирпичу, тотъ можетъ дожить до совершенія лучшаго зданія.

Опасайся того, кто не скоръ ко гнѣву. Гнѣвъ, косно приходящій, бываетъ жесточае и продолжается долѣе.

Явный непріятель вооружаетъ тебя противу того зла, которое отъ него тебfe приготовлено. Тотъ врагъ гораздо опаснве, которой притворяется твоимъ другомъ. Отъ его сътей не избавить тебя ни­какая предосторожность.

При содѣяніи зла не бойся никого болѣе, какъ самого себя. Другой токмо противъ тебя свидетель, совѣсть твоя тожъ, что тысяча. Злость сама собой наказуется.

Неопрятности и особливости въ платьѣ не менше надобно убе­гать, какъ и безмѣрнаго щегольства. Не имѣй великой охоты ни къ новому, ни къ самому старому манеру. Благопристойность держится середины между самымъ новомоднымъ и вышедшимъ изъ обычая платьемъ. Твло есть скорлупа души, одежда—кожа около скорлупы. По кожѣ часто признавается, каковъ орѣхъ быть долженъ.

Увеселеніе должно быть мужественное, умеренное и дозволенное и употребляемое въ надлежащее время. Кто много сидитъ, тому надобно имѣть забавы, къ движенію тѣлесному принадлежащая. А которой уже и безъ того обращается во многомъ движеніи, тому надлежить искать увеселенія душевнаго. Всякое увеселеніе должно упот­ребляемо быть токмо для укрѣпленія труда и ради услажденія покоя.

Не будь склоненъ къ хуламъ, ибо не всегда знаешь, противъ кого ты говоришь. Погрѣшеніе есть гораздо безопаснее говорить доброе о зломъ человѣкѣ, нежели худое о добромъ; лучше обмануту быть простою любовью, нежели хитростію безъ любви. Тотъ можетъ предписывать другимъ законы, какъ имъ поступать, кому не надобно предписывать самому оныхъ; надъ дураками смѣяться есть знакъ не благоразумія, а сносить ихъ есть двло премудраго человека. Смотри осторожно, кому и какъ ты даешь. Кто даетъ кому что не по досто­яние, теряетъ свой даръ и приводить себя самого въ поруганіе. Даемой людямъ по заслугамь даръ можетъ называться единственно достойнымъ. Кто имѣетъ причину своей щедрости въ себѣ самомъ, тотъ легко бываетъ изъ честолюбія разточителенъ или подаяніемъ двлаетъ принимателя своимъ шгѣнникомъ.

Обидѣлъ ли кто тебя? Мсти великодушно. Презираніемъ своей обиды дѣло начинается, а отпущеніемъ совершается.

Пока ты не наученъ, не стыдись учиться. Кто стыдится призна

483

вать недостатки свои, тотъ со временемъ будетъ безъ стыдно оправдывать свое невѣжество, которое есть наибольшимъ порокомъ между всѣми сла­бостями, а оправданіе онаго есть знатнѣйшее между всѣми дурачествами.

Добродѣтель да будетъ основаніемъ твоихъ склонностей; послѣ созидай зданіе твоихъ дѣйствій столь богато и великолепно, сколько можно, и оное будетъ прочно. Если же положишь основаніемъ кра­соту или богатство, и желаешь на ономъ созидать зданіе доброде­тели, то такое основаніе не снесетъ оной тягости. Благополученъ тотъ, котораго склонность, какъ палаты, основана на добродѣтели, окружена богатствомъ, украшена красотою и ограждена честію.

Высокоуміе есть чирьемъ мысли, которой всѣ дѣйствія портитъ и уничтожаетъ. Оное есть червь, точащей и поядаюшей имвніе. Вы­сокоумной никого не любитъ, да и его никто же не любитъ. Онъ поро­чить добродетель въ другихъ и по тщеславно чинитъ собственник свои заслуги награжденія недостойными. Онъ другъ ласкателей и отецъ ненависти: ненавидитъ вышнихъ себя, презираетъ нижнихъ, не признаетъ никакой равности. Блюдись такого чудовища, когда не желаешъ навести на себя ненависти, отъ всѣхъ почитающихъ подлинныя заслуги.

Берегись пьянства, инако же всѣ честные люди тебя беречься бу­дутъ. Въ пьянствѣ не находится ни разума, ни добродѣтели. Чело­вечество отъ того исчезаетъ; да что человѣчество? Пьяница еще хуже скота себя дѣлаетъ. Какъ возможно разумной твари въ такомъ без­законии имъть удовольствіе?

Не ищи себѣ удовольствія въ дурачествѣ глупаго человѣка ниже въ бѣшенствѣ сумазброднаго. Сожалѣй объ нихъ, а не шути надъ ними. Смотря на нихъ, благодари Создателя своего, что Онъ тебя не сотворилъ имъ подобнымъ.

Прилежно примѣчай пріятелей, которые пороки твои прикрываютъ, дурачество твое извиняютъ или еще и похваляютъ. Они либо трусы, либо ласкатели, либо самые дураки. Они не такіе, которые бы тебѣ въ бъдб какой или въ противныхъ случаяхъ помочь могли.

Человѣкъ можетъ почитаться за цѣломудраго, которой ищетъ пре­мудрости тотъ,кто думаетъ,что нашелъее, есть безразсудной и глупой.

Три вещи не инако познаются, какъ въ трехъ случаяхъ: храб­рость въ сраженіи, мудрость во гнѣвѣ и дружество въ нуждѣ.

Ежели царь сорветъ яблоко въ саду у подданнаго, придворные вырвутъ дерево съ корнемъ.

Когда тебѣ скажутъ, что перенесли гору съ одного мѣста на другое, вѣрь тому, ежели хочешь; но если скажутъ, что человѣкъ склонности перемвнилъ, не вѣрь тому никогда. Сердце отца лежитъ на сынѣ, сердце сына на камнв.

ПРАВДА ВЪРЫ

БОЖЕСТВЕННАЯ СИМФОНІЯ,

почерпнутыя изъ оозерцанія природы въ минуты уѳдинѳнія для пользы православна™ люда руокаго поовѣщаетъ стран­никъ Григорій Сковорода.

ВЪ ШЕСТИ чFстяхъ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. О познаніи самого себя.

Во всѣхъ дѣйствіяхъ твоихъ вопрошай самого себя.

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Снольно и напревосходнѣе всянаго другаго обращенія.

Превосходнѣйшая степень человѣка состоитъ въ томъ, чтобъ быть человѣкомъ. Сколько чудесъ заключается въ насъ самихъ. Всѣ философы были оными поражены; одни, не зная ничего кромѣ чувственнаго, думали, что мы были пятая тончайшая стихія, другіе ду­мали, что мы были какъ бы нвкоторые боги. Несмысленныя сіи разсужденія по предметамъ осязаемымъ, чтобы опредѣлить то, чего не возможно осязать; и тѣ поставили на мѣсто своей души свою глупую пустоту. Такимъ образомъ душа смѣется чуднымъ своей сущности и своихъ свойствъ изображеніямъ, какія большая часть философовъ намъ даютъ. Сколько бъ она ни прострила свои взоры

484

изъ вѣка въ вѣкъ на различный изображенія, ее намъ представляющіе, однако не можетъ познать себя между оными и самыя ея лучшія изображенія, кои видитъ она въ нашихъ новыхъ метафизиковъ, ка­жутся ей не преисполненными совершенствомъ. Не въ философскихъ системахъ можемъ мы созерцать душу таковою, какова она есть. Она отъ насъ скрывается посреди столь различныхъ мнѣній. Хочемъ ли найти душу, надлежитъ ее искать въ душѣ самой; но сей искъ предполагаетъ совершенное отдаленіе тѣлесныхъ предметовъ и общее отдаленіе страстей и предразсужденій. Самая малѣйшая песчинка матеріи, хотя бы оная была тоньше воздуха и огня, должна быть отвергнута. Можетъ быть ее почтутъ существомъ истинно разумнымъ, которое ни что иное, какъ дуновеніе самого Бога; ибо надлежитъ увѣриться, что душа, хотя соединена съ тѣломъ, не болѣе имѣетъ отношенія съ сею частицею матеріи, какъ съ тою частію, которая въ центрѣ земли. Мы опытомъ дознаемъ сію истину.

Сколько разъ чувствовали мы, что тѣло наше какъ бы состав­лено въ то время, какъ наше мыслящее существо стремилось къ безконечному существу или какъ оно обтекало сей пространный свѣтъ. Есть нѣкоторыя положенія и нвкоторыя счастливыя минуты, кои насъ отвлекаютъ отъ всвхъ предметовъ. Тогда духъ не развлекается нашими чувствами, онъ сохраняетъ токмо свои понятія и склонности, коихъ онъ совсѣмъ потерять не можетъ.

Сколько обстоятельствъ въ жизни, сколько опытовъ, въ которыхъ люди, не чувствуя ни холоду, ни теплоты, имѣютъ самое слабое впечатлвніе своего бытія! Естли, напримѣръ, плывемъ мы тихо посреди рѣки, то удобно забываемъ ея чувствованіе. Кажется, что тѣло, предававшееся стремление воды, дѣлается тою же жидкостію, ко­торая ее влечетъ. Единая душа, кажется, носится по поверхности водъ и разеуждаетъ единственно о самой себѣ. Но мы никогда такъ не чувствуемъ ея духовности, какъ въ обморокѣ мы испытуемъ между удовольствіемъ и печалію нѣчто такое, чего не можно определить и что непрестанно увѣряетъ насъ, что мы существуемъЕстли мы удивляемся красотѣ цвѣтовъ, естли мы услаждаемся запахомъ благовоній, естли мы слушаемъ согласіе тоновъ, сіе мы дѣлаемъ по любви къ нашему собственному тѣлу. Душа, составляющая внутренность насъ самихъ, не болѣе имѣетъ нужды въ сихъ внвшнихъ помощахъ, какъ въ пищѣ и во енв: она позволяетъ, чтобъ матерія возобновлялась и поддерживалась пищею. Иначе надлежало бы сказать» что частицы хлЬба, вареніемъ смѣшаны съ кровію, дѣлаются частицею души, слѣдственно, что онѣ умствуютъ, что онѣ возражаютъ предпріятію и что онѣ пишутъ законы, вообще люди игралища страстей своихъ. Думали представить очамъ нашимъ искуенвйшихъ животныхъ,

485

какъ соперниковъ, могущихъ похитить у души принадлежащая ей по­чести. Слитки земли, снабженныя органами, не могли выдержать сравненія; тотчасъ ихъ недостатокъ разсужденія и свободы изобличилъ хвалителей ихъ и возвысилъ душу на развалинахъ столь противнаго мнѣнія. Сколько кто бъ не соединялъ проворство движенія и нѣжность тончайшихъ пружинъ, но не можетъ никогда произвести ту мысль, которая видитъ и которую не видятъ, которая проницаетъ и которую не можно проникнуть. Доказательствомъ сему могутъ быть тѣ славныя машины, которыя всѣ единственно послужили къ показанію, сколько душа уди­вительна, когда она двйствуетъ. Но не нужно выходить изъ собственнаго нашего тѣла чтобъ въ томъ себя убѣдить.Какъ скоро сіе тѣло составилось, то душа занимаетъ свои силы легкимъ упражненіемъ и развязываетъ свои органы. Естли она не открываетъ вдругъ свои уши и свои глаза, естли она не дѣлаетъ сердце свое понятнымъ и свой мозгъ способнымъ къ сохранение идей, то сіе по снисхожденію къ слабому и нѣжному тѣлу, отъ котораго она зависитъ. Она отправляетъ свои дѣйствія не вдругъ, но одно за другимъ, дабы въ одну минуту не повредить перепонокъ и жилочекъ, которыя должны продолжаться многіе годы. И такъ видно, что сія действующая душа открывается мало по малу по мѣрѣ, какъ тѣло распространяется и укрѣпляется; безпрестанно приноровляясь къ нему, она шутитъ въ младенчествѣ, учится въ юношествѣ, разеуждаетъ въ мужествfc и покоится въ старости. При всѣхъ сихъ снисхожденіяхъ душа, всегда строго хранящая свои права, дѣйствуетъ такимъ образомъ, что невозможно ее соединить съ тѣломъ. Она дѣлаегь намъ чувствительнымъ навыкъ свой, чтобъ взирать на оное, разеуждать о его величинѣ, о его тяжести, наконецъ и власть свою колебать при первомъ гласѣ своей воли. Естли голова и сердце могуть имѣть познаніе и наклонность, то сіе единственно отъ того, что первая есть часть нашего тѣла, въ которой всѣ чувства соединены, и другое центръ обращенія крови. Итакъ душа посреди насъ есть верховная владычица, которой все должно повиноваться; наши чувства суть ея министры, всегда обязанные исполнять ея повеленія и стараться о ея спокойствіи. Они должны хранить всѣ ея дороги, дабы удалить шумъ страстей и толпу предразеудковъ. Естли они не исполняють свою должность, то душа имѣетъ несчастный жребій большой части самодержцовъ, которые иногда имѣютъ подданныхъ столько невѣрныхъ, сколько и неблагодарныхъ. Верховность души не изъ единой видна только власти, какую она имѣетъ надъ тѣломъ; всѣ науки и всѣ законы, истекшіе изъ ея судилища, возвѣщають ея права о прошедшемъ, настоящемъ и будущемъ. Сколь ни прекрасенъ свътъ сей, но не имѣетъ въ себѣ ничего, чтобъ плѣняло духовное сіе существо, которое представляетъ себѣ простран­ства неизмѣримыя и коего взоръ вѣчности не можеть удивить. Вотще

486

бы сіе продолжение, которое мы называемъ временемъ, хотело про­стереть суровости на нашу душу.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

О томъ же предмета.

Пусть природа разрушится, пусть наше тѣло превратится въ пепелъ или въ паръ. Что нужды сему существу, разрушенію не подверженному? Вотъ безъ сомнѣнія убѣдительныя истины. Подлинно—при всвхъ обладающихъ нами страстяхъ, при всвхъ занимающихъ насъ предметахъ, человѣкъ не можетъ внутренно не признать превосходство духа; повсеминутно слышны мнѣнія о ея достоинстве отъ тѣхъ самихъ, кои дерзаютъ называть ее вещественною. Какъ только хвалятъ они какоелибо хорошее произведете или удивляются какому либо хорошему дѣйствію, то признаютъ они поверхность нашей души. Самыя тонкія доказательства, кои употребляютъ они на опроверженіе ея духовности, служатъ только къ доказательству оной. Они только показываютъ свою неблагодарность и сіе ихъ единственное доказательство. Мы имѣемъ столь великое понятіе о душѣ, что не можемъ терпѣть, чтобы насъ презирали. Какую бъ славу, какое бъ преимущество не имѣлъ человѣкъ въ свѣтѣ, онъ почитаетъ себя несчастнымъ, естли не столько преимущественно и не столь славно поставляется въ умѣ другихъ. Сіе есть прекраснѣйшее мѣсто, такъ что тѣ, которые наиболѣе презираютъ людей и которые сравниваютъ ихъ съ скотами, хотятъ чрезъ то удивить собою другихъ. Если душа соединится съ матеріею, то человѣкъ, поставленный посреди твлестнаго міра, долженствовалъ имъть понятіе, могущее возвышать его къ верховному существу и вмѣсгѣ долженъ имѣть тѣло, могущее осязать и видѣть то, что его окружаетъ; безъ тѣла былъ бы онъ слѣпъ и нѣмъ въ семъ пространномъ мірв, безъ души имѣлъ бы онъ участь животныхъ, не вѣдущихъ ни своего начала, ни своего конца и коихъ механическія дѣйствія ни болѣе должны удивлять, какъ движенія растеній. Соединеніе сихъ двухъ существъ столь тъхное и столь удивительное приводить чело­века въ состояніе вопрошать самого себя, вопрошать всѣ существа, разсуждать, опредѣлять и исполнять.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. О томъ же предмета.

Мы столь сотворены къ размышленію, что иногда случается намъ завидовать счастію живущихъ въ уединеніи. Пространные лѣса почти всегда внушаютъ намъ намѣреніе остаться въ нихъ въ ту самую минуту, когда они возбуждаютъ въ насъ такой ужасъ; мы ихъ безмѣрно любимъ, мы чувствуемъ, что посреди ихъ душа наша въ большой свободѣ,

487

нежели во всвхъ другихъ мѣстахъ. Мало такихъ людей, которые бы въ теченіе своей жизни не предприняли построить домъ уединенія и въ немъ утвердиться. Драгоцѣнное свидетельство духа, понимающее все свое достоинство и естественно старающаго(ся) освободиться отъ страстей и чувствъ, коихъ власть бываетъ гораздо сильнѣе посреди міра; тамъ какой бы, кто ни имѣлъ чинъ покаряется общему способу обращенія; тамъ надобно зависеть отъ разсуждаемыхъ матерій, отъ предложенныхъ вопросовъ, отъ заведенныхъ споровъ. Плачевный не­обходимости, причины нетерпеливости или скука, заставляющія насъ скрывать мысль или совсѣмъ погашать! Вы намъ неизвѣстны въ обращеніи съ самими вами. Здѣсь каждый человѣкъ царь: онъ речетъ и все умолкаетъ; онъ совершенную имѣетъ власть въ выборѣ матерій, о которыхъ хочетъ онъ разсуждать. Онъ начнетъ свой разговоръ, онъ его прерветъ или продолжаетъ, какъ хочетъ; повелѣлъ памяти своей знать себя, онъ приказываетъ своему воображенію развеселить его, и ему повинуются. Это не все. Чрезъ сообщеніе съ душою нашею мы уже наслаждаемся тою блаженною минутою, въ которую удалились отъ міра и суетъ его, будемъ созерцать духовное существо и позовемъ обиліе сокровищъ, которое имвемъ мы въ насъ самихъ.

Внутреннее обращеніе отдѣляетъ матерію отъ духа: оно отсылаетъ одно къ центру своему, къ вѣчному и безпредѣльному, другое оставляетъ на своемъ мѣстѣ посреди мрака и поврежденія. Не можно между смертными найти полезнѣйшихъ изобрѣтеній, какъ изобрете­ны, которыя мы дѣлаемъ въ своемъ сердцѣ.

Канія проиэводятъ дѣйствія обращенія съ» самимъ собою.

Земля, на которой мы обитаемъ, есть по истинѣ театръ, гдѣ всі предметы покрыты маскою: съ одной стороны наши чувства, съ дру­гой наши предразсудки преобразили сввтъ. Сколько бы мы ни ося­зали окружающія насъ твари, мы чувствуемъ только непроницаемую поверхность; вотще приходитъ къ намъ микроскопъ на помошь. Онъ увеличиваетъ наши сомнѣнія, увеличивая предметы. Кубикъ выжимаетъ намъ сокъ паче неизвѣстный, нежели его произведшее растеніе. Душа между людьми, коихъ она умѣетъ изобразить, ничего не теряетъ изъ своихъ разсужденій; столь же спокойна, какъ бы была одна, пользуется она мнѣніемъ другихъ. Умы въ заимномъ сообщеніи еликтризуются и издаютъ изъ себя живыя искры. Глубокое уединеніе можетъ потемнить понятія, привести человека въ разстройство быстраго воображенія и его сдѣлать врагомъ всего человѣческаго рода. Сколько такихъ людей, кои, будучи въ уединеніи, не обращаются сами съ собою, между тѣмъ какъ другіе умѣютъ посреди міра обра

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ.

488

щаться сами съ собою. Нѣтъ ни единого насѣкомаго въ свѣгѣ, кото­рое бы не заключало въ себе множества чудесъ и которое бы не побуждало насъ къ размышленію. Тотъ, кто намъ кажется презри­тельным имѣетъ право требовать причины нашего презрѣнія. Мы не можемъ сдѣлать ни единаго.шага въ поле, не наступивъ на чудеса. Трава, попираемая ногами, имѣетъ удивитедьныя красоты. Но сколь ни удивительны сіи предметы, они убѣгаютъ отъ взора нашего, естли намъ не напоминаетъ разсматривать душа наша. Хотя несколько ее послушаютъ и разсматриваемъ афтоматъ простаго червяка, тотчасъ мы находимъ въ немъ сердце центръ обращенія крови и колечка, кото­рыя служатъ вмѣсто жизненныхъ жилокъ. Мы примѣчаемъ въ цве­точке семя безчисленныхъ зернъ, мы приходимъ къ источнику къ сей обильной земле, которая вдругъ превращается въ голову и по­томъ въ цветокъ Мы чудимся такъ, какъ Творецъ увеселялся при сотвореніи сего пространнаго міра; такой все показываетъ порядокъ; съ какимъ искусствомъ все расположено; какъ цветы утеха очей украшаютъ луга и леса; какъ наконецъ животное, которое кажется самое гнусное, совершенно само въ себе и соразмерно во всехъ частяхъ своихъ.

Нетъ сомненія, что человекъ, который только просто читаетъ сіи описанія, постигаетъ единую поверхность; но человекъ, обращающійся въ самомъ себе, разбираетъ природу въ сущности, въ самыхъ сокровенныхъ ея действіяхъ. Онъ измериваетъ глубину пропастей, онъ восходитъ на горы и онъ хочетъ знать, какъ это и для чего это.

ГЛАВА ПЯТАЯ. О томъ же предметѣ.

Неодушевленныя существа по истине суть мертвы предъ очами техъ, кои не разсуждаютъ; напримеръ, дерево ничто иное есть, какъ древо для большой части людей. Они знаютъ его слово, они видятъ его листвія и они не простираются далее; но что будетъ передъ моимъ взоромъ, когда я потщуся разговаривать самъ съ собою? Я вижу въ немъ удивительный сокъ, который такъ, какъ наша кровь, течетъ изъ сгволиковъ въ стволики, питаетъ корни, напояетъ ихъ и распространяетъ, который изъ ветви въ ветви разливаетъ живность и удивительную зеленость. Мне представится, что все тела въ по­рядке вокругъ меня и обнажаются предо мною; мне представляется, что я ихъ слышу и что они имеютъ гласъ, который мне возвещаетъ ихъ сущность и свойство. Мои философическіе глаза сделаютъ меня чувствительнымъ къ предметамъ, кои были сначала мне непонятны. Итакъ, не буду я более находиться посреди глупаго и пустаго міра, но посреди міра, говорящаго и научающаго меня. Цветы скажутъ мне,

489

что они проходить такъ, какъ чести; рѣки возвѣстятъ мнѣ скоротечностію своею скоротечность нашихъ дней; плоды полевые уличать меня въ нѣжности вкуса моего; статуи и картины возопіютъ мнѣ громкимъ гласомъ: «се мы одни плачевные остатки героевъ, кои, ка­жется, побеждали самую смерть». Надлежитъ признаться, что душа разсуждающая изливаетъ на всѣ предметы свѣтъ, который ихъ дѣлаетъ прозрачными, и что она даруетъ всѣмъ тварямъ краснорѣчивый языкъ. Какихъ чувствованій не возращаетъ она во внутренности на­шей, когда пользуясь свѣтлою ночью, мы разсматриваемъ звѣзды! Можно тогда сказать, что она открываетъ очамъ нашимъ твердь, какъ книгу, что она заставляетъ насъ въ ней читать по чертамъ свѣта великолѣпіе и премудрость творящаго существа. Пренесены ли мы на брега той страшной стихіи, которую зерно песчаное останавливаетъ при гласѣ Всемогущаго,—мы читаемъ на волнахъ исторію колеблющейся жизни и неиствующее царство страстей; одни ли мы бываемъ посреди пустыни,—міръ, существующій во внутренности насъ, заступаетъ мѣсто того міра, коего мы болѣе не видимъ.

По мѣрѣ, какъ мы внутренно обращаемся, мы чувствуемъ міръ внутри насъ самихъ, подобный тому міру, въ которомъ мы обитаемъ. Онъ исполненъ удовольствіями и чаще печалями и замыслами, онъ есть некоторая деспотическая область, въ которой душа повелѣваетъ страстями и чувствами; она имѣетъ совершенное на это право, однако случается, что они перемѣняютъ ея правленіе въ аристократическое. Они похищаютъ власть и производятъ безпорядокъ въ самомъ центрі міра. Мы чувствуемъ внутрь себя способность, которая хочетъ, спо­собность, которая не хочетъ, наконецъ способность, которая опредѣляетъ. Иногда внутреннее обращеніе бываетъ спокойнѣе, а иногда мятежнѣе. Когда душа изливается наружу и сообщается чувствами, то она не можетъ сохранять своего спокойствія; здвсь двлаеть она опытъ, а тамъ разрѣшеніе частей, ибо, естли мы хотимъ расматривать, то духъ нашъ ничего не опускаетъ изъ своихъ взоровъ, когда онъ намѣревается познать предметъ. Онъ разбираетъ малѣйшую частицу матерій, онъ старается проникнуть въ сущность и узнать ея свойства. Итакъ, обращеніе съ самимъ собою не состоитъ въ простомъ размышленіи. Всѣ люди размышляютъ, но весьма мало внутренно обращаются. Оно состоитъ въ умствованіи, за которымъ слѣдуютъ правильныя слѣдствія въ разсматриваніи насъ самихъ и каждаго окружающаго насъ предмета, въ мудрой предусмотрительности двйствій и приключеній. Случается ли намъ какое дѣло или домашняя печаль, мы

ГЛАВА ШЕСТАЯ. О томъ» же предметъ.

490

убѣгаемъ отъ своего развлеченія и мы тотчасъ познаемъ, въ чемъ со­стоитъ обращеніе самого съ собою.

Не взирая на все то, что можно о семъ сказать, уменьшили бы мы понятіе души, ежели бы мы хотели точно определить раз­говоръ ея; вещи чувственныя должны быть изъяснены сердцемъ.

Стыдно видеть, что малые успѣхи, кои люди сделали въ изысканіи истины чрезъ многія лѣта, создали зданія на пышномъ сборищѣ мнвній, кои имѣли единственнымъ основаніемъ суевѣріе обманутой пу­блики. Догадка была вмѣсто извѣстныхъ истинъ. Единственно посредствомъ обращенія съ собою люди могли выйти изъ сего хаоса сомнѣній и неизвѣстностей, въ коихъ свѣтъ погребенъ былъ.

Надобно бъ было, чтобы человѣкъ узрѣлъ свое мыслящее суще­ство, дабы познать другія окружающія его существа и дабы потомъ возвышаться постепенно къ тому существу, которое есть источникъ и совершенство. Естли до Декарта большая часть философовъ только заблуждали и сомневались, то они болѣе доказали, нежели размышляли; они думали, что по многимъ ссорамъ съ своими противниками до­стигнуть до познанія твлъ. Предпріятіе по истинѣ невозможное, если не будемъ разсуждать съ душею и не познаемъ въ школѣ ея сущность и свойство матеріальныхъ существъ. Чудно было подлинно для свѣта, когда Декартъ опровергъ всю древнюю философію. Одни глубокія размышленія могли привесть такое чудо; всякое другое средство, безъ сомнвнія бы, рушилось и мы бы еще видели Аристотеля при всвхъ его софизмахъ и непонятностяхъ идоломъ университетовъ и оракуломъ учителей. Метафизика, превосходнейшая изъ наукъ, съ твхъ поръ начала совлекать съ человѣка тело и составлять ему очи душевныя, дабы возвысить его къ несозданному существу.

Нравственная философія вдругъ разогнала мракъ понятій о добрв и злб, уставила порядокъ во всѣхъ дѣйствіяхъ и восхотела, чтобъ сердце сделалось центромъ добродетелей.

Критика очистила свѣтъ отъ тысячи басенъ, почитавшихся за истину, и лишила нѣкоторыхъ авторовъ той славы, которую они за­служили. Физика призвала вещественный міръ къ судилищу своему и взяла отъ него вврный отчетъ во всвхъ его свойствахъ. Она положила, что все тела суть только составъ элементовъ. утвердила шествіе земли и для солнца опредѣлила токмо движеніемъ обращеніе около своей оси.

Математика измѣрила небеса, горы и воду рѣкъ и морей. Астрономія предсказала затмѣнія, познала дотолѣ неизвестные небесные знаки, изъяснила кометы. Географія начертила намъ землю и изобразила

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. О выгодахъ съ сам имъ собою.

491

Можно найти довольно людей, владвющихъ самими собою, кото­рые могутъ удалять мысль, могущую ихъ оскорбить, и брать только тб мысли, которыя увеселяютъ ихъ душу. Естли мысли тѣлесныя ихъ будутъ смущать, то мысль ввчности ихъ укрѣпитъ противъ жестокости такого времени, которое вскорв исчезаете, мысль безконечности ихь дѣлаетъ совсъмъ не чувствительными къ разсужденіямъ такого міра, который есть песчинка предъ ихъ глазами. Мысль о безконечномъ скрываете отъ нихъ тъ вещества, которыя ничто иное суть, какъ тени; такимъ образомъ можно научиться разделять на части міръ и въ оныхъ удерживать только то, что можетъ служить къ нашему спокойствію.

Надобно себя увърить, что ежели воображеніе не составляете по крайней мѣрѣ половины всего того, что мы называемъ удовольствіемъ, то найдемъ только отвращенія въ самомъ нъдръ забавъ, не считая сего множества предметовъ, которые обращаются въ насъ самихъ и которые слъдуютъ за нами обыкновенно до гроба, мы никогда не наслаждаемся въ то время и такимъ образомъ какъ бы желали; напр. естли достигнемъ до какого нибудь достоинства, которое мы един­ственно желали, то сіе бываетъ по смерти родителей и друзей, которыхъ желали сделать свидетелями своего возвышенія и съ которыми желали разделить свое счастіе.

Мысль о будущемъ, въ чемъ мы всегда заблуждаемъ, никогда почти до того не достигнувъ, намъ препятствуетъ утвердиться въ настоящемъ, которое бы единое быть могло минутою удовольствия. И такъ мы располагаемся быть счастливыми, но никогда не бываемъ; почему единственно въ обращеніи съ самими собою научаемся мы при­водить все времена вдругъ, дабы оставить для себя единственно то, что должно насъ утешить. Мы почитаемъ печаль, какъ совсѣмъ не могущую пособить никакому злу, а только могущество его умножить.

Я часто разсуждаю, и сіе разсужденіе мне пріятнѣе, нежели все благія щедроты, что вскоръ неостанется никакого слѣда вещей, которыя меня плъняютъ на землѣ, что тстчасъ по исшествіи изъ сея жизни буду я имъть участіе славивйшаго изъ монарховъ и что не будетъ различія между нами кромъ суетнаго мавзолея.

Душа, такимъ образомъ рассуждающая, переселяется мысленно во гробъ какого либо недавно погребеннаго вельможи и тамъ не оказываетъ ему ни малѣйшаго знака величества его. Надобно кажется переждать несколько дней, чтобъ увидеть вселенную, отмщенную за ту гордость, которая ее всегда безпокоила.

Увы! Что есть жизнь самая продолжительная и знаменитая? Можетъ статься по прошествіи десяти или двѣнадцати тысячъ дней, естли

492

отнять младенчество, сонъ и празные часы, то и сіи дни наполнены заботами, болъзнями и скукою.

Нътъ на землѣ человека столь несчастнаго по нашему мнънію, ко­торый бы во время двадцати четырехъ часовъ, составляющихъ сутки, не наслаждался такимъ же благополучіемъ, какимъ наслаждается царь по крайней мѣрѣ осемнадцать часовъ. Небеса ему цредставляютъ то же зрѣлище, земля тѣже самыя богатства, естли не въ такомъ изобиліи, то съ большимъ спокойствіемъ. Онъ спитъ, ѣстъ, прогуливается, какъ и самодержецъ, который думаетъ, что вся вселенная сотворена для него. Правда онъ не имѣетъ стражей, окружающихъ его, ласкающихъ придворныхъ, ни чертоговъ, на которые бы онъ могъ смотрѣть. Итакъ отнимемъ у него шесть часовъ, опредБленныхъ для наслажденія симъ мнимымъ благополучіемъ. Можетъ статься, разсуждая о семъ, по спра­ведливости вочтемъ мы жизнь царскую бѣдственнѣйшею; мы бы почти и увѣрили его въ томъ, но надобно уступить нечто предразсужденію такого совъта, который не въритъ, что царь былъ несчастливъ.

Не непристойно будетъ здѣсь упомянуть достопамятный слова Христины царицы шведской, которая, чтобы жить съ самой собою, отказалась великодушно отъ короны въ двадцать седьмомъ году рож­дения своего. Вотъ ея слова: «я обладала престоломъ безъ гордости и оставляю оный безъ прискорбія. Не сомневайтесь во мне: мое благололучіе не состоитъ во власти фортуны; я не раскаюсь никогда, что купила настоящее спокойствіе цѣною короны. Я не опорочу подлымъ раскаяніемъ такое дѣйствіе, которое мнѣ казалось столь изряднымъ. Я бы подлинно не оставила блага, которыя на меня фортуна излила, естли бы я ихъ почитала нужными къ моему благололучію». Сколько было царей, которые искали въ хижинахъ удовольствія невѣдомаго въ ихъ чертогахъ. Надобно увѣриться, что сіи блага и чести, которыя мы почитаемъ составляющими счастье царей, ихъ не прельщаютъ. Мы привыкаемъ жить посреди забавъ и пріятности. Удивительно въ сей жизни вознаграждаются счастіе и бъдствія, заботы и удовольствія. Люди, наслаждающіеся богатствами и честми, не имѣютъ обыкновенно ни удовольствія сердца, ни великихъ чувствій, которыя оно внушаетъ. Другіе, которые живутъ безъ достоинствъ и безъ сокровищъ, находятъ во внутренности самихъ себя то, что въ нихъ наружностію недостанетъ. Они ощущаютъ душу, которая своимъ благородствомъ и достоинствомъ и благородствомъ и своимъ спокойствіемъ вознаграж­даете ихъ обильно. Итакъ разеудимъ о всемъ свътѣ, раздъливъ его на двѣ части. Посмотримъ на обѣ стороны вѣсовъ и тотчасъ ръшимся.

Мы предпочтемъ миръ и доброе сердце безъ благополучія фортунЬ но безъ добраго сердца и безъ мира. Довольно, говорятъ, дать денеть сему, чтобъ сдѣлать его счастливымъ. Но довольно оныхъ дать многимъ

493

другимъ, чтобъ сдѣлать ихъ несчастными. Деньги не могутъ имѣть сами въ себъ то, что бы составляло счастіе человѣка. То несчастье, что богатство есть только вспомоществованіе въ нашихъ нуждахъ, а люди присовокупили къ нему такое счастіе, котораго должно искать эъ другомъ мъсгѣ.

Сколько такихъ богачей, которые бы желали цѣною всего злата куіппъ удовольствіе, которое вкушаетъ простой крестьянине Лучше бы гораздо для насъ было употребить свою естественную ариѳметику къ сему исчисленію удовольствій и печалей, нежели къ безполезнымъ исчисленіямъ, только насъ утруждающимъ, сіе то есть истинное сред­ство сдѣлать нашу душу свободною. Можетъ ли быть какая нибудь свобода достойнѣйщая насъ, какъ употреблять предметы окружающіе насъ такъ, какъ бы ихъ не употребляя; драгоценный титулъ, прямо насъ отличающій отъ животныхъ, обращеніе съ собою подаетъ намъ средство освободиться до нъкотораго предъла отъ бѣдственныхъ иуждъ сея жизни такъ, какъ бы нѣкотораго супружества, которымъ мы всегда можемъ располагать.

Безпокоитъ ли насъ страхъ, то мы бесѣдуемъ съ надеждою. Естли разумъ ослабеваете» въ изысканіи какой нибудь глубокой ис­тины, то мы разговариваемъ съ изображеніемъ и налагаемъ на него должность развеселить насъ и вскоръ оно, повинуяся нашимъ желаніямъ, выдумываетъ тысячу пріятностей, изъ которой каждая насъ къ себъ влечетъ и приводить въ восхищеніе и поелику ея права распространяются даже до умершихъ, то она ихъ представляетъ вдругъ и гораздо живѣе, чѣмъ живопись. Мы имъемъ удовольствіе созерцать ихъ, какъ оживотворенныхъ.

Какую подаетъ помощь память въ семъ любезномъ обращеніи? Чтеніе какого—нибудь сочиненія изъ плънившихъ насъ за десять лѣтъ, даже самыя игрушки нашего младенчества совсъмъ возобновляются и мы еще вкушаемъ сіи невинныя удовольствія. Такимъ образомъ душа наша, всегда умъющая насъ занимать, соединяетъ будущее съ прошедшимъ—двъ границы столь отдаленныя для того, чтобы сдълать настоящее гораздо пріятнѣйшимъ, когда оно само въ себъ не имѣетъ чъмъ бы насъ удовлетворить. Увеселительные источники, цвътущіе луга, прекрасные холмики—мы не отъ васъ заимствуемъ свое благоуханіе! Увядаюшіе цвъты, изсякающія воды никакъ не могутъ утвердить наше благополучіе; но однако жъ какія мы ощущаемъ удовольствія посреди васъ, когда оними какъ бы, такъ сказать, заблуждаемся въ нашихъ тропинкахъ и когда мы одни прогуливалися на вашихъ берегахъ! Обращеніе людей стояло въ сей прекрасной книгѣ природы, гдъ все плѣняетъ и все научаетъ, для чего одинъ знаменитый мужъ называлъ буковыя дерева и дубы своими учителями и наставниками

493

(не потому ли, что находилъ въ нихъ предметы высокихъ разсужденій)? Вы скажите, что изъ глубины водъ, изъ страшныхъ лъсовъ выходить нъкій гласъ, говорящій намъ и зовущій къ разсужденію о сихъ предметахъ,—мы почитаемъ себя тотчасъ перенесенными въ тѣ блаженныя времена, когда первые люди, не имѣя другихъ балдахиновъ кромѣ густыхъ листьевъ, другихъ завъсъ, кромѣ тѣни древесной и пріятности сельской жизни. Мы читаемъ на зеленъющихъ травахъ, раковияахъ и цвътахъ сіи славныя Вергиліевы еклоги, которыя никогда не пропадуть.

Изъ сей то бесъды съ растеніями и источниками произошло много натуральныхъ исторій, столь достойныхъ нашего удивленія, такъ какъ изъ проспектныхъ рощей и луговъ сдъланы столь удивительныя кар­тины—истинныя модели искусства. Безъ сомнѣнія глубокое молчаніе природы, прерываемое шумомъ источниковъ и зефировъ, немного скорѣе шествуетъ внутреннему обращение.

Намъ пріятенъ всегда миръ и мы сами себъ нравимся тамъ, гдѣ онъ обитаетъ.

Между прочими примерами, которые можно привести о удовольствіяхъ, кои можно вкушать въ самомъ себѣ, вотъ примъръ, могущій побудить насъ къ снисканію ихъ.

Двое нъкогда молодыхъ чужестранцевъ заблудились вь лfecy; пришли въ одной пещеръ, къ которой многіе бугры воспрещали входъ. Это была пустыня, гдъ жилъ счастливый философъ, который, скучая міромъ, съ малыхъ лѣтъ не принималъ никого къ себъ въ компанію, какъ только птицъ; и то смотря на его бълую бороду, на его величавый и сгорбленный станъ, не можно было не почувствовать къ нему уваженія. «О возлюбленные юноши, сказалъ старикъ, тому ужъ восемдесятъ лѣтъ я живу въ семъ углу земли (ему было сто лътъ), но вы первые, кого я увидълъ. Какой случай васъ завелъ? Какъ неужели вы пришли посетить старца, котораго уже свои родители считаютъ въ числѣ умершихъ и котораго только знаютъ по свидетельству людей, коихъ нътъ болъе на свътъ?» Потомъ онъ у нихъ спрашивалъ: какія были обыкновенія въ свѣтъ и гоняются ли люди за богатствомъ и тщетными удовольствіями.

Тонъ его голоса и движеніе его очей были столь хороши, что его слушали, какъ тѣхъ древнихъ ораторовъ. Опираясь на свой посохъ, повелъ гостей своихъ въ садъ, который онъ самъ воздълывалъ. Жалко, что я не могу едълать подробнаго описанія сего пріятнаго

Конецъ третьей части.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. Разсназь о старикѣ счастливомъ (продолженіе).

494

мъхта. Тамъ плоды красотою, кажется, превосходили цвътовъ, фіалки уступали красотѣ пурпура винограда, миртовыя дерева, сцъпляясь съ померанцовыми кустами, составляли убъжище, не проницаемое отъ солнца. Изъ пещеры простой, гдѣ искусство ничего не смѣло при­совокупить къ натуръ, журчала чистая вода, которой кристалъ упадалъ въ каналъ, обкладенный простыми камешками. Верхъ пещеры былъ осѣняемъ тънью зеленыхъ деревъ; а по обоимъ канавамъ были насажены густыя дерева. «Вотъ, сказалъ старецъ, театръ невинныхъ увеселеній. Сіи суть мои зрѣлища, мои пиршества и мои бесъды. Я упражняюсь въ подчищиваніи сихъ деревъ, которыя я насадилъ самъ болѣе уже тому шестьдесятъ лѣтъ. Я ихъ люблю, какъ бы моихъ питомцовъ и я въ моей душѣ почерпаю источникъ своихъ увеселеній при каждой минутѣ. Я не знаю ни чернилъ, ни бумаги, я имѣю одно только свое сердце, гдъ я написалъ пріятности моего уединенія. Посмотрите на сей молодой дубъ, любезные чужестранцы: онъ со­держитъ мою епитафію. Я оную написалъ вчера на его стволъ такъ, какъ некоторое призваніе смерти, которую я дожидаю, какъ бы не­которое торжественное разставаніе съ жизнію, съ симъ источникомъ, съ симъ садомъ. Ничего у меня не похитила смерть, хотя изобиловалъ благами. Но откуда жъ происходитъ сей блаженный жребій? Съ самимъ собою жилъ. Каждое утро, какъ скоро проснусь, я себя поздравляю съ разлученіемъ съ смертными. Я ихъ представляю погре­бенными въ глубокій сонъ, въ то время, когда я разсуждаю о аврорѣ и ея сіяніи. Сіе великолепное зрѣлище, сдѣланное для людей, одна­ко жъ не извѣстное многимъ изъ нихъ, меня плъняетъ и восхищаетъ. Объ нихъ я соболвзную, что бѣгаютъ они съ толикимъ жаромъ смотръть театральныя украшенія суетныхъ идоловъ ихъ гордости, и что они никогда не удивляются красотѣ природы—истиннымъ дѣламъ Творца вселенной». Когда наступила минута разставанія, «ступайте, говорилъ онъ, любезныя дъти, ступайте! Вы увидите ваши суеты мірскія, а я между тъмъ ископаю себъ могилу между симъ молодымъ деревцомъ и тотчасъ избавлюсь отъ всѣхъ тварей и испущу послѣднее дыханіе въ нъдръ міра, которой я всегда вкушалъ и въ пріятномъ воспоминаніи, что я предпочелъ обращеніе моей души обращенію смертныхъ. Увы! Что бъ я нашелъ между ними? Воспламененный порокъ, презрънную добродѣтель, пышныя суеты и великіе обманы. Я бы препроводилъ тамъ мои дни въ мятежѣ и смущеніи; но здѣсь мое молчаніе прерывается только шумомъ пчелъ и пѣніемъ птицъ». Нътъ здъсь обитателя который не захотѣлъ въ сію самую минуту быть на мъстъ счастливаго старца. Никто не родился изъ смерт­ныхъ, чтобъ удаляться такимъ образомъ, но однако всякій, же­лающей сдѣлаться счастливымъ, долженъ жить въ самомъ себъ

495

ясняетъ гѣмъ, что и К—ій причастенъ къ стихотворству. Въ припискъ С. излагаетъ свою бесъду съ какимъ—то Николаемъ о ссорѣ, воз­никшей между послъднимъ и К—имъ (см. № 56). Оказывается, что К. поссорился съ Николаемъ подъ вліяніемъ наставленій своего учи­теля объ осторожности въ выборъ друзей (№ 12).

48. Стихотвореніе, написанное по случаю наступленія весны. Вес­ною все обновляется въ поляхъ и садахъ; но важнѣе разчищать садъ своего сердца, удаляя сорныя травы и лелъя хорошіе цвъты.

49. Первое стихотвореніе даетъ отвътъ на вопросы К—аго, по­чему столь немногіе находягь то счастье, которое заключается въ насъ самихъ; это происходитъ отъ неумѣнья обуздывать свои страсти. Во второмъ стихотвореніи дано понятіе о счастьъ, какъ объ умѣньъ довольствоваться тѣмъ, что всякій какъ разъ имѣетъ.

50. Въ стихотвореніи, написанномъ по случаю дня рожденія самого С—ы, сопоставляется физическое рожденіе съ духовнымъ рожденіемъ черезъ крещеніе. Та же самая мысль комментируется подробнее прозою.

51. Стихотворное обращеніе къ К—ому съ вопросомъ о томъ, чтб онъ дълаетъ, чѣмъ онъ занятъ мысленно, не скучноли ему. Умъ человъческій постоянно занятъ чѣмънибудь; если онъ не обращенъ на хорошее, то открывается доступъ дурному. Въ заключеніе С. приглашаетъ К—аго назначить мѣсто для свиданія съ нимъ.

52. Ода на бѣдность: счастливъ тотъ, кто понимаетъ выгоды бъдности; счастливъ, кто сумълъ сдружиться съ ней. Онъ свободенъ отъ разныхъ болъзней, составляющихъ послъдствіе роскоши. Онъ свободенъ отъ заботъ и страха. Бѣдность влечетъ за собою спокойствіе духа, самодовольство, беззаботность и независимость. Это ка­сается, однако, не такихъ бъдняковъ, которые глазами пожираютъ золото.—Второе стихотвореніе восхваляетъ жизнь, свободную отъ заботъ и честолюбія; С. сравниваетъ ее съ плаваніемъ въ спокойной гавани въ противоположности къ опасностямъ открытаго моря.

53. Шутливый выговоръ К—ому за то, что онъ, вмѣсто просимыхъ трехъ словъ, написалъ цѣлыя 30. Впрочемъ, также и Юпитеръ, послѣ бездождія, посылаетъ вдругъ обильные дожди. А одинъ зна­комый С—ы портной не пьетъ сивухи въ теченіе 2—3 мъсяцевъ, но за то потомъ сразу нагружается нектаромъ Артемовскаго.

54. С. предостерегаетъ своего друга не пускаться въ открытое море жизни и въ особенности не пускаться туда въ ненастное зим­нее время или ночью; нужно ждать, пока не вразумитъ его Христосъ.

55. Греческое поздравленіе съ новымъ годомъ. Въ прозаическомъ текстъ С. оправдываетъ одно выраженіе въ своемъ русскомъ переводѣ какогото латинскаго текста, трактовавшаго о томъ, что надо хорошо

496

пользоваться молодостью, для того чтобы дожить до счастливой ста­рости. Кстати сообщается подходящее изреченіе Платона.

56. Стихотворное упражненіе въ передачѣ одной и той же мы­сли въ разныхъ метрическихъ размѣрахъ; затѣмъ С. извиняется передъ К—имъ въ томъ, что не зашелъ къ нему, потому что пришлось быть у священника Доментъевскаго. Наконецъ, объщаетъ поговорить съ какимъто Николаемъ по поводу ссоры послъдняго съ К—имъ (см. №47).

$6, Ъ. С. возвращаетъ К—ому русскіе стихи, присланные послѣднимъ для исправленія (см. № 30).

57. Стихотвореніе, въ которомъ предсказывается побѣда ИзраиляХриста надъ его врагами.

58. Двустишіе (по гречески и по латыни) на тему: христіане при­чащаются, но плохо перевариваютъ (ср. № 42).

59. Стихотворное письмо о трехъ врагахъ христіанина; это— свътъ, женщина и дьяволъ.

60. С. приглашаетъ Каго для бесъды послѣ вечерни, причемъ обѣщаетъ привести съ собою своихъ пъвчихъ (ср. № 30) и принести какогото автора, не пользовавшагося въ то время уваженіемъ. Са указываетъ, какую пользу можно извлечь изъ этого автора, остроумно и наглядно изобразившаго пороки общества.

61. О друзьяхъ, льстецахъ и тайныхъ врагахъ по Плутарху.

62. С. посылаетъ въ подарокъ Кому сыръ, по случаю какогото радостнаго факта, возвратившаго Кому свободу. С. завернулъ свой подарокъ въ грамоту Александра Великаго, которою послѣдній пожаловалъ свободу славянамъ.

63. Разсужденіе о значеніи Іоанна Предтечи по случаю празд­ника 29 августа.

64. Стихотвореніе, въ которомъ С. хвалитъ Каго за его тепереш­нее отношеніе къ пирушкамъ (ср. № 40).

65. Разсужденіе на тему: не нужно .искать внъшняго блеска и роскоши; настоящія сокровища можетъ найти въ себъ самомъ всякій, кто умѣетъ сдерживать свои страсти (ср. № 49).

66. Умеръ настоятель монастыря; толпа рыдаетъ и плачетъ. Такое зрълище представляется Сѣ и печальнымъ и смъшнымъ. Печально то, что оплакивается тълесная смерть, составляющая какъ разъ ко­нецъ всякихъ опасностей и бъдствій. Смѣшна же глупость поступаю щихъ такимъ образомъ.

67. Рай есть такое мѣсто, въ которомъ пріятно жить даже оди­нокому человѣку. Стало быть, для мудреца можетъ служить раемъ любое мъсто. Написаны эти строки во время какогото большаго обѣда.

68. Эпиграмма на тему: музамъ нътъ никакого дъла до Венеры. Это—подражаніе подобной эпиграммѣ, которую Са читалъ еще въ

497

общежитіи св. Сергія. Въ припискѣ С. просить своего друга указы­вать ему, Сѣ, ошибки въ греческихъ словахъ, если таковыя встрѣтятся.

69. Въ стихахъ С. заявляетъ о своей дружбъ и любви къ Кому; въ прозѣ объясняетъ далъе значеніе дружбы и любви вообще.

70. С. жалуется на какогото «скорпіона», ищущаго случая, чтобы ужалить его. По этому случаю С. упоминаетъ о средствѣ, употребляемомъ въ Индіи тѣми, которые ужалены настоящими скорпіонами. Въ припискѣ (къ № 70) сообщается греческое нравоучительное двустишіе съ переводомъ на латинскій языкъ (въ прозъ и стихахъ).

71. С, сдѣлавъ два замъчанія по поводу какихъто стиховъ Каго, посвященныхъ нѣкоему врагу обоихъ, приглашаете своего молодаго друга не обращать вниманія на людей, которые грызутся сами между собой, а продолжать идти по пути добродътели; ему, Съ, даже пріятно, если онъ не нравится дурнымъ.

72. Исходя изъ стиховъ Боэція, С. разъясняете понятіе о душевныхъ аффектахъ, каковы: радость, страхъ, надежда, печаль, и находитъ ихъ аналогичными съ болѣзнями тела. Наиболъе счастливъ тотъ, кто свободенъ отъ аффектовъ. Близко къ этому подходить тотъ, кто по крайней мѣрѣ умѣетъ сдерживать и умѣрять такіе аф­фекты; ибо человъкъ не можетъ быть совершенно нечувствительнымъ, какъ полѣно.

73. Урокъ логики: объясненіе при помощи примѣровъ софизма aoojievTj.

74. Въ припискъ указана польза стихотворенія «Бездна бездну призываетъ» для нравственнаго усовершенствования.

76. Педагогическія наставленія 1) о томъ, какъ нужно перево­дить съ древнихъ языковъ на родной; 2) о томъ, какихъ авторовъ слъдуетъ читать ради выработки хорошаго латинскаго стиля; 3) о томъ, что, читая книги, слъдуетъ непременно дълать себъ выписки изъ нихъ, причемъ подробно объясненъ способъ систематическаго составленія эксцертовъ съ приложеніемъ обращиковъ. Въ концъ за­метка о происхожденіи слова «муза» изъ еврейскаго языка.

77. С. обѣщаетъ К—ому прислать свои сочиненія—Жену Лотову и Потопъ Зміинъ, которыя оба посвящены ему, сообшаетъ, что онъ приготовилъ прологъ и къ своему Наркису, спрашиваетъ, когда на­конецъ увидится съ нимъ.

498