1. Эгоцентризм мысли ребенка

умственная деятельность не является всецело логической. Можно быть умным и в то же время не очень логичным. Две существенные функции ума – находить решения и их проверять – вовсе не влекут с необходи­мостью одна другую: первая зависит от воображения и только вторая по существу логическая. Логическая деятельность – это доказывание, искание истины.

Но по какому поводу испытываем мы нужду в проверке наших мыслей?.. Такая нужда не родится сама по себе. Она возникает довольно поздно. <...> Что поражает прежде всего в ребенке младше 7–8 лет, так его необыкновенная самоуверенность. Когда показывают ребенку 4-5 лет, употребляя прием тестов Бине и Симона, два ящичка одинако-

48

вого объема и спрашивают: «Который тяжелее?», ребенок сразу же от­вечает: «Вот этот», предварительно не взвесив их даже на руке! И так во всем. «Я это знаю» – вот единственное доказательство, которым пользуется детская логика. Конечно, ребенок постоянно задает вопросы, но до 7–8 лет значительное число задаваемых вопросов – риторические: ре­бенок сам знает ответ и высказывает его, часто не ожидая ответа со, сто­роны. Эта сила уверенности характеризует период, который Жане [1921] назвал «стадия верования» (stade de la croyance)¹.

Следует еще раз напомнить, что даже опыт не в силах вывести из за­блуждения так настроенные детские умы; виноваты вещи, дети же – ни­когда. Дикарь, призывающий дождь магическим обрядом, объясняет свой неуспех влиянием злого духа. Согласно меткому выражению, он непрони­цаем для опыта. Опыт разуверяет его лишь в отдельных, весьма специ­альных технических случаях (земледелие, охота или производство), но этот мимолетный, частичный контакт с реальностью нисколько не влияет на общее направление его мысли. И не то же ли бывает у детей, и с еще большим основанием, ибо все их материальные нужды предупреждены заботою родителей, так что, пожалуй, только в играх, где нужно действо­вать руками, ребенок знакомится с сопротивляемостью вещей. В плоско­сти вербальной мысли всякая идея становится верованием. К 6–7 годам, например, «ремесленнические объяснения» (как выражается Брунсвик), даваемые ребенком по поводу природных явлений, встречаются в изоби­лии: реки, озера, горы, море, скалы сфабрикованы людьми. Все это со­вершенно бездоказательно: ведь ребенок никогда не видел людей, рою­щих озеро или строящих скалы. Ничего! Он продлевает доступную его чувствам реальность (каменщик, кладущий стену, землекоп, роющий ка­наву) при помощи вербальной воображаемой действительности, которую он помещает в ту же плоскость. Так что вовсе не вещи приводят ум к не­обходимости логической проверки: ведь сами вещи обрабатываются умом. Более того, ребенок никогда на самом деле не входит в настоящий контакт с вещами, ибо он не трудится. Он играет с вещами или верит, не исследуя их.

Каким же образом рождается необходимость в проверке? Ясно, что столкновение нашей мысли с чужой вызывает в нас сомнение и потреб­ность в доказательстве. Без наличия других сознаний неудача опыта при­вела бы нас к еще большему развитию фантазии и к бреду. В нашем мозгу постоянно возникает множество ложных идей, странностей, утопий, мис­тических объяснений, подозрений, преувеличенных представлений о си­лах нашего «Я», но все это рассеивается при соприкосновении с подоб­ными нам. Нужда в проверке имеет своим источником социальную нуж-

49

ду – усвоить мысль других людей, сообщить им нашу собственную мысль, убедить их. Доказательства рождаются в споре. <...>

Итак, чтобы понять логику детей, нам нужно было начать с вопроса, в какой мере дети сообщают свои мысли и стараются сообразовываться с мыслями других. А чтобы решить этот вопрос, не следовало начинать с обмена мыслями между детьми и взрослыми. Этот обмен, конечно, важен, но он ставит специальные задачи. И в самом деле, в обмене этого типа роли неравны. Ребенок чувствует себя во всем ниже взрослого, и в то же время у него долго остается ложное впечатление, что взрослый его вполне понимает. Поэтому он никогда не станет стараться уточнить свою мысль, разговаривая со своими родителями, и, наоборот, из речей взрос­лых он удержит лишь то, что ему понравится, за невозможностью проникнуть в мир «больших». Отсюда ничто не доказывает нам, что детские верования являются одними и теми же в одиночестве и во время общения со взрослыми. Единство мысли у ребенка в этом отношении является лишь допущением. Поэтому оставим в стороне на некоторое время вопрос об обмене мыслями между детьми и взрослыми и удовольствуемся результа­нтами, полученными из наблюдений за разговором между детьми: если ребенок чувствует потребность социализировать свою мысль, то эта потребность получит полное удовлетворение, будь у ребенка друзья его возраста, с которыми он ежедневно видится и играет, не стесняясь и не сдерживаясь.

Так вот, опыт показал нам, что мысль ребенка как раз является промежуточной между аутистической и социализированной мыслями. И мы назвали мысль ребенка эгоцентрической, желая этим сказать, что эта мысль остается аутистической по своей структуре, но что ее интересы уже не направлены исключительно на удовлетворение органических по­требностей или потребностей игры, как при чистом аутизме, а обращены также и на умственное приспособление, как у взрослого. Этот эгоцентрический характер детской мысли был установлен тремя специальными исследованиями, возвращаться к которым здесь излишне. Сначала (ч.I, гл.I)¹, записывая в «Доме малюток» (школа-лаборатория при Институте Ж.Ж.Руссо в Женеве) язык нескольких детей, взятых наудачу, в течение приблизительно месяца, мы заметили, что еще между 5 и 7 годами от 44 до 47% детских речей остаются эгоцентрическими, хотя эти дети могли работать, играть и говорить, как им было угодно. Между 3 и 5 годами мы получили от 54 до 60% эгоцентрических речей. Они, в противоположность вопросам, приказаниям и сообщениям, состоят главным образом из монологов и из некоего псевдоразговора, или «коллективного

50

монолога», во время которого каждый собеседник говорит для самого себя, не обращая внимания на других и.не отвечая им. <...> Второе ис­следование (ч. I, гл. II) показало нам, что даже в социализированной час­ти детского языка разговор проходит через несколько примитивных ста­дий, прежде чем сделаться настоящим обменом мыслями. В частности, лишь приблизительно к 7–8 годам спор становится тем, чем он является у взрослого, т.е. обменом точек зрения – при стремлении мотивировать свою и понять ту, что у собеседника. До этого спор является простым столкновением противоположных утверждений, без мотивировки и вза­имного понимания.

Наконец, третье исследование (ч. I, гл. III) послужило нам спосо­бом проверки и позволило точнее выяснить причины эгоцентризма. Если дети так мало разговаривают между собой и если, в частности, они силят­ся лучше приноровиться к мысли взрослого и к внешнему миру путем ин­дивидуальным и одиноким, то это происходит, возможно, по двум ясно различаемым причинам: или потому, что они предпочитают одиночество и замкнутость своего «Я», или потому, что они постоянно думают, что друг друга понимают, и нисколько не догадываются об эгоцентрическом харак­тере своей мысли. На самом деле это второе решение вопроса и есть пра­вильное. Дети не только думают, что они разговаривают друг с другом и что они действительно друг друга слушают, но они, сверх того, допускают, что каждая из их мыслей является мыслью всех других, что все могут ее читать и понимать, даже если она и не выражена вполне ясно. Ибо если дети эгоцентричны, то они не понимают интимности мысли, или, вернее, потому именно, что они говорят каждый для себя, они произносят громко все то, что у них может облечься в словесную форму, и, таким образом, полагают, что понимают друг друга. <...>

Иначе говоря: понимают ли друг друга дети, когда говорят, не дейст­вуя? Это капитальная проблема, ибо как раз в этой вербальной плоско­сти ребенок осуществляет свое главное усилие – приспособиться к мыс­ли взрослого и все свое обучение логической мысли. Более того, так как ребенок частью видит мир через свою вербальную мысль, а не таким, ка­ким его представляет ему непосредственное ощущение, то вербальный план пронизывает все представления о вещах.

Чтобы решить эту проблему, мы выбрали 50 детей в возрасте между 6–7 и 7–8 годами, детей одного и того же школьного класса и заставили их попарно рассказать друг другу маленькую историю и объяснить рису­нок, представляющий механизм крана или шприца. И вот, как помнит чи­татель, хотя ребенок, которому поручено было давать объяснение (каж­дый должен был объяснять по очереди), в общем хорошо понимал то, что он сам объяснял собеседник его в среднем очень плохо схватывал объяс­нение, полагая, разумеется, в то же время, что он понимает хорошо. Мы

51

считаем излишним возвращаться здесь к цифрам, которые служили нам для оценки понимания детьми взрослых и детьми детей. Достаточно напомнить, что непонимание между детьми зависит столько же от неспо­собности выражаться объяснителя (который остается эгоцентричным даже в самом языке), сколько от неумения собеседника адаптироваться; он просто не слушает, потому что сразу полагает, что все понял, и потому он воспринимает все, что слышит, со своей собственной, эгоцентрической позиции.

Таковы три группы фактов, которые мы можем привести в пользу гипотезы, что мысль ребенка более эгоцентрична, чем наша, и что она представляет собой середину между «аутизмом» в строгом смысле слова и социализированной мыслью. Конечно, подобное утверждение остается гипотетическим. Нужно произвести еще много исследований обмена мыслями между детьми различного возраста, между братьями и сестрами и в особенности между родителями и детьми. Но гипотеза так явно близка к здравому смыслу, представляется столь очевидной, что, какова бы ни была интимная близость ребенка к окружающим людям, все-таки огромная часть его мысли остается несообщенной. С одной стороны, это происходит потому, что взрослый не может снова стать ребенком, с другой – потому, что ребенок не может измерить непонимание взрослого и тем более создать себе язык, во всем отвечающий оттенкам его собственной мысли. Поэтому факт детского эгоцентризма представляется нам едва ли оспоримым. Весь вопрос в том, чтобы определить, эгоцентризм ли влечет за собою те трудности выражения и те логические явления, которые мы только что рассмотрели, или все происходит наоборот. Однако ясно, что с точки зрения генетической необходимо отталкиваться от деятельности ребенка для того, чтобы объяснить его мысль. А эта деятельность, вне всякого сомнения, эгоцентрична и эгоистична. Социальный инстинкт в ясных формах развивается поздно. Первый критический период в этом отношении следует отнести к 7–8 годам; к тому же возрасту приурочивается первый период логического размышления и унификации, а также первые усилия избегать противоречий.