Н.К.Гудзий сравнительное изучение литератур в русской дореволюционной и советской науке

<…> Под сравнительным методом в литературоведении в собственном смысле мы в дальнейшем изложении будем понимать такой способ исследования, при помощи которого сопоставляются однородные или сходные литературные факты и явления независимо от их генетического родства или влияний, заимствований, взаимосвязей и взаимодействий, возникающих в результате культурно-исторического общения различных народов. При таком сопоставлении принимается во внимание не только сходство, но и различие сравниваемых объектов. И то и другое ставятся в связь с особенностями исторического, социального и культурного развития народов, чьи литературы привлекаются к сравнению, или с особенностями творчества отдельных писателей, если сравнивается творчество двух писателей, сопоставимых по определенным, присущим им художественным признакам (например, Льва Толстого и Стендаля). Такое изучение во многом помогает уяснению своеобразия той или иной национальной литературы или той или иной писательской индивидуальности. С другой стороны, оно способствует и выяснению некоторых более общих явлений и тенденций историко-литературного развития. Следует полностью согласиться с В.М.Жирмунским в том, что в сравнительном изучении литератур господствующая роль должна принадлежать сравнению историко-типологическому – в отличие от сравнительного языкознания, где господствующим является метод историко-генетический. <…>

Н.И.Конрад о некоторых вопросах истории мировой литературы

<…> Если считаться с историческим характером состава литературы и допускать, что каждая большая эпоха имеет свою литературу как нечто цельное, общественно и эстетически для своего времени полноценное, естественно, возникает вопрос об исторических типах литературы, может быть вернее, об исторических системах литературы. Мы достаточно ясно теперь видим удивительную устойчивость однородных и весьма близких явлений в литературах разных народов того же исторического периода. Вряд ли простой случайностью следует считать факт одновременного существования в древнегреческой и древнекитайской литературах, например, такого литературно-исто­ри­че­ского жанра, как «прагматическая история», и параллельно с ним – такого, как «исторические жизнеописания». В Греции это – «История» Полибия, в Китае – «История» Сыма Цяня; «Сравнительные жизнеописания» Плутарха и «Жизнеописания» Сыма Цяня. Последние, хотя и не названы «сравнительными», но точно так же, как и у Плутарха, построены на сопоставлении казалось бы столь разных и в чем-то сходных фигур и судеб. В Средневековой Европе мы находим, с одной стороны, мистерии и миракли, с другой – фарсы и фастнахтшпили. Оказывается, что и в Средневековой Японии были свои мистерии под названием екеку, свои фарсы – под названием кёгэн. Если учесть, что подобные же произведения в своей жанровой форме встречаются в Средние века и у некоторых других народов Востока, невольно возникает мысль о закономерности параллельного возникновения и развития двух противоположных видов драматургии и о принадлежности их к одной системе.

То же можно сказать о куртуазной лирике и куртуазном эпосе: в том или ином виде они представляют принадлежность другой большой системы литературы. Вряд ли случайно существование в средневековой литературе рядом изысканно-галантной поэмы-новеллы «Окассен и Николет» и самого бесшабашного шванка. Или разве так уж случайно одновременное появление жанров обличительного романа и слезливой мелодрамы, которые характерны для литературы последней поры феодального общества и во Франции, и в Китае?

Едва ли вероятно, чтобы литературные формы романтизма и реализма – так, как они даны в соответствующих художественных про­изведениях и в соединенных с ними манифестах, памфлетах, полемических статьях, – не были взаимозависимы и эта взаимозависимость не являлась одним из важнейших признаков системы литературы буржуазного общества в пору его расцвета.

Ведь именно эти формы мы неизменно находим как в литературах Франции, Англии, России, так и в литературах исторически сходного времени в Японии, Турции. Объяснять такие совпадения одним литературным влиянием нельзя. Влияние может ускорить какой-либо процесс или замедлить его, может направить его в какую-либо сторону, но вызвать процесс и притом такой, который имеет кардинальное значение для всей литературы данного народа, оно не может. Вопрос об исторических системах литературы встает сам собой, и его необходимо так или иначе понять. <...>

Если вопрос о типичных для больших исторических эпох системах литературы имеет решающее значение для раскрытия общего развития литературной жизни человечества, то для понимания процесса перехода, литературы одной большой эпохи к другой исключительную ценность приобретают литературы переходных эпох, так сказать, «крайних» для каждой общественно-исторической формации: выводивших из одной формации и вместе с тем подводивших к другой.

В истории западного мира такие переходные эпохи выявлены с чрезвычайной ясностью. Первая из них – время перехода от Древнего общества к Средневековому, эпоха эллинизма, как ее обычно называют; вторая – время перехода от Средневековья к Новому времени, ей присвоено название эпохи Ренессанса; третья – время перехода от Нового времени к Новейшему. Общепринятого наименования у нее пока нет, но дата рождения ее – это Парижская коммуна и Первый Интернационал.

Как велико значение этих трех переходных эпох для истории литературы можно усмотреть хотя бы из того, что каждая из них имеет свое гениальное литературное произведение, возвестившее ее наступление. О первой возвестил «О граде божием», о второй -– «Божественная комедия», о третьей – «Коммунистический манифест». Наличие в истории Запада этих столь важных для истории литературы переходных эпох сразу же ставит нас перед вопросом: что же они – принадлежность только народов Европы? Иначе говоря, исторически – явление локальное?

История народов Запада – один из важнейших массивов мировой истории. Как много она дала нам для понимания исторического процесса в целом, видно хотя бы из того, что такие категории, как рабовладельческий строй, феодализм, капитализм, открытые исторической наукой в истории европейских народов, оказались категориями общеисторическими. Поэтому возникает мысль о том, что и переходные эпохи подобного же значения должны быть и в истории тех народов, которые, как греки и итальянцы, имели свою Древность со столь же великой разносторонней культурой. Такими народами были иранцы, индийцы, китайцы. И они так же, как греки и итальянцы, перешли к феодализму. Переходная эпоха у них, конечно, была, эпоха перехода от Древности к Средневековью – это уже не рабовладельческий строй в его классической форме, но еще и не феодальный – также в его классической форме. Однако поворот наметился, и он отразился в сознании людей. Эпоха эллинизма возникла и развернулась в истории старых цивилизованных народов восточного Присредиземноморья – всех трех его частей: европейской, африканской и азиатской. Революция умов, происшедшая здесь, состояла в крушении прежнего мировоззрения, языческого, как тогда говорили, и замене его новым, христианским. Разумеется, и то и другое наименование – лишь самые общие обозначения, сами же комплексы явлений, которые этими наименованиями порываются, весьма сложны, разнообразны и порою противоречивы, но все они равным образом вступили в борьбу со старым миром. И это новое пришло в мир Римской империи как бы извне – с Востока: иудейского, сирийского, египетского. Собственно говоря, революция умов началась и развернулась прежде всего именно на этом Римском Востоке, как называют его историки, она захватила и греко-латинскую часть «Римского круга земель», в котором протекал свой кризис старого устоявшегося мировоззрения.

Переход от Древности к Средневековью у китайцев и иранцев также сопровождался своей революцией умов. Такая революция в первую очередь питалась собственными внутренними источниками – далекими от идеологической ортодоксии идейными течениями: т.е. тем, что в Китае суммарно обозначают даосизмом; тем, что в Иране называют манихейством. Сюда присоединился и внешний фактор: система идеологии, пришедшей извне. В Китае это был буддизм, в Иране – ислам. Под воздействием этих двух сил и совершалась перестройка умов во время первой великой переходной эпохи.

Вторая переходная эпоха – от Средневековья к Новому времени – в Европе развернулась раньше всего в Италии, и то, как она проходила в этой стране, раскрывает ее содержание. Это была также революция умов, воодушевленная двумя источниками: во-первых, тем, что называлось в кругах ортодоксальной идеологии ересями; во-вторых, тем, что шло из греко-римской Древности, своей Древности, как справедливо считали деятели той эпохи. Конечно, кое-что пришло и извне: отчасти из возникшего рядом арабского мира, отчасти – из мира средневекового еврейства. Однако главными факторами умственной революции были несомненно два внутренних: один – из своей современности, другой – из своего прошлого.

Случилось все же так, что второй фактор выдвинулся на первое место, во всяком случае, в глазах самих деятелей этой второй переходной эпохи. Участию Древности в перестройке их времени они придавали такое значение, что даже все свое движение назвали «возрождением» – Древности, на их взгляд. Разумеется, никакого восстановления Древности не было, да и не могло быть. Фактически создавалась новая философия, новая политическая и правовая наука, новая литература, новое естествознание; но Древность, понятая, конечно, по-своему, была призвана содействовать этому.

Совершенно такую же картину мы наблюдаем в IX–XII вв. в обширном индо-иранском и среднеазиатском мире. И там в эти века происходила своя революция умов, приведшая к расцвету философскую мысль, литературу, науки – как гуманитарные, так и естественные. И, как и в Италии, это движение питалось из двух источников: своей современности – различных антиортодоксальных течений в исламе, и своей Древности. Насколько велико было значение этого движения в представлении его деятелей, во всяком случае – арабов, видно хотя бы из того, что они назвали происходящее «обновлением».

В VIII-XIII вв. подобное же движение четко обрисовывается и в Китае. Оно привело к созданию новой философии, новой исторической науки, новой литературы, нового театра. Питалось это движение также из двух источников: из своей современности – различного рода умственными течениями, противополагавшими себя официальной идеологии, и из своего прошлого – Древностью. Сколько значителен в глазах представителей этого движения был второй источник, видно из того, что они назвали свои деяния «возвращением к Древности» (Фугу).

Таким образом перед историками мировой литературы встает вопрос: как исторически расценить эти факты? Видеть в них некую случайность или закономерность? И далее, закономерность общего исторического хода – в своих собственных чертах проявившуюся в истории, во всяком случае, трех великих, и, несомненно, тогда в культурном отношении передовых, ведущих народов? Избежать этого вопроса нельзя. Без его решения нельзя просто понять хотя бы того удивительного расцвета поэзии, который связан с именами Ли Бо, Ду Фу, Бо Цзюй-и, Рудаки, Саади, Хафиза, Петрарки, Ронсара, дю-Белле.

Я не касаюсь здесь третьей переходной эпохи – нашей, но думаю, что внимательное изучение двух первых и именно – во всемирно-историческом аспекте поможет нам лучше исторически познать и современную, а тем самым процессы, которые происходят с конца прошлого века в мировой литературе. <...>

Различного рода отношения между литературами – факт, присутствующий в истории всех литератур; конечно, в различных – в разное историческое время – пространственных и временных рамках. Поэтому и те литературные общности, о которых говорилось выше, отнюдь не создаются раз навсегда. Вспомним хотя бы историю литератур народов Средней Азии: в Средние века эти литературы входили в состав общности, охватывавшей литературы народов Средней Азии, Ирана и Северо-Западной Индии; в наше время они входят в состав литературной общности народов Советского Союза. Факт существования своих для каждого исторического времени зональных литератур засвидетельствован всей историей. Исторические же изменения в числе, составе и границах зон составляют один из элементов общеисторического процесса.

Всюду, где только появляется литература, ее характер отражает социальную природу ее создателя. Природа эта – меняется: возникают племена, племена соединяются в народности, в составе народностей формируются нации. Поэтому есть литература, характерная для эпохи племени, для эпохи народности, для эпохи нации. Национальная литература – в точном социально-историческом смысле этого понятия – категория особая, возникшая лишь в Новое время и в настоящее время безусловно господствующая. Самый факт исторического изменения социального субстрата литературы, определяющего характер, формы и границы существования литературы, – принадлежность истории всех больших, длительно существующих литератур.

Таким образом, в истории известных нам отдельных литератур есть присущие им всем одни и те же черты; в движении их истории наблюдаются одни и те же процессы, получающие значение определенных закономерностей. Но наличие общих закономерностей у ряда развивающихся явлений свидетельствует, что по своей природе эти явления суть нечто одно. Поэтому сама история отдельных литератур удостоверяет, что все они – при всех своих индивидуальных различиях – одно и то же явление: литература.

Но отдельные литературы соединяются в единое целое не только на основе, так сказать, своего субстанционального единства. Связывает отдельные литературы и общее движение истории. Как известно, история развертывается неравномерно: на общем пути социально-экономического развития одни народы выходят вперед, другие отстают. Такая неравномерность – одна из движущих сил исторического процесса. Поэтому в каждую большую эпоху толчок вперед создается в каком-нибудь одном районе |мира и под влиянием этого толчка возникает соответствующее движение в других районах. Так наблюдалось в социально-экономической истории, так наблюдалось и в литературной истории. Тем самым создается и общая история литератур всего мира.

Существование историй отдельных народов не исключает существования истории и всего человечества, как явления sui generis. Точно также и существование отдельных литератур не исключает существования и мировой литературы. Каждая отдельная литература есть явление индивидуальное и вполне самостоятельное, но также вполне самостоятельным явлением уже высшего порядка является и мировая литература. <...>