Глава 4

КУЛЬТУРОЛОГИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ

НАЦИОНАЛИЗМА Б. АНДЕРСОНА

Заголовок книги Бенедикта Андерсона можно перевести на

русский язык как "Воображенные сообщества. Размышления о

происхождении и распространении национализма" (Anderson

1983). Но в тексте Андерсона, а еще чаще у его толкователей по-

нятие "воображенные" (imagined - мысленно представленные)

сообщества сдвигается к понятию "воображаемые" ( imaginary -

придуманные, мнимые) сообщества. Эта двойственность слово-

употребления, как мы постараемся показать, отнюдь не случайна.

Андерсон начинает с констатации: конец эры национализ-

ма, который уже давно предвещают, не виден и вдалеке. Наобо-

рот, ради нации и национального государства приемлемы ко-

лоссальные человеческие жертвы. Почему принадлежность к

нации до такой степени придает смысл индивидуальному суще-

ствованию, что люди готовы отдать свои жизни в национальных

войнах? По мнению Андерсона, национализм должен быть по-

ставлен в один ряд не с сознательно разделяемыми политиче-

скими идеологиями (типа либерализма или марксизма), а с

культурными системами, предшествовавшими и противостояв-

шими им.

Появление наций позволяет воссоздать осмысленную кар-

тину мира после подрыва религиозной веры в эпоху Реформа-

ции и Просвещения, по-новому связать воедино понятия вла-

сти, времени, сообщества. Вместо личного бессмертия принад-

лежность к нации обещает вечное существование в цепи

поколений, а на место трагического ожидания конца света на-

ция предлагает оптимистическую веру в собственные силы. В

религиозном сознании прошлое, настоящее и будущее одновре-

менны, потому что все они заключены в проекте творца. Идея

64

одновременности событий, происходящих в отдаленных друг от

друга местах, возникает благодаря секуляризированной науке.

Ее символизируют часы и календарь. Социальный организм,

движущийся из прошлого в будущее - это аналог нации. Деса-

крализация языка - другая культурная трансформация, поро-

дившая нации. Язык священных книг дает преимущественный

доступ к божеству. Множество языков, равноудаленных от вы-

ражения божественной истины, служит уже для поддержания

горизонтальных связей между людьми. Наконец, крах легитим-

ности богоизбранных монархов преобразует иерархически орга-

низованную систему в сообщество граждан.

"Воображенные сообщества", по первичному определе-

нию, - любые объединения, которые выходят за пределы взаи-

модействия "лицом к лицу". Следовательно, свою общность

люди должны представлять себе каким-то образом в абстракт-

ной форме. Так как воображенных сообществ - великое множе-

ство, то они отличаются тем, что представляется и каким обра-

зом (в каком стиле). Нацию "воображают" как ограниченную и

суверенную. Ограниченную, потому что ни одна нация не пре-

тендует на то, чтобы включить в себя все человечество. Суве-

ренную - так как именно в ней, а не в династическом порядке

или божественном устройстве находится источник власти.

Можно проследить, как данное выражение становится у

Б. Андерсона синонимом нации и употребляется исключитель-

но в этническом смысле. Если при этом оно сохраняет содержа-

ние, вложенное в него в начале текста, - любая общность шире

непосредственного взаимодействия, то определение этнической

общности превращается в тавтологию (воображенная - значит

не непосредственная). Мало помогает и уточнение об ограни-

ченности и суверенности. Ограниченно и суверенно и самосто-

ятельное государство, которое Андерсон отнюдь не считает со-

размерным нации. Конечно, указание на сообщество, или об-

щину (английское community), передает связь с непосред-

ственным жизненным опытом людей, который переносится на

абстрактный, воображаемый уровень. Но и государственная

общность, особенно в условиях современного социального госу-

дарства, может восприниматься как расширенная община.

Мировоззрение национализма стало возможным при новом

общественном устройстве - капитализме и использовании его

технологического новшества - техники книгопечатания. Вооб-

раженные сообщества средневековой христианской Европы бы-

ли очень узкими: публика, читавшая на латыни. Она служила

посредником между массой народа, знавшей лишь местный

65

язык, и литургической культурой. Капитализм породил новые

образованные слои, и те стали постоянными читателями лите-

ратуры на родном языке. Массовый капиталистический товар,

книга, создавал свой собственный рынок, заинтересованный в

существовании множества языков. Но особенности книгопеча-

тания диктуют и стандартизацию языка, появление его литера-

турной формы. Языки соперничают между собой за право быть

избранными в качестве книжных, за доминирование над близ-

кими наречиями, оттесняемыми в разряд диалектов. Через пе-

чатное слово на определенном языке группа людей осознает

свое единство, "воображает" себя как нацию. Две формы про-

дукции книжного дела особенно показательны в этом смысле -

роман и ежедневная газета. Так как люди получают прежде все-

го информацию о территории своего государства (или провин-

ции), то и ощущают живую связь с данным пространством,

осознают его как национальное.

Исторически первым, по мнению Андерсона, был граждан-

ско-республиканский национализм. Возникнув в Новом Свете

(в Северной и Латинской Америке), он не мог опираться на

языковые отличия местного населения от метрополии. Он по-

явился в ту эпоху, когда средние классы в Латинской Америке

составляли незначительную часть населения. Но именно креолы

(как называлось белое испаноязычное население колоний, ро-

дившееся вне метрополии) развили наиболее раннее представ-

ление о национальности - еще до того, как его выработала Ев-

ропа. Более того, они "пригласили в нацию" угнетенное, расо-

во и лингвистически отличное население колоний. Здесь

сработал механизм заблокированной мобильности. Внутри ис-

панских владений в Латинской Америке местные, креольские

чиновники постоянно циркулировали между пунктами в своей

провинции и центром империи, где, как правило, карьера для

них была заказана. На своем "паломническом пути" функцио-

неры встречались с коллегами из соседних провинций, которые

также были ограничены в социальной мобильности пределами

своего региона. Характерно, что местный чиновник из одной

провинции не мог быть назначен на пост в соседней. Эти огра-

ничения заставили креолов прочувствовать, что же представля-

ет собой их родина. Вместе с "воображенной" через прессу

общностью с соотечественниками прегражденная мобильность

толкала ряд государственных служащих добиваться самостоя-

тельности своей территории. Однако последствия ощущения

неполноправности по отношению к метрополии различались в

Северной и Южной Америке. На юге отсталость испанского ка-

66

питализма и средств сообщения воспрепятствовали формирова-

нию единого государства на базе испанских владений. На севе-

ре же компактность территории первых колоний, близость друг

к другу таких рыночных центров, как Бостон, Нью-Йорк, Фи-

ладельфия, развитость торговли и книгопечатного дела способ-

ствовали объединению усилий населения колоний в борьбе за

независимость и образование "соединенного" государства. По-

этому странно выглядит вывод Андерсона, что ни экономиче-

ские интересы, ни либерализм, ни Просвещение сами по себе

не могли создать и не создали тип или очертания воображенно-

го сообщества в Новом Свете, а определяются такие границы

"паломничеством" и чтением литературы.

В Европе на определенной стадии лингвистический нацио-

нализм стал преобладающей формой. У филологов сложилось

убеждение, что языки - частная собственность говорящих на

них групп людей, которые должны занять автономное место

среди равных народов. Совпадение политических единиц и сфе-

ры распространения языка печати могло быть лишь случайным,

и его надо было добиваться. В Европе и до прихода "печатного

капитализма" (print capitalism) местные языки уже использова-

лись в качестве административных при дворах, в английском

парламенте. Выбор одного привилегированного языка объяс-

нялся прагматическими целями и не имел ничего общего с соз-

нательной языковой политикой последующего времени. Но ев-

ропейские национальности, "вообразившие" свое единство на

основе языка, могли иметь вполне отчетливую цель - создание

национального государства, модель которого уже существовала

к 1820-м годам благодаря событиям в Новом Свете и Француз-

ской революции.

Третья модель, "официальный национализм", появилась в

Европе, когда утратившие свое божественное оправдание ста-

рые династии стали "натурализоваться". Уже развившаяся к

этому времени национальная активность меньшинств, населяв-

ших империю, начала представлять культурную, а следователь-

но, и политическую угрозу для правящих элит. "Официальный

национализм" и явился способом вхождения старой династи-

ческой власти уже в новые, национальные воображенные со-

общества - культурно доминирующих групп (русских, немцев,

турок-османов, после установления австро-венгерского дуализ-

ма - венгров). Определяя себя в национальных терминах, эти

династии одновременно распространяли свое влияние вне Ев-

ропы, и неудивительно, что официальный национализм стал

восприниматься как имперский. Модель официального нацио-

67

нализма уже позднее явилась образцом и для внеевропейских

правителей - в Сиаме и в Японии. Она включала в себя обяза-

тельный контроль государства над начальным образованием,

организованную государственную пропаганду, переписывание

истории, милитаризм. Андерсон кратко называет такую модель

"русификацией".

Три модели национализма - лингвистический, официаль-

ный, гражданско-республиканский, раз сформировавшись, в

дальнейшем, по мнению Андерсона, превратились в образцы

для подражания в иных социальных условиях и культурных кон-

текстах. "Нация оказалась изобретением, на которое невозмож-

но было сохранить патент" (Там же: 66), она стала доступной

для "пиратства". Когда нация и национальное государство ста-

новятся международной нормой, нации могут быть воображены

и без языкового единства (в чем, в частности, Андерсон видит

успех швейцарского национализма, который сложился лишь в

конце XX в.). Ранее язык был необходим как средство порож-

дать воображенные сообщества. Его роль скорее техническая,

чем символическая. Он не является и средством исключения,

так как в принципе каждый может выучить язык и приобщить-

ся к группе. Ныне трансляция по радио и телевидению на раз-

ных языках расширяет возможности складывания представле-

ния о единстве среди неграмотных и даже говорящих на многих

языках. В наше время изменяются механизмы коммуникации и

создания образов, а значит, и формы национализма.

В конце работы Андерсон возвращается к поставленному в

ее начале вопросу об эмоциональном смысле национальной

идентификации, но уже в несколько переформулированном

виде: "Почему люди испытывают привязанность к изобрете-

ниям своего воображения?" (Там же: 29) (то есть к чему-то, что

они сами придумали. - В. К.). И он высказывает неожиданную

мысль: не потому, что они что-то от этого выгадывают, не из

столь любимого историками, социологами и политиками на-

ционального интереса. Наоборот, именно потому, что принад-

лежность к нации обычно не выбирают, как не выбирают отца

и мать, что она требует от человека жертв, иногда самой его

жизни, и вызывает трепетное чувство. Святое не поверяется

рассудком. Данное положение действительно диссонирует с мо-

делями рационального выбора. Но оно же находится и в полном

противоречии со всем предшествующим текстом. Это скорее

гимн национализму, чем его научный анализ. Итак, националь-

ное чувство остается таинственным и ускользает от рациональ-

ного объяснения.

68

О чем же рассказывает книга Андерсона при всем разнооб-

разии ее сюжетов и включенных в повествование географиче-

ских регионов? Представляется, что все же не о национализме,

а о национальной идентичности. Андерсона интересует, благо-

даря каким культурным предпосылкам и каким образом, с по-

мощью каких технических средств в определенное время стало

возможным мысленно представить себе единство разобщенных

индивидов. Не случайно, в отличие от большинства других ав-

торов, пишущих о нации и национализме, он дает определение

нации, но не национализма. Андерсон в явном виде не огова-

ривает, как соотносятся между собой проявления националь-

ной идентичности и национализм как культурная система.

Скорее как культурная система в его повествовании характери-

зуется национальное самосознание - именно оно отвечает на

вопрос об индивидуальном и коллективном бессмертии и пре-

емственности во времени. Из предложенных им "модельных

форм" национализма можно понять, что под национализмом

он подразумевает и сепаратизм (в его этнической и граждан-

ской формах), и строительство наций сверху, т. е. использует

традиционные, политические представления о данном явлении.

Национальная идентичность в виде "воображенного сообщест-

ва" предшествует политическому действию - с чем согласятся

и сами националисты. Может быть, в этом и заключается

смысл на первый взгляд парадоксального воспевания нацио-

нальной общности, столь характерного для национализма, в

конце научной работы?

Андерсон на протяжении всей книги стремится ответить на

вопрос, как возникают границы воображенного сообщества, по-

чему оно не может включать все человечество. Фатальность

языкового разнообразия человечества - один из его ответов.

Чтение литературы на родном языке является основным объяс-

нением общенационального единства. Но Андерсон противоре-

чит сам себе, показывая, что в принципе язык не является ис-

ключающим фактором. Роман на французском могут читать и

алжирцы, не ощущая себя при этом французами. Язык угнетен-

ных меньшинств действительно является их частной собствен-

ностью и, как правило, не доступен для представителей доми-

нирующей культуры. Но асимметричное двуязычие - явление

скорее социальное, отражающее неодинаковый престиж разных

общностей. Андерсону в конечном итоге приходится прибегать

к внеязыковой действительности - в случае воображенных со-

обществ Нового Света или колониальных народов.

69

Другая сложность - показать, почему чтение центральных

газет, выходящих в многонациональном государстве, приводит

к складыванию национального, а не общегосударственного

единства. Ведь та буржуазия, которая, по Андерсону, есть исто-

рически первый класс, осознающий себя через печатное слово,

как правило, владеет государственным языком. Действительно

ли газеты создают общность - или они одновременно и отража-

ют уже существующее единство? Поверим на слово, когда Ан-

дерсон утверждает, что газеты в отдельных частях испанской

Америки тяготели лишь к новостям из собственной провинции.

Их читатели, получая информацию о довольно ограниченном и

замкнутом мире, стали отождествлять себя с ним. Остается воп-

рос: а почему же локальные газеты отдавали предпочтение но-

востям из своей провинции - расписанию прибывающих ко-

раблей, ценам на местной бирже? Может быть, потому, что это

и было реальное пространство, в котором проходила жизнь

читателей, и потому оно вызывало их особый интерес. Как пи-

шет Андерсон, потому что сообщение и торговля с соседними

испанскими владениями были незначительными, а заморская

метрополия что-то значила лишь для надеющихся на карьеру

местных чиновников.

Если отдаленные районы испанской империи могут быть

хорошим примером обособленности, то что можно сказать о Ев-

ропе того же времени: была ли недоступна информация о сосед-

них странах для читающей публики и так ли уж она была неин-

тересна в условиях европейской дипломатии и политики? Язык

газеты несомненно отграничивает ее аудиторию. Но не отсутст-

вие новостей о событиях из жизни других народов, а скорее осо-

бый угол зрения на данные события, оценка их влияния на вну-

треннюю жизнь формируют общественное мнение - эту мни-

мую общность. Газеты действительно создают воображаемые

сообщества, но они шире национальных границ и в конечном

итоге включают все население мира.

В работе Андерсона причудливо сочетаются экономический

материализм и рассуждения о созидательных способностях во-

ображения. Как и Геллнер, Андерсон полагает, что в новое вре-

мя минимальный размер жизнеспособных наций объективно за-

дан. Для Геллнера он ограничен способностью воспроизводить

образовательную систему вплоть до ее высших уровней, для Ан-

дерсона - рентабельностью выпуска произведений печати для

небольшого рынка. Книгоиздатели просто заинтересованы в

большом тираже собственной продукции и в своем обособлен-

ном рынке печати на определенном языке. "Печатный капита-

70

лизм" - единственная экономическая сила, которая действует в

книге Андерсона. То, что печать стандартизует и кодифицирует

язык, устраняет диалектное разнообразие, - несомненный

факт. Но то, что именно книгопечатание как бизнес порождает

литературный язык, - очень сомнительно. А. Миллер обратил

внимание на то, что во многих ситуациях печатание на нацио-

нальных языках - дело убыточное (Миллер 1994б: 66). Так бы-

ло и в период национального возрождения малых славянских

народов. Их издательства, "матицы", существовали на пожерт-

вования обеспеченных слоев, прежде всего купечества. Влияние

экономических интересов следует искать вовсе не в деятельно-

сти книгоиздателей.

Андерсон как литературовед склонен анализировать тексты.

Отсюда разбор литературных произведений и обильное цитиро-

вание, которые подтверждают идею воображенного сообщества.

Что же соответствует им во внетекстовой реальности?

Если нации - продукт воображения, то нельзя избежать

противоречивости разных образов. Известны самые разнооб-

разные идеи о единстве народов, которые остались в головах

их изобретателей. Надо отдать должное Андерсону. Автор назы-

вает случаи, когда плоды воображения не находят соответствия

в реальной жизни. Так, "Индокитай" существовал в умах огра-

ниченной группы людей - местных жителей, обучавшихся во

французских школах, причем существовал очень непродолжи-

тельное время. Почему же люди думают по-разному и сила об-

разов несоизмерима? Одни из них становятся господствующи-

ми, другие воспринимаются как забавные заблуждения. Ограни-

ченность социального анализа Андерсона лишь проблемами

затрудненной социальной мобильности не позволяет ему отве-

тить на многие социально-экономические и политические во-

просы. По некоторым его замечаниям можно понять, что он со-

знательно оставляет их без внимания. Его интересует сфера че-

ловеческих переживаний и культурных значений, т. е. лишь

одна сторона национального существования.

Работа Андерсона - одна из наиболее цитируемых в новей-

шей литературе по национализму и, как правило, с нее начи-

нается любой список использованных трудов. Множество сю-

жетных линий книги делают возможным ее прочтение и ис-

пользование в рамках самых разных научных традиций. Но ее

культурологический уклон открыл сферу исследования наций и

национализма для представителей тех дисциплин, которые

раньше всерьез не обращались к данной проблематике, а имен-

но литературоведам и философам культуры. Однако в отличие

71

от самого Андерсона, который попытался найти новый подход

внутри сложившегося поля исследования национализма - и в

значительной степени определил это поле для последующих ис-

следователей, многие литературоведы не выходят за пределы ли-

тературного текста, а следовательно, и собственной эзотериче-

ской проблематики, для которой нация служит лишь дополни-

тельным объектом. Примером тому изданная Х. Баббой книга

"Нация и повествование", обильно цитирующая Андерсона

(Bhabba 1990). Когда же литературоведческий анализ вписывает-

ся в более широкий исторический подход и развивает некото-

рые намеченные Андерсоном темы, то он способен придать ис-

следованию дополнительный, оригинальный ракурс.

72