§ 3. Прямая форма психологического изображения

А. Есин утверждает, что «ведущую роль в системе психологизма играет прямая форма — непосредственное воссоздание процессов внутренней жизни человека. Повествование о внутренней жизни человека может вестись как от первого, так и от третьего лица, причем первая форма исторически более ранняя. Эти формы обладают различными возможностями. Повествование от первого лица создает большую иллюзию правдопо­добия психологической картины, поскольку о себе человек рассказы­вает сам. В ряде случаев такой рассказ приобретает характер исповеди, что усиливает художественное впечатление» [2].

Внимание читателей, несомненно, привлечет монолог бабушки о своей жизни (интересно, что героиня ведет разговор по телефону, но мы не слышим реплик адресатов ни Веры Петровны, ни Тонечки). Это попытка себе самой объяснить причины собственных поступков, это самоанализ израненной души, которую «изгваздали!», по словам бабушки. Неслучайно, рассказчик употребляет слово "плач", а не привычное "слезы".

«Господи! Зачем ты, Господи, на шею мою крестягу такую тяжкую повесил?! За какие грехи? За Алешеньку? Был золото мальчик, была бы опора на старости! Так не моя в том вина… Нет, моя! Сука я! Не надо было предателя слушать! Не надо было уезжать! И курву эту рожать нельзя было! Прости, Господи! Прости грешную! Прости, но дай мне силы крестягу эту тащить! Дай мне силы или пошли мне смерть! Матерь Божья, заступница, дай мне силы влачить этот тяжкий крест или пошли мне смерть! Ну что мне с этой сволочью делать?! Как выдержать?! Как руки не наложить?!» Здесь и желание раскаяния, и безысходность, и осознание своей греховности. Но нет духовного движения, нет искренней молитвы, нет любви. А потому последующие слова будут похожи на самооправдание. Конечно, читатель вздрогнет от описания испытаний, которые легли на плечи юной доверчивой девушки из Киева. Мы понимаем, что Нина Антоновна «не всегда такая старая была, страшная, беззубая…не всегда кричала так и плакала». Попробуем проследить за движением мысли героини. Как же все произошло, кто виноват?

Муж? Да, виноват, что привез ее в девятиметровую комнату, в том, что тугодум, в том, что ленномыслящий был и не купил нормальной мебели, в том, что родственников своих многочисленных привечал в доме. Список этих претензий можно продолжать. Ясно одно, что добрая и открытая улыбка, которая так ее сначала привлекла в нем, теперь не спасала от семейных проблем. Трудности военных лет вызвали у нее только ожесточение в сердце, неверие в милосердие и отзывчивость, потому что, как ей казалось, ее предал самый близкий, отправив с сыном в эвакуацию. Вот с этой ненавистью («Вот этого предательства, больницы, того, что при моем уме и характере ничтожеством искалеченным стала,– этого я ему забыть не могу») и воспитывала дочь. Кажется, что закричи она раньше о своей боли, обратись с мольбой о помощи к близким, не случилось бы такого отчуждения. Мы видим, что и дочь, и муж готовы быть рядом, хотят подставить свое плечо, но уже «оборвалася ниточка любви», по верному и пронзительному замечанию внука. И за что она винит дочь? Что та не научилась быть независимой, а стала костылем для хромого «гения». Боится ли бабушка этой мягкости, или уже забыла, что это такое, но душа ее страдающая, гибнущая в этих противоречиях между любовью и ненавистью, вызывает сочувствие. Ее признание дорогого стоит: «Выла бы от этой любви, а без нее зачем мне жить». Только исказилось это великое чувство страхом и потерей истинного смысла жизни. «– А почему наш кораблик стоит и никуда не плывет? – спрашивает героиня. - Потому что с него сбросили сети… А в сети попались только две рыбки». "Запуталась", сбилась с пути, блуждая в лабиринтах своей души.

Так, через прямые реплики высвечивается душевное состояние героини.

Последний диалог бабушки и ее дочери рисует чудовищную картину разъединения близких людей. Тем трогательнее и символичнее звучат прорывающиеся сквозь жуткие проклятия слова любви и мольбы о прощении: «Чиста была. Что ж я из-за тебя перед Богом вину нести должна?... Господи, за что ж такая судьба мне? … За что, за милосердие, тобой же посланное, такие муки шлешь? Всю жизнь дочери отдавала! Кричала на нее, так ведь от отчаяния! Ну прости меня. Топтать каждый может, а ты прости. Покажи, что величие есть в тебе. …Простишь, буду знать, что недостойна голос на тебя повысить. Ноги тебе целовать буду за такое прощение! Грязная дверь у тебя какая… Слезами своими умою ее. Весь порог оботру губами своими, если буду знать, что тут доченька живет, которая матери своей все грехи простила. Открой дверь, докажи, что ты не подстилка, а женщина с величием в душе. Буду спокойна, что ребенок достоин такой матери, уйду с миром. Думаешь, не вижу, кого он из нас любит? Хоть бы раз взглянул на меня, как на тебя смотрит. Хоть бы раз меня так обнял. Не будет мне такого, не суждено! А как смириться с этим, когда сама его люблю до обморока! Он скажет «бабонька», у меня внутри так и оборвется что-то слезой горячей радостной. Грудь ему от порошка моего отпустит, он посмотрит с облегчением, а я и рада за любовь принять это. Пусть хоть так, другого все равно не будет. …Он последняя любовь моя, задыхаюсь без него. Уродлива я в этой любви, но какая ни есть…».

Слезы примирения и, наверное, прощения должны очистить души близких людей, которые искренне плакали, когда хоронили бабушку.