- •§ 1. Проблема «реализма в высшем смысле» как художественного метода Достоевского
- •§ 2. Христология Достоевского
- •§ 4. Вопросы интерпретации наследия Достоевского и гностическая доктрина
- •§ 5. Проблемы христианской этики в художественном творчестве и публицистике Достоевского
- •§ 6. «Наша вера в нашу русскую самобытность» («русская идея» в творчестве Достоевского)
- •§ 7. Дети в Новом Завете глазами Достоевского (расширение проблематики современных исследований)
- •§ 1. Задачи комментирования в контексте современных исследований
- •§ 2. Проблемы комментирования библейских интертекстов
- •§ 1. Проблемы текстологии рукописных материалов
- •§ 2. Некоторые проблемы текстологии печатных текстов
- •§ 3. Взаимосвязь текстологии, комментирования и интерпретации
§ 2. Проблемы комментирования библейских интертекстов
Одной из важных проблем, недостаточно осознанной комментаторами цитат, реминисценций и других библейских интертекстов в произведениях Достоевского, является необходимость специального типа комментария в тех случаях, когда имеет место использование писателем так называемых сквозных мотивов, то есть мотивов, которые встречаются в Священном писании неоднократно, в разных контекстах и иногда в разном содержательном наполнении. Первая, «техническая» сложность состоит в невозможности однозначного возведения такого интертекста к тому или иному определенному месту библейского текста. Зачастую, столкнувшись с такой ситуацией, комментаторы ограничиваются указанием на общебиблейский характер мотива, иногда приводя дополнительно один–два наудачу выбранных примера. В некоторых случаях такого комментария, действительно, бывает достаточно. Однако если мы исходим из принципа, что интертекст, как правило, метонимически представляет тот контекст, к которому отсылает, и без уяснения этого контекста художественная функция интертекста остается непроясненной, то из этого следует, что в других случаях такой широкий или случайностный комментарий чреват серьезными потерями смысла комментируемого элемента. Как преодолеть такое затруднение?
Здесь, по–видимому, нет другого пути, кроме изучения и суммарного, сжатого включения в комментарий полной картины функционирования сквозного мотива в тексте Библии в целом, с заострением внимания на имеющей место вариативности его использования. Представляется, что в ряде сложных случаев только такой, иногда, действительно, несколько громоздкий комментарий может дать ключи к раскрытию художественной функции комментируемого интертекста (в чем и состоит подлинное и единственное назначение комментария). Не останавливаясь на конкретных методиках вычленения и обобщенного описания сквозных библейских мотивов (в основу такой работы могут быть положены существующие Симфонии на Ветхий и Новый Заветы), приведу иллюстрацию к указанному положению.
«Фантастический рассказ» 1877 г. «Сон смешного человека» завершается восклицанием героя: «Главное – люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо: тотчас найдешь как устроиться. А между тем ведь это только старая истина…» (25, 119). – Эта библейская заповедь впервые сформулирована в Пятикнижии Моисеевом: «…но люби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19: 18). В Новом Завете Христос приводит ее, отвечая на вопрос богатого юноши: «Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюдай заповеди <…> люби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 19: 17, 19). Вслед за заповедью: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим», которую Христос определяет как «первую и наибольшую заповедь», Он называет «второй же, подобной ей» заповедь: «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22: 37–39). В Евангелии от Марка прибавлено: «иной большей сих заповедей нет» (Мк. 12: 31); тут же подчеркнуто: «И любить [Бога] всем сердцем, и всем умом, и всею душою, и всею крепостию, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв» (Мк. 12: 33). Однако в Новом Завете эта заповедь проблематизируется. Законник задает Спасителю вопрос, актуальный для ветхозаветного сознания: «а кто мой ближний?» (Лк. 10: 29). Христос рассказывает в ответ притчу о добром самарянине, смысл которой в опровержении законнического понимания «ближнего», распространяющегося только на иудеев как происходящих от Авраама (см.: Лк. 10: 30–37). Прямое объяснение смыла заповеди о любви к ближнему Христос дает в Нагорной проповеди: «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас…» (Мф. 5: 43–44). Вариант Достоевского: «Главное – люби других как себя, вот что главное, и это всё, больше ровно ничего не надо», в котором «ближний» заменен «другими», снимает возможность избирательности в понимании «ближнего» и точно соответствует тому универсальному смыслу, который вложен в заповедь любви Спасителем. Можно предположить, что в этой замене писатель идет вслед за комментарием на заповедь любви, который дан апостолом Павлом: «…любящий другого исполнил закон. Ибо заповеди: „не прелюбодействуй“, „не убивай“, „не кради“, „не лжесвидетельствуй“, „не пожелай чужого“, и все другие заключаются в сем слове: „люби ближнего твоего, как самого себя“» (Рим. 13: 8–9). Впрочем, в контексте приведенных наблюдений над текстом Нового Завета нельзя не отметить, что в проповеди Смешного человека заповедь любви утверждается «автономно» («<…> и это всё, больше ровно ничего не надо <…>»), без необходимой связи с «первой и наибольшей» заповедью любви к Господу, которой она хотя и «подобна», но всё же по отношению к ней является «второй». Причем надо полагать, что эта «асимметрия» в отношении главных евангельских заповедей принадлежит герою рассказа, еще вчера «русскому прогрессисту и гнусному петербуржцу», только что пережившему духовный переворот, а не автору, самому Достоевскому, знающему, что «совесть без Бога есть ужас, она может заблудиться до самого безнравственного» (Д. 27; 56). Ставя под сомнение человеческую совесть, если она «без Бога», он, конечно же, не мог утверждать и «автономной», «без Бога» любви (какими опасностями это чревато, Достоевский показывает в «Великом инквизиторе»). Впрочем, и героя рассказа обвинить в проповеди такой любви представляется затруднительным: ведь его призыв «любить других как себя» звучит не абстрактно гуманистически, а подчеркнуто ретранслирует евангельскую заповедь Христа.
Особенностью приведенного комментария оказывается то исключительной важности обстоятельство, что сквозной мотив «возлюби, как себя» не просто многократно варьируется в тексте Библии, но практически все его вариации образуют в тексте Священного писания систему, элементы которой связаны диалогическими отношениями (полемика, переосмысление, разъяснение и т. п.). С другой стороны, комментируемый текст Достоевского представляет собой контаминацию различных библейских проявлений мотива, таким образом, герой писателя не просто цитирует конкретный текст Библии, но активно самоопределяется по отношению к внутрибиблейскому «диалогу». В этом случае комментарий неизбежно переходит в интерпретацию, без элементов которой он не способен выполнить свое назначение.
Специальную задачу составляет комментирование особого типа неточных цитат из текстов Священного писания. Неочевидная специфика этого типа комментария проявляется уже в том, что, приступая к его рассмотрению, оказывается необходимым сделать важное предварительное замечание о текстологических основаниях регистрации неточных библейских цитат в произведениях писателя.
Так, например, когда в «Дневнике писателя» 1876 г. Достоевский замечает: «Бесспорно – „трудящийся достоин платы“» (22, 24), в примечаниях ПСС по этому поводу сообщается: «Перефразированные слова из Библии: „трудящийся достоин пропитания“ (Мф. 10: 10); «трудящийся достоин награды за труды свои» (Лк. 10: 7)» (22, 329). То есть библейская цитата признается неточной. Однако это неверно. Как известно, настольной книгой писателя был Новый Завет 1823 г. издания, подаренный ему в 1850 г., по дороге в омский острог, женами декабристов. Это был первый полный перевод Нового Завета на русский язык, выполненный в 1816–1821 г. по инициативе Российского Библейского общества (РБО). В целом ряде отношений он существенно отличается от так называемого Синодального перевода, который был осуществлен в 1858–1860 гг. и утвержден св. Синодом как канонический. Частично модернизированный в части языковой архаики (седмь / семь и т п.), этот перевод воспроизводится и в современных изданиях Библии. При обращении к тексту перевода в издании 1823 г. легко устанавливается, что Достоевский абсолютно точно цитирует Евангелие от Луки: «<…> ибо трудящийся достоин платы своей» (Лк. 10: 7). Вывод: комментарии к библейским цитатам у Достоевского требуют предварительной дополнительной текстологической экспертизы.
Сказанное приобретает особую важность, когда действительно неточное цитирование – это не небрежность и не аберрация памяти писателя, а осознанный прием творческой работы. Одним из сквозных мотивов христоборческого бунта заглавного героя поэмы Ивана Карамазова «Великий инквизитор» является утверждение «незнания» или ограниченного, неполного знания Христа. Этот мотив в поэме варьируется многообразно; фактически с его обнаружения Иван и начинает изложение: «У меня на сцене является Он, − говорит Иван. <...> Пятнадцать веков уже минуло тому, как Он дал обетование прийти в царствии Своем, пятнадцать веков, как пророк Его написал: ,,Се гряду скоро“. ,,О дне же сем и часе не знает даже и Сын, токмо лишь Отец Мой небесный“, как изрек Он и Сам еще на земле» (14; 225). Здесь знание Отцом «времен и сроков» вполне определенно и подчеркнуто противопоставлено «незнанию» Христа. Он словно не «посвящен» всецело в замысел, отделён и отдéлен от замысла Бога–Творца. Причем совершенно поразительно, что Достоевский вводит этот мотив почти точной цитацией текста Евангелия от Марка, где читаем: «О дне же том или часе никто не знает, ни Ангелы на небеси, ни Сын, а токмо Отец» (Мк. 13: 32). Место это, на мой взгляд, совершенно уникально в каноническом тексте. В параллельном месте у Матфея читаем: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные; а токмо Отец Мой един» (Мф. 24: 36). Возникает даже впечатление, что упоминание Марком в этом контексте Сына просто элиминировано Матфеем в процессе переработки текста своего предшественниками, настолько это, как кажется, вступает в противоречие и с буквой и с духом Нового Завета в целом. Комментировать этот казус в компетенции богословов, а не филолога. Но отмечу, что распространенная в этом случае ссылка на слова Василия Великого: «…умолчал Он о времени суда <...> ибо всегдашнее ожидание делает более ревностным в благочестии» − представляется мне совершенно неудовлетворительной, так как у Марка сказано однозначно: «никто не знает <…>, ни Сын». С позиции же литературоведа здесь важно подчеркнуть, что Достоевский не просто пристально внимателен к подобным вещам (предпочтение в тексте поэмы варианта Марка Матфею явно не случайно), но и стремится заострить указанное противоречие. Его герой Иван Карамазов, свободно цитируя Евангелие от Марка, опускает слова: «никто <...> ни ангелы небесные», – тем самым напрямую «сталкивая» в своей формулировке Сына и Отца, дополнительно акцентируя противоречие двумя усилительными частицами даже и лишь: «...не знает даже и Сын, токмо лишь Отец Мой Небесный». Так, казалось бы, незначительные отступления в цитате от канонического евангельского текста в действительности создают содержательный семантический сдвиг, который в художественной структуре поэмы «Великий инквизитор» вступает во взаимодействие с открыто и последовательно заявленными в монологе героя–христоборца утверждениями «незнания», «неведения» Христа, как бы дополнительно поддерживая их авторитетом канонического текста Священного писания.
Другой, близкой к рассмотренной выше проблемой комментирования библейских интертекстов писателя, также теоретически не осознанной комментаторами ни в своей специфике, ни в своей важности применительно именно к творчеству Достоевского, является необходимость специального комментария интертекстов, представляющих собой особые случаи библейской контаминации. Фактически частным случаем контаминированного библейского текста является проанализированная выше «заповедь» Смешного человека: «люби других, как себя». Но проблема комментирования такого типа интертекстов в целом имеет ряд специальных аспектов, на которых необходимо остановиться особо.
Теоретически вопрос о контаминации текстов Священного писания как важной черте художественного дискурса Достоевского разработан Е. Г. Новиковой. В частности, анализируя финальный эпизод исповеди Мармеладова − картину Судного дня, нарисованную героем «Преступления и наказания», исследовательница констатирует особый характер обращения в этом эпизоде к библейскому тексту: рисуя картину Судного дня с множественным привлечением скрытых цитат из Нового Завета, Достоевский не ограничивается только текстами Апокалипсиса, но широко использует и Четвероевангелие. Это «свидетельствует о том, что писатель предлагает свою интерпретацию Откровения и организует ее с помощью других христианских текстов − Нагорной проповеди и Евангелия от Луки. В сущности данный текст <…> представляет собой акт экзегетики Достоевского, он осуществляет свое толкование священного текста Откровения, опираясь при этом на другие столь же авторитетные [библейские] тексты». Однако еще интереснее и парадоксальнее выглядит близкий по сути принцип работы писателя с библейским материалом, когда контаминация создается не в рамках эпизода (картины), а в границах одного отдельного предложения и контаминируются не целостные, завершенные элементы библейского повествования (события, высказывания, детали, etc), но − части фраз, также взятые из разных мест Священного писания: отдельные синтагмы, словосочетания и.т. п. То есть когда из библейского «строительного материала» Достоевский (и часто не только его герои, но и сам писатель) созидает новые, условно говоря − «над-библейские», тексты и смыслы, которые с каноническим текстом и смыслом вступают в своеобразные отношения.
Анализ комментариев к библейским интертекстам такого типа в произведениях Достоевского, помещенных в примечаниях ПСС, обнаруживает, что в большинстве случаев комментаторы не видят специфики подобных контаминаций. Поэтому зачастую ими регистрируется только один, наиболее заметный, «знакомый» из контаминированных элементов. При таком подходе, очевидно, дать необходимые сведения, позволяющие адекватно интерпретировать художественную функцию интертекста такого типа, комментарий оказывается не способен. Приведу иллюстрирующие примеры:
Исключительно показательным представляется ранний набросок о самоубийстве Версилова из подготовительных материалов к «Подростку», где читаем: «ОН говорит накануне самоубийства: если обидите единого от малых сих, не простится ни в сем веке, ни в будущем» (16; 65). Комментаторы ПСС (17; 404) указывают следующий евангельский источник: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили во глубине морской» (Мф. 18: 6; ср. с некоторыми разночтениями: Мк. 9: 42; Лк. 17: 2). Но этот комментарий оказывается явно недостаточным: в наброске к «Подростку» мы имеем случай явной контаминации (см.: «Если кто скажет слово на Сына Человеческого, простится ему; если же кто скажет на Духа Святого, не простится ему ни в сем веке, ни в будущем» – Мф. 12: 32). Это также очевидный пример «акта экзегетики»: здесь значимо и то, что в результате созданной писателем контаминации соблазнение ребенка приравнивается к непростимому «греху грехов» – хуле на Духа Святого (даже хула на Христа может быть искуплена покаянием), и то, что введением формулы «ни в сем веке, ни в будущем» оценка греха Версилова не просто усиливается против евангельского первоисточника («мельничный жернов на шею»), но – «обида», причиненная ребенку, становится безоговорочным предрешение судьбы героя на Страшном суде.
Глава третья. Проблемы текстологии произведений Достоевского, содержащих религиозную проблематику
