Б.Г.Реизов сравнительное изучение литературы

<…> Под «сравнительной литературой» понимается изучение двух и нескольких национальных литератур в их связи, влиянии одной на другую или взаимовлиянии. Материал сравнительного изучения бывает очень разнообразный, так как интернациональные связи существуют между всеми современными литературами и существовали во все времена. Меняется не только материал, но вместе с материалом и методика исследования. Изучение русско-византийских отношений, влияния афревразийского фольклора на «Одиссею» или сказаний цикла короля Артура на поэмы Кретьена де Труа требует иной методики, чем, например, изучение влияния древнегреческого романа на Расина, Толстого на Золя или Достоевского на Пруста. <...>

Предметом сравнительного изучения могут стать и внутринациональные связи между областными литературами одной страны независимо от того, создаются ли они на диалектах или на одном для всех литературном языке.

Понятие национальной литературы при ее самом несомненном единстве оказывается более сложным, чем это могло бы показаться с первого взгляда. Национальная литература – это объединение множества художественных и культурных сил, тенденций и возможностей. Словно в коре головного мозга, в ней получают сознание и бытие масса клеток и центров, составляющих живой организм. Это словно республика, объединяющая жизнь областей, районов, городов и индивидуумов. Каждый из этих коллективов и особей, различных по своим качествам и возможностям, совершает свою работу и функционирует по-своему, но все вместе они составляют огромное и нерасторжимое коллективное единство. Это единство в свою очередь вступает в связь с другими национальными единствами, обладающими столь же сложным, но несколько иным строением, с иной системой внутренних взаимосвязей, с особыми закономерностями своей духовной жизни. Русская национальная литература имеет другие закономерности и системы связей, чем, например, итальянская, французская, литература США.

Вступая в те или иные контакты, группы национальных литератур включаются в более широкие единства, которые можно назвать интернациональными. В течение многих веков, с того времени как на развалинах Римской империи возникли новые государственные образования и новые национальные языки, таким единством оказалось то, что можно было бы назвать европейской литературой. Связи между французской, немецкой, испанской и другими литературами в средние века, в эпоху торжества феодальной системы, католицизма и латинской письменности были совсем не такими, какими они были в эпоху Ренессанса, или в эпоху классицизма, или в период, последовавший за революционными войнами и походами Наполеона. Но связь эта всегда была чрезвычайно прочной и нерасторжимой. Литературные сюжеты и школы, религиозные учения и ереси, люди и товары распространялись по всей Европе с поражающей быстротой сквозь все препоны и границы, по непроезжим дорогам и несудоходным рекам. Вне этого многонационального общеевропейского единства нельзя было бы понять ни одной из национальных литератур Европы.

Европейская литература – понятие динамическое, меняющееся и созидающееся так же, как национальная литература, только живущее в иных формах связи. Отдельные члены этого культурного организма по тем или иным причинам могут выпадать или прекращать свое существование, как выпала Византийская империя в результате целого ряда причин, или Прованс, прекративший свою литературную жизнь после альбигойских походов, или Чехия после разгрома гуситского движения. По тем или иным причинам отдельные литературы утрачивают свое былое значение, как, например, итальянская в XVII в. и почти одновременно с ней испанская и т.д., но тем не менее всегда, во все периоды сохранялось это подвижное единство, опирающееся на традиции латинской культуры.

Теперь мы можем говорить о еще более широком единстве. Связи, соединяющие все страны мира, в наше время заявляют о себе с несомненностью, позволяющей сделать выводы большого плана. Противоречия государственных систем, общественного строя, национальностей и цивилизаций вызывают ожесточенную идеологическую и литературную борьбу, но в этой борьбе обнаруживаются новые закономерности.

Очевидно, человечество постепенно и все быстрее идет к «мировой литературе». Это понятие отчетливо возникало в европейской критике уже лет триста назад. <…>

В нашем понимании мировая литература – несомненный объективно-исторический факт, постоянно возникавший в процессе исторического развития и принимавший все более отчетливые формы. Историю ее становления можно было бы рассказать начиная чуть ли не от начала времен. Единство мировой литературы заключается не в сознании универсального человека по принципу: «Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо», а в реальных связях между всеми литературами мира, в живом общении этих литератур.

Понятие мировой литературы вовсе не предполагает ее единообразия, стирания национальных особенностей. Иначе не будут мыслимы ни интернациональные литературные взаимодействия, ни самая жизнь литературы, так как всякая литература возникает из нужд и желаний больших и малых человеческих коллективов. <...>

В последнее время была возрождена тоже древняя историко-литературная традиция, получившая в противопоставление сравнительной название «общей литературы» («litterature generale»). «Общая литература», которая тоже сопоставляет две или несколько национальных литератур, мало интересуется влияниями, рассматривая их как нечто возможное, но не существенное. Иногда она вообще исключает их из поля своего зрения. Она полагает, что закономерности, определяющие развитие данной национальной литературы, действуют и во всех других литературах той же культурной зоны или всего мира. Что же касается влияний, то они не могут объяснить ничего, или ничего существенного в тех сходствах или в том единстве, которые можно обнаружить в истории различных литератур. Задача, следовательно, заключается в том, чтобы констатировать общие закономерности, т.е. перенести внимание с национальных различий на мировое единство.

В такой дискриминации собственно сравнительной литературы повинны отчасти сами компаративисты, утопавшие в констатации мелких фактов влияний, иногда сомнительных, ограниченных только литературным рядом, ничем не объясненных и ничего не объясняющих. Естественное желание более широких обобщений заставило усомниться в целесообразности исследований, затрагивающих только периферию литературного творчества и не интересующихся его глубинными процессами.

В современном литературоведении существует и еще один тип сравнения. Это так называемая «история сюжета», «Stoffge-schichte», «Histoire des matieres». Она обычно включается в более широкое понятие сравнительной литературы. <...>

История сюжета иногда превращается в историю темы. Так, например, сюжет Этеокла и Полиника из Фиванского цикла может оказаться темой вражды братьев, темой, не связанной с фиванским циклом и осуществляющейся в произведениях с различными сюжетами, – например библейская легенда о Каине и Авеле, «Двель» Геснера, «Мессинская невеста» Шиллера, «Каин» Байрона, «Страшная месть» Гоголя, «Братья Карамазовы» и т.д. Во всех этих произведениях тема, подвергающаяся изучению, – явление вторичное. Не она определяет смысл всех этих произведений, не она стоит у их истоков, и когда исследователь пытается установить сквозь века филиацию темы в античности, в немецкой, английской и русской литературах, то связь оказывается не конструктивной, а случайной.

Иногда история темы ограничивается одной какой-нибудь эпохой, проникнутой ярко выраженными и четко определенными интересами. Тогда можно говорить о более глубокой связи между произведениями, посвященными одному «материалу», об общем смысле, который вкладывают в него писатели эпохи, о различных направлениях мысли, которые дают друг другу бой на одном материале. Но в таком случае речь идет уже не об истории темы, а об эволюции проблемы. <...>

Как и по каким признакам производится сравнение в сравнительном литературоведении? Какова методика такого сравнения? <...>

Бывают случаи, когда литературоведы говорят о зависимости одного произведения от другого на основании только внешнего сходства. Однако сходство – вещь сомнительная. Путем кропотливого сличения нетрудно установить сходство между мотивами, встречающимися в двух мало как будто схожих произведениях. Всякий, кто занимается этим делом, знает, сколь оно соблазнительно – и сколь рискованно. Жорж Польти высчитал, что мировая драматургия слагается из тридцати шести ситуаций, варьирующихся в сотнях драм. При некотором усилии эти тридцать шесть ситуаций можно было бы свести к еще меньшему числу, так же как содержание мировой истории можно свести к формуле: рождались, жили и умирали. Следовательно, нетрудно было бы найти сходство между сотнями драматических произведений, так же как между сотнями романов, стихотворений и т.д. Отсюда можно было бы заключить о генетической связи между любыми двумя из этих произведений, а еще проще и, пожалуй, с большей надеждой на вероятность, о связи между всеми произведениями вообще – так как все они созданы людьми, о людях и для людей.

Но это будет умственный трюк, бессмысленная гимнастика ума, полезная тем, что она могла бы предупредить о серьезной опасности, подстерегающей литературоведа – «охотника за параллелями».

Если рискованно на основании одного только сходства говорить о зависимости одного произведения от другого, то тем более опасно отрицать эту зависимость по причине отсутствия сходства.

Внешнее и очень уж очевидное сходство может свидетельствовать о неглубоком восприятии того или иного произведения или творчества. Это касание по поверхности, а не проникновение в более глубокие слои художественного сознания. Писателю понравился какой-то образ, поза, портрет героя, или сюжетный ход, или место действия, и он воспроизводит образ, позу или ход в романе, имеющем другие задачи и другой смысл. Это случайно попавшаяся под руку краска, воспоминание, которое перешло в новое произведение, не повлияв на замысел, на ориентацию мысли, на систему творчества. <...>

Но что такое влияние? Во всех приведенных случаях оно понималось по-разному. По-разному оно понимается и в работах компаративистов. Можно говорить о знакомстве с тем или иным произведением или творчеством, или об успехе писателя в другой стране. Можно говорить о подделках под популярного автора, о пародиях на него. Можно изучать причины неприятия данного автора в той или иной стране или среде, борьбу с ним. И все эти формы контактов можно было бы назвать формами влияния, сопровождающегося восхищением или негодованием, или более или менее спокойным усвоением.

Потому что всякое знакомство с литературным произведением есть вместе с тем усвоение его. Знакомство может осуществляться без помощи перевода, в подлиннике. Но и здесь могут быть всякие формы. В билингвистических средах в подлиннике могут прочесть иностранное произведение массы читателей, как в прежнее время в Эстонии немецкого автора или в Пьемонте – французского. При билингвизме усвоение иностранного произведения, написанного на втором языке, оказывается массовым, оно проникает в литературное сознание широких читательских кругов без помощи перевода, вместе с культурой страны второго языка. Если билингвизма нет, то, говоря о проникновении в данную страну какого-либо произведения, приходится изучать переводы, которые также являются большой и трудной проблемой. <...>

Часто писатель приходит в другую страну через посредство третьей, словно луч, проникающий через полупрозрачную среду, так как совершенно прозрачных сред в истории литератур не бывает. Среда-посредник, прежде чем передать писателя другой среде, трансформирует его, накладывает на него свою печать. Так и идет он, заново истолкованный, в странствия по чужим культурам, чтобы в каждой из них пережить очередной метемпсихоз. Разумеется, в стране-по­среднике писатель может подвергнуться двойной интерпретации, в зависимости от борьбы классов и литературных направлений. <…>

Но дело не только в переводах: страна-посредник вместе с переводным текстом навязывает и портрет писателя, который создается ее критикой. Так, для восприятия Байрона в России на первых этапах важен был образ поэта, созданный французской байронической литературой.

Некоторые писатели словно сознательно принимают на себя роль посредника между своей и иностранными литературами. Пушкин называл себя министром иностранных дел русской литературы, Тургенев с его европейским образованием и знанием нескольких языков много сделал для знакомства России с европейскими литературами и Европы – с русской. <...>

Часто говорят, что успех произведения и его влияние – вещи совершенно различные, что успех может быть очень велик, а влияние ничтожно. Если иметь в виду только такое влияние, которое оставляет на произведении ясно различимые следы, то с этим взглядом можно согласиться. Если же под влиянием понимать изменения в художественном сознании, которые происходят при встрече с иностранным произведением, то связь: между успехом и влиянием представится в другом свете.

Прежде всего успех, т.е. массовое знакомство с данным произведением и в большинстве случаев массовое его приятие, несомненно оказывает влияние на художественную культуру данной страны. Эта общая художественная культура не может не повлиять на писателя, сообщив ему свое движение или вызвав его сопротивление.

С другой стороны, успех и влияние – понятия неравнозначные уже по той причине, что успех – явление массовое, а влияние индивидуальное. Успех может быть определен массой людей, далеких от писательских кругов, и писатель может оказаться вне общего увлечения. Наконец, успех различных писателей может быть распределен между различными группами читателей.

Самое понятие успеха различно для разных национальных культур и эпох, так как оно зависит от состава читательских масс. <...>

Другая форма влияния, понимаемого в широком смысле слова, – неприятие того или иного литературного явления, творчества или школы.

Неприятие, сопровождающееся полемикой, дискуссиями, борьбой, оказывается сильно действующим фактором литературного развития.

Спорящий должен познакомиться с тем, что он отвергает, следовательно, познать и исследовать новую форму искусства. Он должен поставить проблему, которая разрешается в данном произведении, чтобы разрешить ее заново и иначе, а это вводит в его сознание новые факты и возможности мысли. Он должен вести бой на чужой территории, что уже само по себе является некоторым завоеванием, независимо от результатов боя. Выиграет он его или проиграет, – и в том, и в другом случае он поднимется сам и поднимет литературную мысль на более высокую ступень.

Бывает так, что об иностранном писателе очень много толкуют в журналах, книгах и даже газетах, но в художественной литературе его влияние как будто обнаружить нельзя. Тогда говорят, что этот писатель никакого «настоящего» влияния на литературу не оказал, что это была простая шумиха, вызванная нелитературными соображениями, что никто не читал произведений хваленого автора, а если и читал, то без всякого серьезного результата, а если и хвалил, то из снобизма, чтобы не отстать от моды, – так же как люди, лишенные музыкальных интересов, посещают серьезные концерты, чтобы не прослыть отсталыми. Конечно, все это возможно. Возможно, что нелитературные причины иногда определяют внешний успех произведения или целого течения, которое не говорит ни уму, ни сердцу тех, кто толкует о нем и распинается из любви – не к искусству, а к новизне.

Но возьмем более серьезный случай. Критика глубоко и интенсивно обсуждает писателя, например драматурга, а драматурги словно не знают о существовании этого писателя и как будто не прилагают никаких усилий к тому, чтобы воспользоваться чем-то из его наследия. Это случается часто. Сделать вывод о том, что никакого реального влияния данный автор не оказал, нет оснований. Можно предположить, что влияние это шло где-то под поверхностью, что литературу интересовали не вопросы жанра, композиции, стиля и т.д., а понимание жизни, отношение к искусству, более общие вопросы эстетики. Драматурги, усваивая эти глубинные импульсы, идущие от данного драматурга, осмысляют их в другой форме, не похожей на форму, им предложенную. Значит, влияние несомненно, хотя его трудно обнаружить с первого взгляда, хотя сходство по внешним признакам отсутствует. <...>

Иногда писатель, перейдя границы своей страны, вторгается в литературу столь на него не похожую, что долго живет и действует в ней, словно инородное тело. Его влияние можно обнаружить без труда, так оно специфично и единственно. Примером может служить вторжение Шекспира в европейские литературы в XVIII и в меньшей мере Скотта в XIX в. <...>

До сих пор мы говорили о влиянии художественных произведений или идей на творчество одного или многих писателей. Однако существует еще одна величина, которую следует учитывать: это образ самого писателя, возникающий из его произведений, из его биографии, из личных встреч с ним. Некоторые писатели, даже оказавшие огромное влияние на развитие литературы, скрыты за своими произведениями, поглощены ими, и их личность вне их творчества не играет никакой роли в жизни их произведений. <...>

Мы пришли к заключению, что влияние предполагает переработку воспринимаемого в зависимости от надобностей воспринимающей среды. В каком отношении находится эта переработка к оригиналу? В какой мере она искажает его, исправляет или портит? Это зависит от того, каковы потребности воспринимающего: в каждом данном случае переработка должна оцениваться в связи с ее общественной функцией и с общим направлением эпохи.

Несомненно, что любое восприятие есть акт творчества. Но не нужно забывать, что, как всякое творчество, восприятие есть также акт познания. Это как будто самоочевидная истина, но и самоочевидные истины следует повторять.

Иногда восприятие понимают как перенос неких духовных ценностей из одного сознания в другое при полной пассивности воспринимающего сознания. Это неверно. В других случаях восприятие понимают как произвол воспринимающего, который видит в произведении искусства только то, что сам в него вложил. Это тоже неверно.

Каждый вдумчивый человек, прочтя произведение литературы, чувствует, что с ним что-то произошло, что он немного изменился, заметил что-то новое в жизни и в самом себе и теперь иначе реагирует на действительность, чем прежде. Может быть, это ощущение иногда бывает микроскопически малым, но оно присутствует всегда и свидетельствует о важном историко-литературном факте.

Познание любого явления действительности определено потребностями данного этапа общественного развития. Но, будучи познано, это явление включается в культурно-исторический процесс, изменяя сумму духовных возможностей человека и характер цивилизации. Совершенно то же относится и к художественному произведению. Будучи познано, т.е. воспринято, оно также привносит в сознание, а следовательно, и в общественную практику, нечто новое и также, вместе с сознанием, изменяет характер всей цивилизации.

Познание любого явления исторической действительности, как бы это явление ни было первобытно или реакционно, может играть положительную роль в развитии цивилизации. Изучение законов капиталистического общества помогает установить новый, более справедливый строй. Изучение первобытных культур и дологического мышления, психологии гориллы и поведения молекулы развивает науку и дает не только духовные, но и материальные результаты.

С другой стороны, возможности человеческих сочувствий неограничены. Плач Андромахи и плач Ярославны, страдания Лейли и Меджнуна, дяди Тома в своей хижине и принца Гамлета в своем дворце могли бы, если бы была в этом надобность, показать, что представители высшей цивилизации и более совершенного строя не заключаются в своем совершенстве, как в тюрьме, а живут вместе со всем живым единой жизнью понимания и сочувствия. Значит, познание, восприятие и влияние литературы, созданной на заре цивилизации, может быть столь же полезным, как и литературы самой последней общественной формации. Рассуждая в широком историко-литературном плане, нельзя утверждать, что влияние могут оказывать только более развитые литературы на менее развитые.

История показывает, что возможны любые влияния: античных поэм и драм на литературы высокоразвитых обществ, древней восточной музыки на европейскую XIX в., поэзии Эдды на оперы Вагнера, древней японской танки на поэтов XX столетия и т.д. Если бы этого не было, то любая новая форма литературы могла бы заглушить всякое понимание великих классических образцов и свести к нулю их художественное значение.

Вместе с тем эллинизация и романизация древнего афревразийского мира, влияние европейской культуры на отстававшие общества других континентов, советской литературы на литературы капиталистического мира свидетельствуют о закономерности влияния литератур прогрессивных обществ на литературы отходящих общественных формаций, иначе распространение новой цивилизации из революционных центров Европы было бы весьма затруднено.

Если исключить из истории литературы какую-нибудь одну из этих двух форм влияния, то были бы невозможны либо литературная традиция, либо дальнейшее литературное развитие.

Значит, любые литературы могут оказывать влияние на любые другие. В Советском Союзе переводятся африканские сказки, поэмы Эдды, произведения Лопе де Веги, Шекспира и Мориака потому, что они говорят о судьбах души и судьбах общества, и, познанные и усвоенные, могут обогатить наше сознание и сделать доброе дело.

Никто не творит в пустоте. Одиночества в литературном процессе не существует. Самый оригинальный писатель связан бесчисленными нитями со всей современной цивилизацией, наукой, традициями. Если он создает нечто необычайно новое, невиданное, то потому, что живет в данную эпоху и в данной точке земного шара, потому, что стоит на плечах бесконечного ряда своих предшественников. Он постоянно связан с живущими на земле идеями, искусством, литературой. Чтобы понять самого гениального, как и самого пошлого, нужно изучить его в контексте связей и влияний. Здесь сравнительная литература вступает в свои права.

Можно было бы сказать, что без сравнительного изучения никакая история литературы невозможна. Не учитывая инонациональные влияния, нельзя понять до конца ни данного писателя, ни данную литературу. Но, с другой стороны, нельзя изучать инонациональные влияния, не пользуясь другими средствами историко-литературного исследования – биографией, текстологией, политической историей, историей общественной мысли, общей культуры данной страны и ее национальных традиций... Всегда будут существовать и приносить свою пользу все разумно использованные формы историко-литературного исследования, которые в наше время все больше тяготеют к синтезу. Если иногда приходится членить литературоведение на отдельные специальности, то только ради практического удобства.

Смысл сравнительного изучения литературы не только теоретический. Чем глубже и полнее мы исследуем связи, соединяющие литературы нашей планеты, тем больше мы помогаем взаимопониманию народов. Мы глубже познаем национальные литературы, но не в их замкнутости, а в их общении со всем миром. В таком «сравнительном» понимании национальная литература – не закрытый дом, живущий только собственными ресурсами и собственными тайнами. Это дом с открытыми дверьми, который принимает каждого доброго пришельца и щедро дает все, что имеет, на благо ищущему, не теряя при этом ничего из своего богатства.

Контакты литератур – это связи между народами. Они помогают нам понять нужды народов и пути к будущему. Это одна из ведущих проблем нашей эпохи. В решении этой проблемы играет свою роль и сравнительное изучение литературы.