4.О ближайшем метафизическом контексте проблемы (свобода, пространство, материя)

В предыдущем параграфе на примере построения образа препятствия при отсутствии зрительной рецепции было показано, что когда субъект определяет контур преграды, он ищет границу, за которой его энергия может беспрепятственно развернуться в какой угодно локомоторный акт, то есть он определяет ГРАНИЦУ НЕСВОБОДЫ И СВОБОДЫ. Готовый образ предметной среды, каков бы ни был его конкретный генезис, есть симультанно представленный, стянутый в момент, опыт предшествующих хаотических удачных и неудачных, изначально непосредственно локомоторных, а впоследствии в значительной мере автономизировавшихся ориентационных, проб. В силу своей симультанности образ представляет собой сплошной, континуальный, фронт проб, фрагментарно блокируемый сопротивлением среды. Таков процесс построения образа, который воплощается в снятом виде в самом образе, СТАНОВЯСЬ ЕГО СОДЕРЖАНИЕМ. Содержание образа ИМЕННО В ТОМ И СОСТОИТ, что он представляет собой континуум свободы, в большей или меньшей степени фрагментарно ограниченный. Восприятие мира в контексте собственной свободы субъекта, сквозь призму собственной свободы, восприятие мира как одновременно предоставляющего свободу и ограничивающего ее - такова сущностная и конституирующая специфика субъективной реальности. Свобода, таким образом, в рамках изложенной концепции, имманентна субъективной реальности, составляет ее ткань. Свобода и субъективность, свобода и психика оказываются здесь - в некотором смысле - сущностно, онтологически, синонимичны.

В связи с этим обстоятельством отметим ряд моментов. Во-первых, как каждый знает по собственному опыту, субъект ощущает в себе свободу, и это, возможно, наиболее непосредственное рефлексивное ощущение. Во-вторых, как было показано выше, среди эволюционистов господствует взгляд, что историческое становление психики было связано именно с формированием поведения, основывающегося на свободном выборе. Наконец, в-третьих, - о чем уже тоже шла речь - рефлексия свободы как сущностной характеристики внутреннего бытия имеет более чем авторитетную историко-философскую традицию. Все названные моменты, разумеется, весомо свидетельствуют в пользу концепции, в рамках которой раскрываются истоки, природа и суть неразрывной связи психики и свободы. Однако это их своего рода онтологическое тождество имеет для предложенной концепции и другую сторону - необходимость обсуждения темы свободы, имеющей свой шлейф проблем.

Среди огромного множества проблем, так или иначе связанных с понятием свободы, есть своя "hard problem", свой коренной, сложнейший и основополагающий вопрос - вопрос о самой возможности свободы, о соотношении свободы и детерминизма. Характер связи между свободой и субъективной реальностью, который имеет место в предлагаемом здесь понимании последней, не позволяет вообще обойти обсуждение этого вопроса.

В результате такого обсуждения центральная тема данного исследования окажется вписанной в более общую метафизическую конструкцию. Разумеется, эта конструкция здесь может быть лишь намечена в самых общих чертах.

Совместима ли предлагаемая мной трактовка природы субъективной реальности с другой общеметафизической конструкцией? Видимо, данный вопрос должен обсуждаться специально. Во всяком случае, мне кажется, что излагаемые ниже взгляды есть не просто внешняя одежда для этой трактовки, а, как бы живая метафизическая ткань, из которой вырастают и понимание субъективности, и понимание свободы, неразрывно связанные друг с другом.

Как известно, проблема соотношения детерминизма и свободы имеет очень давнюю историю. В философии Нового времени она стала одной из центральных. Предельно острая постановка вопроса была связана с утверждением в науке и в наиболее авторитетных философских системах механистической картины материального мира, неотъемлемым элементом которой является жесткий причинно-следственный детерминизм.

Единственное решение, которое тогда сумела выработать философия, было намечено Гоббсом и нашло лаконичное и ставшее классическим выражение в знаменитой формуле Спинозы о свободе как осознанной необходимости. Однако хотя эта формула схватывала действительно немаловажный для понимания свободы момент, СВЕДЕНИЕ к осознанной необходимости совершенно лишало свободу ее собственной сущности. При этом если в онтологическом тоталитаризме Спинозы человек с его сознанием, пусть всецело детерминированный, пребывал в единстве с бытием, субстанцией, Богом, то в вариациях Ламетри, Гольбаха и т.п. он, именно вместе с сознанием, превращался в обычный автомат. "Необходимость, управляющая движениями физического мира, управляет также всеми движениями мира духовного, в котором, следовательно, все подчинено фатальности"(30,237).

"Свобода", понимаемая по Спинозе - вовсе не то, что непосредственно ощущает в себе субъект. При такой трактовке субъективно ощущаемая способность самопроизвольно НАЧИНАТЬ или ПРЕКРАЩАТЬ действие, причем ТО или ИНОЕ действие, остается только кажимостью. Таким образом, начало Нового времени, с одной стороны, предельно обострило проблему природы свободы, но, с другой, закрыло продуктивные подходы к ее решению, ибо, действительно, постулирование жесткого детерминизма в основании бытия абсолютно закрывает возможность его преодоления на любых уровнях развития. Развитие может в таком случае означать лишь появление все более сложных систем жесткой детерминации.

Собственно механистическая парадигма, разделявшаяся, как уже было отмечено, в свое время и философией, и наукой, как целое осталась в прошлом. Однако ее преодоление не означает автоматического отказа от жесткого детерминизма, ибо последний отнюдь не обязательно связан только с механическими процессами.

Если говорить о науке, то не только сегодня, но уже довольно давно она начала de fakto применять объяснительные схемы, не основывающиеся на жестком причинно-следственном детерминизме, не апеллирующие непосредственно к механизмам жестких причинно-следственных связей. Самым громким из "первой серии" звонков по старой причинно-следственной модели детерминизма стала публикация дарвиновского "Происхождения видов", которая буквально взорвала все общественное сознание. Однако собственно содержательный (и непосредственно связанный с ним мировоззренческий) резонанс этого труда совершенно заглушил едва ли менее значимые онтологический и методологический аспекты. Так что принятие учения Дарвина не было отрефлектировано наукой как разрыв сакральных причинно-следственных одежд научного знания. Только принцип неопределенности Гейзенберга (1927) положил реальное начало переосмыслению наукой прежнего понимания детерминации. Синергетика придала этому процессу новый импульс, сделав еще более выпуклым его онтологическое и гносеологическое значение. Тем не менее, абсолютизация причинно-следственного детерминизма существует не только в форме отдельных рецидивов, но и - воспользуемся терминологией психоанализа - на уровне бессознательного влечения многих ученых. Это не случайно, ибо сегодня научное сознание не имеет единого, всепронизывающего понимания сущности детерминизма и его места в мире. Упомянутый процесс переосмысления, происходящий во взаимодействии науки и философии, пока далек от своего завершения.

Однако приоритет в преодолении жестко детерминистских объяснительных схем принадлежит не науке, а философии. И здесь нельзя не отметить, что огромное множество работ, посвященных Гегелю, в том числе и выполненных в советской философии, а также многочисленные труды по истории науки, проходят мимо того факта, что именно Гегель впервые описал некий процесс, который хотя и детерминирован, но детерминирован принципиально иначе, нежели через единственно известный ранее причинно-следственный способ детерминации. В данном случае не важно, какой именно процесс (процессы) описывал Гегель, существует этот процесс вообще или нет. Важно, что Гегель открыл принципиально иной тип детерминации. Детерминационный потенциал в системе Гегеля не содержится в том или ином единичном состоянии. Общая закономерность развития представляет собой нечто, находящееся НАД единичными связями. Единичное само по себе случайно. Гегель не ставит вопроса о природе этих случайностей, однако в разуме, в абсолютной идее, они не заложены, следовательно, не необходимы, и, следовательно, между ними самими нет необходимой связи, однозначно и во всех деталях определяющей движение. Общая детерминация (направленность) развития находится за пределами всяких единичных причинно-следственных взаимодействий. Именно такого рода схему детерминации - хотя и существенно модифицированную - и использовал спустя полвека после Гегеля в качестве объяснительной модели Дарвин.

Однако, при всей значимости гегелевской объяснительной модели, он не разрешил проблемы свободы в том виде, в котором ее поставила философия XVII - XVIII веков. Его понимание свободы в некотором аспекте было возвратом к стоическому volentem ducunt fata, nolentem trahunt - судьбы ведут желающего, нежелающего же тащат. Стоики, как и Гегель, вовсе не считали, что судьбы (абсолютная идея) предопределяют каждое телодвижение. В своих размышлениях о глобальной детерминации бытия, мирового процесса, Гегель высокомерно проигнорировал проблему свободы в том виде, в котором она осталась в наследие его эпохе.

Между тем, ко времени выхода Гегеля на философскую арену первый шаг к преодолению жестко детерминистской парадигмы уже был сделан. И брешь в стене пробил опять-таки Кант. Позиция его, как известно, состояла в том, что необходимость, причина, следствие суть априорные формы рассудка, что субъект, создавая своим восприятием материальный мир, привносит в него и эти категории. Бытию же в себе необходимость не присуща, а наличие в нем свободы, по крайней мере, возможно: "...свобода может иметь отношение к совершенно иному роду условий, чем естественная необходимость, и поэтому закон этой необходимости не влияет на свободу, стало быть, и то и другое могут существовать независимо друг от друга и не препятствуя друг другу" (47,494); "если же относить естественную необходимость только к явлениям, а свободу только к вещам самим по себе, то можно без всякого противоречия признать оба эти вида причинности" (48,165). Как и по проблеме природы субъективной реальности, и этот подход Канта был революционным. Однако он также остался почти чисто негативным, и также не мог быть другим в системе его философии. Возможная свобода бытия в себе была лишь отсутствием вносимой субъектом необходимости. Непроницаемая граница между вещью в себе и вещью для нас делала невозможным содержательный анализ свободы.

После того, как было осмыслено кантовское разграничение вещи в себе и вещи для нас, некритическое философствование стало привилегией философской невинности. Однако агностический радикализм Канта недолго торжествовал полную победу. Первая попытка прорыва в трансцендентное - с позиций не игнорирования, а преодоления кантовской границы, - принадлежит Шопенгауэру. Но поскольку разбираемый сейчас аспект проблемы свободы Шопенгауэром не специально рассматривался, оставим его попытку в стороне. В свете проблемы природы свободы специального внимания заслуживает позиция Н.И.Бердяева. В отличие от изученного вдоль и поперек (что, правда, не означает "исчерпывающе") кантовского наследия, взгляды Бердяева, особенно онтологические, отнюдь не стали всеобщим достоянием, поэтому на них - очень кратко и только в непосредственной связи с рассматриваемой проблемой - придется остановиться.

Прежде всего, Бердяев вполне согласен с Кантом в том, что доказательная истина о мире, как он существует сам по себе, невозможна. Однако если для Канта невозможность ДОКАЗАТЕЛЬНОЙ истины означает невозможность САМОЙ ИСТИНЫ, для Бердяева дело обстоит иначе. По его мнению, путь к основополагающим истинам лежит не через доказательство, а через выбор. "Творческая философия - догматическая философия, а не критическая и не скептическая"... Нет возврата к старому, детскому догматизму, но должно быть обращение к новому, зрелому, творческому догматизму" (12,283). "Догматизм есть выражение фиксированного, избирающего сознания, сознания, дерзнувшего на творческий акт... Творческий догматизм ... есть акт избирающей любви"(12,283-4). При этом "последним критерием философской интуиции может быть лишь вселенский соборный дух"(12,286). Через эти положения Бердяев обосновывает свое право на онтологические суждения. И хотя я отнюдь не принимаю выдвинутый им критерий, сами его онтологические суждения представляются мне исключительно глубокими.

Бердяев разделяет ту позицию, согласно которой путь к подлинному знанию бытия лежит через углубление человека в себя. "Лишь в самосознании и самочувствии человека открываются божественные тайны"(12,294). "Философия и есть внутренне познание мира через человека, в то время как наука есть внешнее познание мира вне человека. В человеке открывается абсолютное бытие, вне человека - лишь относительное"(12,295). Здесь нет еще совершенно ничего нового. Более того, эта позиция весьма древняя и разделялась многими мыслителями очень разных конкретных ориентаций. Новое заключается в том, что та СВОБОДА, которую обнаруживает, в отличие от внешнего взора, взор внутренний, есть не просто не кажимость, а нечто глубинное, сущностное, имманентное бытию. Свобода лежит в основании бытия, причем свобода не в выхолощенном Спинозой значении, а во всей ее полноте, как непредсказуемость, как выбор, как творчество. "Учение о творческом развитии предполагает свободу как основу необходимости и личность как основу всякого бытия"(12,366). "Тайна свободы - бездонна и неизъяснима, она - бездна. Так же бездонна и неизъяснима тайна творчества. Те, кто отрицают возможность творчества из ничего, те неизбежно должны поместить творчество в детерминированный ряд и тем отвергнуть свободу творчества"(12,369). "Свобода предельна, ее нельзя ни из чего выводить и ни к чему сводить. Свобода - безосновная основа бытия, и она глубже всякого бытия"(12,369).

Коренная новизна, гениальный прорыв, который совершает Бердяев в трактовке соотношения свободы и необходимости, состоит в том, что он меняет местами их традиционное соотношение. Он не пытается "построить" свободу, отправляясь от необходимости, ибо по его мнению между ними - обратное отношение. СВОБОДА - ПЕРВИЧНА, НЕОБХОДИМОСТЬ - ВТОРИЧНА. Вот в чем суть дела. "Необходимость есть лишь форма свободы"(12,373).

Виртуозной мысли Бердяева удается "увязать" эти общеонтологические положения со вполне конкретными иудейско-христианскими сюжетами. Он весьма ярко, красноречиво и совершенно "вразумительно" (экзотерично) говорит о рождении необходимости и материи из свободы в результате грехопадения. Однако хотя, по его мнению, "убеждает и заражает в философии совершенство формул, их острота и ясность, а не доказательства и выводы"(12,285), эти его размышления составляют предмет скорее эстетического, чем познавательного наслаждения. Так или иначе, основная тема данной работы не позволяет подробно их разбирать. Нельзя лишь пройти мимо самой эпохальной идеи онтологической первичности свободы по отношению к необходимости.

Как и большинство тех, кто "прошел через Канта", я вполне согласен с тем, что достоверное знание о мире, как он существует сам по себе, невозможно. Однако отсюда не следует ни того, что человек не имеет права на какие-либо вообще суждения о "сущем в себе", ни того, что все такого рода суждения с равным правом могут (не могут) претендовать на истину. Критерий же, который, как мне представляется, здесь вполне может применяться, состоит в следующем. Чем в большей мере онтологические гипотезы, относящиеся к "сущему в себе" позволяют объяснить "сущее для нас", тем большее они имеют право на существование. Этот критерий коренным образом отличен от критерия практики в "диамате", ибо "диамат" вообще, и, в частности, в трактовке практики как критерия истины, игнорирует принципиальное различие "сущего в себе" и "сущего для нас". Но, пожалуй, не будет ошибкой отнести сформулированный критерий к прагматизму при широком понимании последнего.

Теперь я позволю себе наметить в самых общих чертах эскиз той общеонтологической конструкции, о которой шла речь в начале параграфа.

Мир дифференцирован. Разные фрагменты мира различаются, в частности, по параметру, который можно обозначить как энергетическую плотность. При этом под энергией понимается то, что обусловливает изменение.

Энергия существует в двух основных видах: свободном и связанном. То, что мы называем вещественными образованиями, суть не что иное, как "связки" (узлы, сгустки) энергии.

Невещественные фрагменты мира взаимодействуют друг с другом. При некоторых обстоятельствах, предполагающих, в частности, высокие концентрации энергии, такие фрагменты могут как бы "захлопываться", т.е. замыкаться друг на друге. В силу высокой энергетической концентрации эти "захлопнувшиеся" единицы оказываются относительно устойчивы по отношению к воздействиям энергетически более слабого окружения. Возникающие таким образом единицы - и есть частицы вещества, энергетические узлы. Ни одна частица вещества, таким образом, не представляет собой первичного, элементарного образования. При других обстоятельствах эти узлы могут "развязываться", снова становясь свободной энергией.

Говоря о соотношении философских систем элеатов и Демокрита, А.С.Богомолов отмечал: "Бытие" элеатов находит свое воплощение в атоме: он един, неделим, неизменен, неуничтожим, отвечая всем требованиям Парменидова "бытия"... Только атомов много" (15,144). Действительно, Демокрит как бы неизмеримой мощности ударом раздробил "бытие" элеатов на бесконечное множество разлетевшихся в пустоте атомов. В сущности, у Демокрита мы имеем то же вполне мертвое бытие, хотя и во множественном числе. Аристотель, говоря в этой связи о Левкиппе и Демокрите, писал: "Вопрос же о движении, откуда оно и как оно присуще существующим вещам, и они, подобно прочим, легкомысленно оставили без внимания" (6,985 b). Еще более определенно, комментируя этот место у Аристотеля, высказывается Александр: "они учат, что атомы движутся, ударяя друг друга и ударяясь один о другой; однако они не говорят, откуда начало природного движения. Ибо движение вследствие взаимного удара есть движение, возникающее вследствие применения внешней силы, а не по природе, а такое движение по внешнему принуждению является производным по отношению к природному движению" (78,55-56). В модели Демокрита движение никак не связано с бытием, т.е. с самими атомами, случайно по отношению к ним. Этот внешний характер отношения бытия и движения - коренной порок онтологии Демокрита. Несколько упрощая, можно себе представить, что в какой-то момент перемещающиеся атомы взаимно заблокируют друг друга, подобно автомобилям в пробке, вновь соберутся в парменидово бытие, и тогда движение навеки прекратится.

В отличие от этого, в предлагаемой онтологической конструкции частицы вещества - не мертвые атомы. Именно их внутренняя энергетика - и чем она выше, тем в большей степени - и обусловливает их "мертвый" ВНЕШНИЙ ОБЛИК, то есть отсутствие внешних взаимодействий. Но внутри себя частица есть своего рода замкнутая вселенная, в которой происходят различные процессы.

Описываемая модель, с одной стороны, существенно сходна, а с другой - существенно отлична от предложенной Лейбницем. Проведение этого сопоставления облегчит мне задачу лаконичного и в то же время достаточно ясного представления своего онтологического "эскиза".

Как сходство, так и различие касается прежде всего соотношения примененной Лейбницем категории силы и используемого здесь понятия энергии (изредка Лейбниц тоже употреблял понятие энергии как синоним силы). Начнем со сходства. По Лейбницу "... сила создается им [творцом - Б.Ш.] в самих телах, и, более того, составляет внутреннюю природу тел, ибо действовать - отличительная черта субстанций (64,247); "сама субстанция вещей состоит в силе действования и страдания"(64а, 297). Как точно отметил Фейербах, "понятие субстанции для Лейбница неразрывно связано с понятиями энергии, силы, деятельности, строго говоря, оно им тождественно; если говорить точнее, мы здесь имеем дело с деятельностью самой по себе, с самодеятельностью"(120,143). Иными словами, существование и самодеятельность для Лейбница просто одно и то же, как и в предлагаемой мной конструкции.

Другой сущностно сходный момент - онтологический плюрализм. Но здесь есть весьма важное отличие. Лейбниц вообще не допускает каких-либо взаимодействий: "Одна отдельная субстанция никогда не действует на другую отдельную субстанцию и не испытывает от нее страдания"(67,139). Надо сказать (и это уже отмечалось в первой части), что он в этом вопросе непоследователен, но основная установка именно такова. В предлагаемом же эскизе никакая частица не может "захлопнуться" полностью и в той или иной мере взаимодействует с окружающей несвязанной энергией и/или с другими частицами, сталкиваясь с ними. И если энергия внешнего воздействия оказывается выше, чем энергия внутренней взаимосвязи, частица разрушается.

Однако в свете обсуждаемой сейчас проблемы свободы самое важное различие состоит в следующем. Как известно, Лейбниц в полной мере разделял парадигму жесткого детерминизма. "По моему убеждению - писал он, - в силу оснований метафизики все в универсуме связано таким образом, что настоящее таит в зародыше будущее и всякое настоящее состояние естественным образом объяснимо только с помощью другого состояния, ему непосредственно предшествующего... Я ... думаю, что, говоря языком алгебры, если в одной формуле высшей характеристики выразить какое-либо одно существенное для универсума явление, то в такой формуле можно будет прочесть последующие, будущие явления во всех частях универсума и во все строго определенные времена"(62,212). Разумеется, эта полная предопределенность присуща и всякой отдельной единице бытия, монаде, тем более, что она всегда "в точности представляет весь универсум"(60,277). Всякая сила, следовательно, несет в себе однозначно предопределенный сценарий своего действия, строго определенную последовательность событий, в которые ей предстоит воплотиться, причем каждое из этих событий, в свою очередь, тоже предопределено во всех деталях и исчерпывающим образом.

В отличие от лейбницевой силы, энергия, о которой веду речь я, НЕ СОДЕРЖИТ ЗАРОДЫШЕЙ СВОИХ БУДУЩИХ СОСТОЯНИЙ. Энергия в свободном виде ВООБЩЕ ЕСТЬ НЕЧТО НЕОПРЕДЕЛЕННОЕ - apeiron. Всякая определенность есть результат взаимоограничения неопределенностей. Но поскольку никакое взаимоограничение не бывает полным и, более того, САМО ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ПРОЦЕСС, Н И Ч Т О И Н И К О Г Д А Н Е О Б Л А Д А Е Т П О 181АЛ Н О Й О П Р Е Д Е Л Е Н Н О С Т Ь Ю. А поскольку не существует определенности, то вполне понятно, что не существует и ПРЕД-ОПРЕДЕЛЕННОСТИ.

Выше уже упоминалось о том, что к числу важнейших специфических свойств живых образований относят их способность аккумулировать энергию с тем, чтобы использовать ее для обеспечения своего существования. У известных нам организмов эта аккумуляция происходит не в форме образования первичных вещественных частиц (жизнь на основе такой аккумуляции едва ли возможна), а через связывание (взаимоограничение) оставшихся свободными энергетических неопределенностей путем структурирования уже готовых частиц в некоторые конкретные вещества, выполняющие, таким образом, функцию энергоносителей. Их деструктурирование есть высвобождение энергии.

На низших уровнях живого, когда жизнь еще "висела на волоске", едва закрепившись как новый тип бытия на крошечном плацдарме посреди неорганического мира, когда аккумулируемая организмами энергия, почти не запасаясь, сразу шла "в дело", высвобождение энергии за счет деструктурирования энергоносителей могло быть оправдано только ее непосредственным связыванием в новое живое вещество. Поэтому у первичных живых организмов отсутствовали формы активности, в которых развертывалась бы изначальная природа энеии как свободного, т.е. не ограниченного, не детерминированного начала. Первой такой формой и явилась ЛОКОМОЦИЯ, с рассмотрения которой я и начал изложение своей концепции природы субъективной реальности.

Представленный онтологический эскиз может быть сопоставлен с данными современного естествознания. При этом достаточно очевидно, что, с одной стороны, он может быть довольно основательно подкреплен за их счет, с другой - ряд моментов должны быть конкретизированы и интерпретированы, а может быть и уточнены. Такая задача, действительно, должна быть выполнена при построении цельной, детально разработанной онтологической системы. Однако решение этой задачи в рамках данной работы едва ли целесообразно по двум причинам.

Во-первых, основная рассматривая здесь тема является существенно более узкой, хотя и относится к числу фундаментальных онтологических проблем. Во-вторых, для ее решения важны прежде всего именно общеонтологические принципы, самые фундаментальные положения, на уровне которых и выполнен предложенный эскиз, а не подлежащие конкретизации частности.

Разумеется, представленные положения не могут быть доказаны в обычном смысле этого слова. Однако, как уже отмечалось, после Канта стало ясно, что никакие фундаментальные онтологические положения не подлежат доказательству, и потому предпочтение той или иной онтологической модели должно осуществляться через сопоставление их объяснительных возможностей.

Самое ядро предложенной конструкции составляет, во первых, основополагающая идея Бердяева о первичности свободы по отношению к необходимости (говоря несколько точнее - индетерминизма по отношению к детерминизму). Во-вторых, продолжающая ее мысль, которую Бердяев выражал следующим образом: "Творческий акт предполагает моноплюрализм, т.е. допущение множества свободных и самостоятельных существ наряду с Существом Божьим. Вопрос совсем не в том, что мир и человек внебожественны, а в том, что каждое лицо, каждое существо имеет бытие свободное и самостоятельное"(12,359); "тварное бытие насквозь персонально и плюрально, т.е. состоит из самобытных и творческих индивидуальных существ"(12,367). Иными словами, эта вторая мысль - о множественности центров свободы, активности, творчества.

Такая конструкция противостоит прежде всего жестко детерминистской онтологической парадигме, отправляясь от которой, как уже говорилось, объяснить свободу нельзя, и все разделяющие ее последовательные мыслители должны признавать наше ощущение способности самопроизвольной активности иллюзией. Конечно, повторю еще раз, ДОКАЗАТЬ обратное невозможно. И тот, кто может принять самосознание марионетки, может принять и детерминистскую парадигму. Однако же надо четко осознавать, что эта парадигма, вместе с вытекающей из нее марионеточностью, нисколько не более обоснована, чем ее альтернатива.

Альтернативная парадигма, трактующая неопределенность, индетерминизм, свободу как первичное, а определенность, детерминизм, необходимость как вторичное, как частичное взаимоограничение первичного, представляется более предпочтительной, исходя не только из моральных и психологических, но и из чисто когнитивных соображений. Прежде всего, она позволяет дать онтологическое объяснение свободе, признание которой является фундаментальным фактом социокультурного бытия. Во-вторых, немаловажно и то, что на такой основе оказывается возможным дать объяснение природы субъективной реальности (во всяком случае, я так считаю), чего так и не смогла сделать отправляющаяся от детерминистской установки философия и наука.

Впрочем, по поводу последнего требуется комментарий. Выше уже говорилось, что возможность подведения под предложение решение проблемы природы субъективной реальности другого общеметафизического фундамента должна обсуждаться специально. Но я подчеркивал также, что по моему мнению данное решение связано с представленным эскизом не внешне, а "пуповиной". Приведу в пользу этого ряд доводов.

Тезис о присущей несвязанной энергии неопределенности (индетерминизме) органично сочетается с неотъемлемыми для моей концепции положениями (1) о ее - энергии - воплощении на низших рассмотренных уровнях живого в локомоторный ХАОС, а впоследствии - в хаос порождения информационно-поисковых моделей поведения; (2) о том, что инициирующая информационный поиск эмоция не получает аутентичного воплощения в порожденном ею множестве отдельных проективных моделей и их цепочек именно потому, что последние есть нечто определенное, тогда как эмоция - неопределенное давление порождения, задающее общую, принципиальную направленность, но не содержащая в себе некий наличный набор программ, которым остается только развернуться; (3) о том, что разрыв определенных устойчивых функциональных структур на любом, произвольном, уровне n означает соскальзывание на уровень n-1 со сверхнормативным энергетическим обеспечением последнего и, соответственно, с хаотическим рисунком его функционирования.

Думается, сказанное позволяет вернуться к начинавшей данный параграф мысли о том, что сущностной и конституирующей спецификой субъективной реальности является восприятие мира в контексте собственной свободы субъекта, сквозь призму собственной свободы, восприятие мира как одновременно предоставляющего свободу и ограничивающего ее. Этот тезис теперь подлежит конкретизации. Он носит лишь качественный характер. Между тем, в психическом образе мир, среда представлены и как количественно (в широком смысле слова, в противоположность качественному), структурно определенное соотношение свободы и несвободы. И здесь, как ни странным это может показаться, мы должны перейти к анализу категорий пространства и материи.

Категория пространства, как она использовалась выше, была взята нерефлексивно, как обыденное, или, максимум, как естественно-научное понятие. Между тем, всем известно, что в философии существуют совершенно различные трактовки пространства, при этом наиболее глубокая разграничительная линия проходит между отнесением пространства к миру, не зависящему от субъекта, к миру "самому по себе", и трактовкой его как привносимого субъектом.

Автор последней трактовки, Кант нанес сокрушительный удар по наивному реализму, но, понимая пространство как априорную форму чувственного созерцания, не поставил проблемы ее генезиса, да и не мог поставить, ибо в рамках его метафизики эта проблема относилась к бытию трансцендентального субъекта и тем самым выходила за рамки возможностей человеческого познания. Однако и после Канта идея субъектной принадлежности пространства не получила значительного развития.

В работах, посвященных природе внутреннего мира, проблема сущности пространства практически вообще не затрагивалась. Единственное соприкосновение этих двух тем состояло как раз в тезисе о непространственности мира психического, в отличие от мира физического. Между тем, названные проблемы не просто связаны между собой, а, как будет видно из дальнейшего, в значительной мере совпадают.

Итак, нам надлежит выявить, в чем состоит структура данности субъекту мира как того, что допускает, но и ограничивает свободу этого субъекта.

Генетической основой субъективного образа среды, присутствующей в нем в снятом виде, как мы видели, является локомоция. Именно "перед лицом" локомоции мир и раскрывается первоначально как НЕ связывающий, не канализирующий, не ограничивающий высвобождающуюся "живую энергию" организма, а затем - как налагающий на нее определенные пределы. До обнаружения этих пределов мир существует для организма лишь как пустота, а ПУСТОТА НЕ ИМЕЕТ НИКАКОЙ ОПРЕДЕЛЕННОСТИ. Определенность мира выявляется относительно энергии организма как определенность "блокиратора" хаоса ее, энергии, воплощений. В свою очередь, и сам этот хаос обретает в своем ограничителе некоторое начало отсчета. Так, именно ограничитель позволяет, например, дифференцировать локомоторные акты: один беспрепятственно развертывается, другой блокируется. На этой основе конституируются НАПРАВЛЕНИЕ, МЕРНОСТЬ, РАССТОЯНИЕ, сущностная определенность каждого из которых описывается именно через специфическую упорядоченность энергетического потока относительно препятствий. Иными словами, здесь конституируется ПРОСТРАНСТВО. Однако этот тезис требует существенно более подробных пояснений.

Представим себе человека, идущего в темноте с карманным фонарем в руках, фонарь идеально сфокусирован и дает прямолинейный луч, и при этом светит не непрерывно, а мигает. Человек идет прямо, пока не замечает, что световые импульсы натыкаются на какое-то препятствие. Каким образом у него будет формироваться образ этого препятствия? Более или менее хаотически он станет менять пространственную ориентацию фонаря, и целостный облик будет складываться из отдельных выхватываемых из темноты световыми импульсами точек. Возможность наложения точек обусловлена тем, что каждая "световая проба" представляет собой вектор, направление которого однозначно идентифицируется посредством двух угловых величин (откладываемых во взаимноперпендикулярных плоскостях) и одной линейной, соответствующей расстоянию до точки препятствия. Таким образом, процесс конституирования препятствия для субъекта есть процесс исследования его по схеме полярной системы координат.

Декартова (прямоугольная) система координат - лишь исключительно удобный математический (технический) прием для решения большого класса задач. Однако при попытке постичь онтологическую (которая, впрочем, сливается с гносеологической) природу пространства он вводит в заблуждение. И главный "идол" (по Бэкону) здесь в равноправности всех трех измерений, тогда как в действительности они вовсе не равноправны.

Функциональное неравенство пространственных измерений отмечал выдающийся французский математик А.Пуанкаре¹³. Он писал: "...зрение позволяет нам оценивать расстояния и, следовательно, воспринимать третье измерение. Но всякий знает, что это восприятие третьего измерения сводится к ощущению усилия, сопровождающего аккомодацию, которую надо выполнить, и к ощущению, сопровождающему то схождение обеих глазных осей, которое необходимо для отчетливого восприятия предмета. Мы имеем здесь мускульные ощущения, совершенно отличные от ощущений зрительных, которые дали нам познание двух первых измерений. Таким образом, третье измерение выступает перед нами не в той же роли, которую играют два других"(101,С.52.).

Действительно, линейная координата - единственна. Она выражает расстояние. Но что, собственно говоря, означает этот параметр? В демистифицированном виде РАССТОЯНИЕ ДО НЕКОТОРОЙ ТОЧКИ ПРЕПЯТСТВИЯ ЕСТЬ НЕ ЧТО ИНОЕ КАК МИНИМАЛЬНАЯ ВЕЛИЧИНА РАСХОДА ЭНЕРГИИ ДО СТОЛКНОВЕНИЯ С ПРЕПЯТСТВИЕМ (при допущении однородной среды и отвлечении от кривизны)¹⁴. А СПОСОБ УПОРЯДОЧЕННОСТИ РАСХОДА ЭНЕРГИИ, ОБЕСПЕЧИВАЮЩИЙ МИНИМАЛЬНОСТЬ НАЗЫВАЕТСЯ НАПРАВЛЕНИЕМ (при тех же допущениях).

Третье измерение соотносит субъекта как энергетический центр с другими центрами - потенциальными ограничителями его активности. Третье измерение - единственное, которое выводит субъекта за его собственные пределы. Именно оно фиксирует МЕРУ, т.е. степень, свободы, ограничиваемую другим центром - препятствием, именно оно непосредственно и есть эта мера свободы. В нем воплощен предел, до которого - и только до которого - в рамках данного направления (т.е. данной упорядоченности) возможен беспрепятственный расход энергии.

Угловые координаты выражают ВНУТРЕННЮЮ свободу субъекта. Поскольку они не соотносят субъекта с другими энергетическим центрами - актуальными или потенциальными ограничителями свободы, - постольку внутренняя свобода является абсолютной, безграничной. И формой выражения этой безграничной свободы является для субъекта ДВУМЕРНОСТЬ внутренней системы координат. Двумерная система координат позволяет дифференцировать бесконечное множество направлений (упорядоченностей) внутренней активности, множество упорядоченностей внутреннего нефизиологического расходования энергии, не меняющего расстояния до других энергетических центров (тогда как возможности одномерной системы исчерпываются двумя направлениями).

Двумерная система координат - инструмент описания полноты внутренней свободы, отсутствия каких-либо внутренних ограничений этой свободы. Однако ее недостаточно для описания индетерминистского полицентричного мира. Наличие других центров дано субъекту как актуальное или потенциальное сопротивление, как ограничение его поля свободы, выраженное в линейной координате - расстоянии. Таким образом, намечается подход к разрешению загадки трехмерности пространства (разумеется, этот подход должен быть разработан и прописан более тщательно, чему могла бы весьма способствовать его критика, выявляющая "подводные камни"). Трехмерность представляет собой адекватную форму выражения полицентричности мира, в котором каждый центр несет в себе индетерминистское энергетическое начало. Бытие как соотношение свободы и несвободы, раскрывающееся перед субъектом в психическом образе, обретает конкретность через структурирование по параметрам пространства. Пространство - это и есть ФОРМА, ЧЕРЕЗ КОТОРУЮ СУБЪЕКТ ВОСПРИНИМАЕТ МИР КАК КОЛИЧЕСТВЕННО, СТРУКТУРНО ОПРЕДЕЛЕННЫЕ СООТНОШЕНИЯ СВОБОДЫ И ЕЕ ОГРАНИЧЕНИЙ.

Поле свободы, предоставляемое миром субъекту - поле абсолютного энергетического доминирования последнего. Ограничители свободы - иные, сопротивляющиеся субъекту, энергетические сгустки. Выше (Ч.I, Гл.II, §5) подробно рассматривались размышления Лейбница, в которых он впервые развернуто и исчерпывающим образом показал, что способность к сопротивлению является конституирующим признаком материи. При этом рассмотрении, однако, Лейбницу была адресована претензия, состоявшая в том, что, предложив совершенно безупречное объяснение природе сопротивления как силы, препятствующей проникновению, он не сумел дать вразумительного истолкования протяженности - другому, общепризнанному, атрибуту материи, признававшемуся и самим Лейбницем в этом качестве наряду с сопротивлением. Справедливо считая, что "все реальное в протяженности и в пространстве заключается лишь в обосновании порядка и в упорядоченной последовательности феноменов и перцепций", Лейбниц не сумел раскрыть природы этого порядка, неоднократно возвращаясь к внутренне противоречивой - при ее буквальном понимании - формуле "протяженность есть непрерывное одновременное повторение"(63,220).

Причина, по которой Лейбниц не сумел справиться с конституированием протяженности, - жестко детерминистская парадигма, как в отношении каждой отдельной монады, так и мира в целом. Отказ от нее - в пользу изложенной выше восходящей к Бердяеву идеи индетерминистского в своей основе энергетического полицентризма, идеи о множественности центров свободы, активности, творчества - позволяет решить эту задачу.

Локомоторный акт, его конкретная модель, не может быть неопределенным. Относительно адекватной формой проявления неопределенной энергии в сфере определенной жизнедеятельности является хаотический характер последовательности отдельных, обладающих - каждый - выраженной определенностью, актов жизнедеятельности, развернуто локомоторной или же проективной. Как мы уже видели, сопротивление субъекту как энергетическому центру со стороны другого, сопоставимого с ним, энергетического фокуса непосредственно заключается в блокировке определенного акта, что, однако, в свою очередь влечет высвобождение энергии, воплощающейся в другой определенный акт, и так далее, причем следующие друг за другом акты не имеют между собой сколь-нибудь жесткой связи, в чем, собственно, и выражается хаотичность. Значит, СОПРОТИВЛЕНИЕ СВОБОДНОМУ СУБЪЕКТУ СО СТОРОНЫ ИНОГО СГУСТКА ЭНЕРГИИ ПРИСУТСТВУЕТ В СУБЪЕКТЕ КАК ОБРЕТАЕМАЯ ВО ВЗАИМОДЕЙСТВИИ С ЭТИМ СГУСТКОМ (ВТОРИЧНАЯ) ОПРЕДЕЛЕННОСТЬ СТРУКТУРЫ АКТИВНОСТИ СУБЪЕКТА, В СВОЕЙ ОСНОВЕ (ПЕРВИЧНО) ХАОТИЧНОЙ.

Как мы только что видели, отдельная определенная единица этой активности задается трехмерно. Ранее же было показано, что целостный образ препятствия складывается за счет "наложения" непрерывного потока хаотических проб друг на друга. В совокупности эти два момента позволяют понять, что "распространение сопротивления", в котором Лейбниц видел сущность материи и которое пытался прояснить неуклюжей, противоречивой, формулой о том, что "протяженность есть непрерывное одновременное повторение," он понимал и пояснял фактически, в основе, правильно. "Одновременное повторение" есть симультанная ПРЕДСТАВЛЕННОСТЬ последовательных повторений. Материя есть симультанно и структурированно представленное в предметном образе (множестве образов) сопротивление среды. Сопротивляющийся - актуально или потенциально - субъекту материальный предмет есть трехмерно структурированный процесс расходования его - субъекта - собственной энергии.

Трактовка материи как феномена, как того, что существует только в рамках субъективной реальности, не означает игнорирования традиционного разделения и противопоставления психического и физического. Но, разумеется, это противопоставление в свете данной трактовки требует корректировки.

Обозначим некое сущее в себе как A. В результате рецепции этого A субъектом X в нем, субъекте, возникает некий процесс B, имеющий энергетическую и информационную стороны. В процессе их взаимовосприятия конституируется некое C, СОДЕРЖАНИЕМ КОТОРОГО ЯВЛЯЕТСЯ СТРУКТУРИРОВАННЫЙ И КОЛИЧЕСТВЕННО ОПРЕДЕЛЕННЫЙ ОГРАНИЧИТЕЛЬНЫЙ ПОТЕНЦИАЛ A В ОТНОШЕНИИ СВОБОДЫ СУБЪЕКТА. Это C есть то, что в обыденном языке называют словом "вещь" (например, дерево). Догматизм считает что вещь - это A, а материя - множество различных A. Между тем, еще Юм писал : "Ни один человек, который рассуждает, никогда не сомневался в том, что предметы, о которых мы говорим: "этот стол", "это дерево", суть не что иное, как восприятия нашего ума" (145,155). Вещь - это не A, а C, а материя - множество различных C.

C - это материя (материальное сущее), но в то же время C - это фрагмент субъективной реальности. Квалификация C как материи выражает его ограничительный потенциал относительно X. Квалификация C как субъективной реальности выражает то, что C есть достояние X и только X. И здесь должен быть эксплицирован целый ряд различений или даже оппозиций.

Во-первых, C не тождественно A (что уже

многократно пояснялось). Во-вторых, C не

тождественно B. B - это ноуменальный процесс, это тоже, как и A, сущее в себе, тогда как C - это феномен (природа которого раскрыта выше).

В-третьих, C не тождественно восприятию процесса B неким другим субъектом, Y, даже если он имеет ту же природу, что и X. Ибо в результате рецепции этого B субъектом Y в последнем возникнет свой ноуменальный процесс, также имеющий энергетическую и информационную стороны, в ходе взаимовосприятия которых конституируется нечто, имеющее своим содержанием структурированный и количественно определенный ограничительный потенциал B в отношении свободы Y. И это последнее нечто есть нейрофизиологический процесс.

Наконец, в четвертых, C следует отличать от восприятия A субъектом Y. В результате этого восприятия достоянием Y станет некое C'. C' также может быть обозначено как "дерево". В силу того, что X и Y имеют одну природу и в силу того, что они воспринимают одно и то же A, C и C' существенно сходны, что и позволяет применять к ним одно и то же обозначение "дерево" или даже "это дерево". С одной стороны, это позволяет различным субъектам понимать друг друга в процессе коммуникации, а с другой препятствует различению A, C и C'. "Это дерево" у каждого субъекта свое и при этом не совпадающее с ноуменальным сущим, как это представляется обыденному сознанию и выражающему его наивному реализму.

Материальный мир у каждого субъекта свой - именно потому, что материальные миры существуют лишь в рамках субъективных реальностей. Но в этих различных материальных мирах относительно адекватно представлен мир сущего в себе. Наличие адекватности обеспечивает субъектам саму возможность их существования. При этом единственность мира сущего в себе и единство природы различных субъектов обусловливают то, что, во-первых, этот единственный мир дан им всем на одном качественном языке - КАК МАТЕРИЯ, во-вторых, любой конкретный фрагмент мира может быть раскрыт для разных субъектов через тождественные или почти тождественные конкретные количественные значения материальных параметров. Эти два обстоятельства, с одной стороны, создают возможность коммуникации, а с другой - порождают иллюзию наивного реализма.

Уточнение соотношения материи и субъективной реальности требует коснуться еще одного важного момента. Обсуждаемое содержание тесно связано с известным, давним и имеющим обширную литературу вопросом о предметности или предметной соотнесенности чувственных образов. То значение понятия предметности (не вполне однозначного, в том числе в контексте проблемы природы субъективной реальности), которое важно здесь, может быть легко эксплицировано, например, из следующих двух цитат: "Чувственному образу присуща предметность (предметное значение), или, по другой терминологии, "объективированность" (объективация), "психическое проецирование", "экстериоризация"(116,156); "Существенным признаком образа является его предметная соотнесенность, проекция вовне, интерпретированность. Элементарные образы интерпретируются непосредственно в терминах физического мира. Восприятие возникает уже как интерпретированное" (136,26). Существует немало попыток решения считающейся исключительно сложной проблемы природы предметности. Не вдаваясь в освещавшуюся уже в отечественной литературе историю вопроса (см., например, 116,156 - 161), замечу, что решение этой проблемы содержится внутри излагаемой здесь общей концепции природы субъективной реальности. Эксплицируем его.

Прежде всего, из сказанного выше ясно, что предметность образа есть то же, что его материальность. Выражаясь иначе, предметный образ - это и есть предмет, а предмет - это и есть предметный образ. Никакого предмета, кроме как в виде чувственного образа, не существует. Всякий предмет есть чувственный образ. Однако не всякий чувственный образ есть предмет. В этом аспекте проблема материи как особого слоя субъективной реальности заключается в проблеме того, чем и почему отличается предметный образ (предмет) от чувственного образа, предметом не являющегося.

Как было показано выше, материальный предмет имманентно вписан в трехмерное пространство. При этом ограничительный потенциал предмета непосредственно выражен через линейную координату, т.е. расстояние. Иными словами, именно наличие этой координаты и конституирует предмет в качестве материального (причем необходимо отметить, что расстояние равное нулю тоже есть расстояние - здесь есть сам параметр расстояния, который имеет предельное, минимальное, значение).

Мы видели, что параметр расстояния не добавляется к образу "задним числом", а генетически первичен по отношению к нему. Каждая точка препятствия, из множества которых и складывается образ, изначально дана субъекту как находящаяся на определенном расстоянии. Следовательно, образ, возникающий при прямом воздействии на субъекта со стороны некоего сущего в себе, имманентно содержит параметр расстояния и поэтому этот образ изначально не возникает как беспредметный, а сразу формируется как предметный, т.е. как предмет. В этом, следовательно, и заключается разгадка тайны предметности образа.

Как известно, животные, даже самые развитые, не воспринимают то, что изображено в двумерном пространстве, как самостоятельную реальность. Их поведенческая активность развертывается только относительно трехмерного мира и его составляющих. Это полностью коррелирует с тем, что поведение животных исчерпывается внешнедвигательными актами, локомоторными или манипуляционными. Трехмерность выражает включенность образа в контекст внешнедвигательной активности, ибо параметр расстояния ограничивает именно внешнедвигательную свободу.

Становление характерной для человека возможности протекания психических процессов автономно от внешнего поведения было неразрывно связано с формированием способности к элиминации линейной координаты. Образ, содержащий эту координату, детерминирует двигательную активность. Поэтому у бодрствующего человека единственный вид образов-представлений, содержащий параметр расстояния - галлюцинации.

Надо отметить, что история философии и психологии знает немало попыток выявления критериев отличения образов, продуцируемых самим человеком, от тех, что обусловлены иными, не зависящими от него факторами. Так, Беркли называл в качестве критерия ясность, отчетливость (13,186-187)). Действительно, обычно внешние образы отличаются большей ясностью. Однако зрительное восприятие в плотном сумраке дает крайне смутные образы, которые, однако, отнюдь не перестают от этого быть внешними. Другой часто упоминаемый критерий - "навязанность" субъекту (123,413). Субъект не может освободиться по своему желанию от предмета, тогда как обычно в состоянии избавиться от чисто внутреннего образа. Но и здесь - лишь обычно, но не всегда, ибо порой и внутренние образы оказываются совершенно неотвязны. Так или иначе, оба названные, как и некоторые другие, "кандидаты в критерии" не фиксируют существа дела и носят более или менее случайный характер.

Интереснее для анализа некоторые основополагающие тезисы эмпириокритицизма. Так, согласно Э.Маху "Элементы A B C... связаны не только между собой, но и с элементами K L M... [нашим телом - Б.Ш.]. Постольку, и только постольку, мы называем ABC... ощущениями и относим A B C... к нашему Я. В последующем изложении там, где рядом с выражениями "элемент", "комплекс элементов" или вместо них употребляются обозначения "ощущение", "комплекс ощущений", нужно всегда иметь в виду, что элементы являются ощущениями только в этой связи, в этом отношении, в этой функциональной зависимости. В другой функциональной зависимости [т.е. только в связи друг с другом, но не с нашим телом - Б.Ш.] они в то же время - физические объекты" (79,34-35). Эти положения достаточно верно указывают поле поиска критерия. Но при этом они формулируют его, как принято говорить, с точностью до наоборот.

Некий образ выступает для субъекта как предмет только в том случае, если он, говоря не вполне точно, соотносит его с собственным телом. Выражаясь же более строго, - если он воспринимает его в контексте собственной актуальной или потенциальной внешнедвигательной активности в качестве ограничителя локомоторной или манипуляторной свободы, то есть если чувственный образ содержит в себе параметр расстояния. Именно наличие (отсутствие) этого параметра и выступает критерием различения предметных и непредметных - создаваемых человеческим воображением - образов. Есть достаточно оснований считать, что способность к элиминации параметра расстояния, а вместе с тем возможности автономизации психических процессов и выхода психической жизни индивида за рамки непосредственной средовой ситуации, формируется в ходе антропосоциогенеза. Что касается механизма элиминации, то он требует специального исследования, выходящего за рамки основной темы данной работы.

Отмечу также, что в рамках гносеологического (по преимуществу) рассмотрения субъективной реальности понятие предметности имеет несколько иное значение и оказывается применимым в качестве характеристики также к образам-представлениям. Речь идет о том, что, хотя образы связаны с внутренними по отношению к субъекту процессами (обычно их называют физиологическими, что неточно, ибо это понятие адекватно не самим по себе процессам, а их внешней данности), в их содержании субъект выходит за свои пределы во внешний мир, осуществляя его познание. Но эта сторона дела непосредственно очевидна из предлагаемой здесь концепции, в которой показывается, что содержание образов генетически связано с потенциалом сопротивления мира субъекту, и в этот потенциал никак не входят те внутрисубъектные ноуменальные процессы, которые интроспективно даны как образы.

Итак, в этом параграфе предлагаемая концепция природы субъективности вписана в рамки определенной общеметафизической конструкции и соотнесена прежде всего с ближайшим метафизическим контекстом - проблемами свободы, пространства и материи. Разумеется, все эти темы здесь лишь намечены и требуют значительной разработки, в ходе которой, должны быть внесены уточнения, корректировки, а что-то может и не выдержать скрупулезного критического анализа. Однако, как мне представляется, предложенные трактовки всех этих сложных и традиционных для философии проблем, включаю проблему природы субъективной реальности, достаточно органично соотносятся друг с другом и оказываются взаимопродуктивны, так что я надеюсь, что основное идейное ядро сможет выдержать испытание критикой.

* * *

В заключение главы есть необходимость в ряде терминологических, хотя и не чисто терминологических, комментариев. Обыденное сознание, а вместе с ним и язык, не различают сущего в себе и сущего для нас. Как уже отмечалось, говоря "дерево", человек имеет в виду не данность соответствующего сущего в себе в явлении, а само это сущее в себе. Такова же природа и языка позитивной науки. Более того, и в философских текстах зачастую практически невозможно высказываться иначе. В противном случае всякий раз вместо того, чтобы сказать, например, "нервная система" пришлось бы формулировать "то, что нам извне дано как нервная система".

В рамках обсуждения многих, в том числе философских, проблем этот аспект языковой рефлексии может даже не оговариваться. Однако там, где специально исследуется вопрос соотношения внутреннего и внешнего восприятий друг с другом и с сущим в себе, должны быть поставлены все точки над И.

Первый и второй параграфы этой главы написаны полностью объективистским языком - иначе просто было невозможно начать изложение. Однако сейчас необходимо внести корректировку прежде всего в определение логически отправной в данном тексте категории локомоции. Она была определена как изменение пространственного положения. Однако действительное отношение между пространством и локомоцией таково, что не локомоция определяется через пространство, а, напротив, определенность пространства обретается через локомоцию. Пространство как форма, способ структурирования мира образуется в ходе становления и развития локомоции, пространство - это структура мира под углом зрения локомоторной активности. Последняя же должна определяться через свои сущностные характеристики, а именно как форма активности витально нейтральная, обратимая, не имеющая жесткой внутренней детерминации, открывающая своему субъекту мир как фрагментарно ограниченное поле свободы.

После различения в третьем параграфе ноуменальных процессов, их внешнего и внутреннего восприятий, в тексте данное обстоятельство учитывалось. Хотя это, в общем, достаточно ясно из текста главы, подчеркну, что денотатами понятий "энергия", "репрезентант", "информационно-энергетический процесс" и т.п. выступают соответствующие сущие в себе, каждое из которых может быть дано внешним либо внутренним образом. Так, энергетический аспект ВОП в принципе может быть зафиксирован извне через показания какого-либо прибора, а вовнутрь обнаруживает себя как эмоционально-тоническое состояние, но ни то, ни другое не есть сама по себе энергия. Аналогичные рассуждение можно провести и для других ноуменальных категорий.

Разумеется, и в третьем параграфе, и после, в случаях, где способ выражения не имел концептуального значения, я продолжал без оговорок пользоваться обычными словами.