Часть 1. Кризис знания или кризис развития? о методологии анализа современных социально-политических изменений и проблемах разработки новой исследовательской парадигмы наук об обществе.

Часть 2. Капитализм и модернизация: "альтернативный капитализм" или альтернатива капитализму?

И. С. Семененко. Категории и смыслы в науках об обществе: кризис знания или кризис развития? Исследователи, профессионально занимающиеся анализом современных социально-политических процессов, то и дело оказываются перед вопросом: какими категориями определять современное общество и его институциональные основания, чтобы отразить происходящие стремительные изменения? Эта проблема особенно остро встала в условиях повышения порога рисков развития и формирования "общества риска" (У. Бек). Насущной потребностью наук об обществе становится прогнозирование социальных трансформаций. Достоверная оценка рисков и выявление возможных альтернатив и сценариев перемен оказываются серьезным вызовом социогуманитарному знанию. Нынешний кризис выявляет неадекватность концепта "устойчивого развития" для описания перспектив динамики современного мира, равно как и недостаточность нашего знания о его развитии.

В научном дискурсе до сих пор нет согласия относительно качественной характеристики Современности: одним из самых популярных содержательных определений оказывается слово "текучая" (вынесенное в название вышедшей в свет на рубеже тысячелетия и получившей широкую известность книги 3. Баумана¹). Такой подход предполагает априорную непредсказуемость социетальных изменений и принципиальную неустойчивость общественных систем. Впрочем, самые популярные из числа появившихся в публичной дискуссии в конце прошлого века концепты, претендовавшие, порой даже вопреки замыслу их создателей, на всеохватность ("столкновение цивилизаций", "конец истории", "Новое Средневековье" или "общество риска"), оказываются не более чем метафорами, описывающими тот или иной тренд социально-политических трансформаций.

Один из наиболее укорененных в современных науках об обществе подходов к концептуализации тенденций современного развития - представление социальных трансформаций в категориях антиномий: глобализация/локализация (и гибридная категория-метафора "глокализация", введенная в научный дискурс британским ученым Р. Робертсоном), модернизация/демодернизация и пр. Антиномии социокультурного развития (универсализм/партикуляризм, традиция/современность, архаика/постмодерн) экстраполируются на социальные реалии, позволяя осмысливать такие явления, как демографический переход, инокультурная иммиграция или диаспоральные "миры" (франкофония, "русский мир" и др.) в их политической проекции, оценивать их влияние на политические институты.

В политический анализ вводятся пространственно-временные корреляции: "расширение пространства" и "сжатие времени", характерные для реальности информационного общества (как об этом пишет, например, 3. Бауман). Темпоральная картина мира реконструируется в рамках знания о прошлом² и осмысливается в контексте деятельностного "социального времени" (Питирим Сорокин). В исследовании политических изменений современности темпоральные подходы находят отражение в категориях "политического

¹ См.: Bauman Z. Liquid Modernity. Cambridge, 2000.

² Этому посвящено, в частности, капитальное исследование российских ученых И. М. Савельевой и А. В. Полетаева. См.: Савельева И. М., Полетаев А. В. Знание о прошлом: теория и история. В 2-х т. СПб., 2003.

стр. 93

времени". Такие подходы представляются продуктивными с учетом происходящих в разных уголках современного мира разнонаправленных политических перемен, набирающих силу после падения Берлинской стены и особенно в условиях современного кризиса. Они позволяют выявлять векторы изменений и общие тренды развития в разных регионах мира с учетом их особых темпоральных характеристик.

Эти характеристики политическая наука и смежные отрасли знания интерпретируют сегодня в категориях "с приставками". Речь идет о "надстройках" к утвердившимся концептуально-аналитическим категориям, претендующих на их актуализацию (неоинституционализм, неокорпоративизм) или деконструкцию (демодернизация, деидеологизация, деиндустриализация). И в основном на обозначение нового этапа развития в сопряжении с этапом предыдущим, соотнесение преемственности и прерывности изменений (постиндустриализм, постсовременность, постмодерн). Однако отсутствие в научном сообществе базового консенсуса вокруг качественных оценок современного этапа развития создает серьезную рассогласованность в трактовке его содержания: категория "постмодерна", например, используется зачастую наравне с "поздним Модерном" и "постсовременностью". В социогуманитарных исследованиях упор делается на сопряжении процессов и явлений в категориях сообществ и сообщественности, сопространственности (Д. Замятин) и Современности.

Политическая современность осмысливается и в категориях "с прилагательными". Это позволяет не только и не столько дать оценку явлению, сколько конкретизировать предмет исследования и задать вектор анализа. Понятийный ряд "демократии с прилагательными" (гибридной, имитационной, управляемой, повседневной - число содержательных определений подходит сегодня уже к полусотне) можно дополнить такими новыми коннотациями, как "мониторинговая демократия" (Дж. Кин)³, которые отражают современные тенденции и альтернативные возможности ее развития. Та же тенденция коснулась и "капитализма с прилагательными" (государственный, альтернативный, "дикий", "казино-капитализм" и пр.). Идентичность как категория политической науки вообще не существует без прилагательных и вне конкретного контекста исследования. Речь может идти о политической, национальной, гражданской, религиозной, конфессиональной и других видах социальной идентичности. Это ставит перед исследователями непростую задачу разработки понятийного аппарата и достижения консенсуса в употреблении данной⁴ и других категорий современного политического анализа. На наш взгляд, это - одна из насущных потребностей современного социогуманитарного знания.

Однако такого консенсуса нет ни в русской, ни в англоязычной литературе. И проблема видится, с одной стороны, в том, что одни и те же единицы анализа наполняются в разных исследованиях разными смыслами. Например, регионализация рассматривается и как становление макрорегионов в контексте экономической и политической интеграции, и как процесс усиления влияния регионов в составе национального государства на политический процесс, в том числе и за его пределами. С другой стороны, концептуализация современных реалий социально-политического развития заметно отстает от происходящих изменений. Да и сам язык научных исследований оказывается порой чрезмерно усложненным.

В результате в профессиональном сообществе произошел свой внутренний "социокультурный раскол": закрепилось разделение на "политологов"-экспертов, в основном работающих по заказу властных структур, не стесняющихся политической ангажированности и сопровождающей ее публичности благодаря постоянному присутствию в СМИ, и ученых-исследователей, результаты трудов которых редко оказываются общественным достоянием. Для России фигура "публичного интеллектуала" из сферы политической науки - вообще большая редкость.

В этом контексте встает вопрос об адекватном именовании современных социальных процессов и их представлении в публичном пространстве. Это тем более важно, что ни один из широко употребляемых подходов, обозначающих тренды развития - глобализация, информационное общество, "экономика (общество) знаний", модернизация - не исчерпывает содержания этих трендов. Но доминирование в научном и публичном дискурсах таких многоуровневых категорий свидетельствует не столько (или не только) о кри-

³ См.: Keane J. The Life and Death of Democracy. L., 2009.

⁴ Концептуализации политической идентичности и использованию категории идентичности в политической науке посвящено новое исследование коллектива ученых ИМЭМО и специалистов по этой тематике из других российских научных центров. См.: Политическая идентичность и политика идентичности. Т. 1. Идентичность как категория политической науки. Словарь терминов и понятий. М., 2011 (т. 2 - Идентичность и социально-политические изменения в XXI веке - находится в печати).

стр. 94

зисе знания о развитии, сколько о кризисе самого развития, о его приближении к рубежу социально-политических изменений, которые открывают новый этап в истории современного мира. Современный кризис ставит, как считают многие исследователи, вопрос о "конце капитализма" (об этом на страницах Financial Times в первые месяцы кризиса развернулась бурная дискуссия). Конечно, "уж сколько раз твердили миру" о "закате капитализма". Но сегодня и сама правомерность концептуализации современного этапа развития в категориях капитализма все чаще ставится под вопрос: сказывается и непроработанность общей парадигмы осмысления разнородных реалий глобализирующегося мира, и очевидная непопулярность формационного подхода, с которым это понятие ассоциируется. Расхожая формула "рыночная экономика + демократия" не дает исчерпывающего представления о разновидностях современного капитализма.

Даже, казалось бы, устойчивые понятия "Запада", или "развитых стран", которыми оперируют все отрасли современного социогуманитарного знания, оказываются весьма условными с точки зрения содержательного наполнения. Так, очевидно, что по типу развития к Западу сегодня относится Япония, однако это страна незападного менталитета и незападной идентичности, которые долгое время были (а отчасти и остаются) ресурсами ее развития.

Сама дихотомия Запада/Востока давно утратила былую определенность, и сегодня концептуализация политического развития в макрорегионах мира опирается, в частности, на категорию политического пространства⁵. Эта категория позволяет преодолеть привязку к территории, на которую традиционно ориентирован анализ экономического и политического развития. Не выдерживает критики и привычная антиномия развитые/развивающиеся страны, до сих пор четко разделявшая мир на две неравные части. Скорее, сегодня стоит говорить о том, что на противоположенных полюсах мирового развития находятся "развитые" страны, сохранение позиций лидерства сопряжено здесь с утверждением инновационной мотивации развития, и "стагнирующие" государственные (или квазигосударственные, имея в виду феномен "несостоятельных государств") образования, не сумевшие обрести общей мотивации к развитию. В перспективе в число "стагнирующих" могут попасть и те страны, которые сегодня считаются благополучными. В пространстве между этими полюсами располагается группа "трансформирующихся" национально-государственных сообществ, здесь идет поиск новых ресурсов и моделей роста. Наиболее динамичный отряд лидеров этой группы составляют сегодня страны, совершающие модернизационный рывок на основе использования ресурсов собственной идентичности, выстраивания на этом фундаменте мотивации к развитию. Очевидно, что идущие здесь процессы рельефно высвечивают динамику политических изменений.

Вопрос об "альтернативном капитализме" как о возможном векторе развития ставится сегодня в контексте кризиса общества потребления и перспектив вызревания в его недрах альтернативных моделей и мотиваций экономического и политического выбора. Например, такая категория, как "экономика идентичности" - термина, введенного в научную дискуссию нобелевским лауреатом по экономике Дж.А. Акерлофом и его соавтором Р. Крэнтон, позволяет осмыслить в русле аргументации бихевиористской (поведенческой) экономики проявления социальной идентичности в экономической жизни⁶. Ее формируют сферы экономической активности, мотивированной самоидентификацией экономических агентов и их ценностным выбором. Экономика идентичности может стимулировать освоение альтернативных моделей социально ответственного производства и потребления и формировать альтернативные жизненные стили и картины мира.

Разные отрасли социогуманитарного знания прирастают заимствованием категорий и лексикона из естественнонаучной сферы и из смежных наук, переформатируя их под свои потребности и наделяя новыми смыслами. Ожесточенные споры о правомерности использования за рамками экономической науки таких категорий, как, например, капитал (социальный, интеллектуальный, информационный, человеческий и пр.), сегодня поутихли. Тесное переплетение категорий и понятий и утверждающийся синтез подходов свидетельствуют о неиспользованном потенциале междисциплинарных исследований. Но трудно отрицать и потребность в новой научной парадигме для осмысления реалий общественного развития. В этом смысле можно говорить о "синергетическом эффекте" кризиса развития и знания о развитии.

⁵ См.: Транснациональные политические пространства: явление и практика. М., 2011.

⁶ См.: Акерлоф Дж.А. и Крэнтон Р. Е. Экономика идентичности. Как наши идеалы и социальные нормы определяют, кем мы работаем, сколько зарабатываем и насколько несчастны. М., 2011.

стр. 95

Вопрос о концептуализации современной социально-политической динамики в категориях изменений - трансформаций, реформ, модернизации, развития - выводит на необходимость учета их нелинейного характера и необходимости совмещения разных оптик анализа. В рамках осмысления политического развития это прежде всего сочетание анализа деятельности акторов политических трансформаций и выявление влияющих на них факторов. В первую очередь - социокультурных оснований политической динамики, культурной мотивации политического выбора, в том числе и личностного измерения политического анализа (кризиса идентичности - кризисного развития - кризиса научного знания о развитии). Речь идет, в частности, о разработке нового направления политической науки, которое можно обозначить как анализ социокультурных оснований политических изменений. Утверждение того, что "культура имеет значение", стало сегодня аксиомой для интеллектуального сообщества, занимающегося осмыслением современных общественных процессов.

В заключение хотелось бы солидаризироваться с И. Валлерстайном в том, что сегодня, когда наша "историческая система... переживает завершающий кризис", наступило время наук об обществе, "момент, когда обществоведы должны продемонстрировать, могут ли они создать науку, способную адекватно описать ту всемирную социальную трансформацию, которую нам всем придется пережить"⁷.

В. И. Пантин. Концептуальные и методологические проблемы современной политической науки. В настоящее время становится все более очевидным, что политическая наука не поспевает за современным развитием, не успевает осмыслить новые фундаментальные проблемы, порождаемые процессами глобализации и регионализации, глобальными кризисами и потрясениями, перемещением центра тяжести мирового экономического и отчасти социально-политического развития с Запада на Восток, интенсивной миграцией из менее развитых стран в более развитые и т.п. Более того, на мой взгляд, можно говорить о том, что политическая наука вместе со многими другими общественными науками переживает понятийный и в какой-то мере методологический кризис.

Представляется, что подобная ситуация во многом связана с широким распространением и доминированием целого ряда "западоцентристских" концепций, например, упрощенных теорий линейной модернизации, концепций "конца истории", "демократического транзита", мультикультурализма, "глобальной демократической революции". Эти концепции, которые возникли в западной политической науке, были восприняты в российском научном сообществе и доминировали на протяжении 90-х - начала 2000-х годов. Однако целый ряд кризисных социально-политических потрясений и конфликтов 2000 - 2011 гг., глубоко затронувших все, в том числе развитые западные страны, показал ограниченность этих концепций и их идеологическую и политическую ангажированность.

Между тем многие концепции, которые были сформулированы, исходя из реалий западных обществ, очень часто оказываются малоприменимыми или вовсе не применимыми в условиях незападных обществ. Попытки применить к таким обществам сформировавшийся на Западе научный и методологический инструментарий часто приводят к "искусственной подгонке" реальности под теорию и тем самым к искажению этой реальности. Подробное относится не только к политическому и экономическому развитию таких стран, как Китай, Индия, Вьетнам, государства Ближнего и Среднего Востока, но во многом и к развитию России, а также других стран СНГ.

Дело в том, что, хотя Россия многое восприняла от западноевропейской культуры и цивилизации, в политическом и социокультурном плане она является не чисто европейской, а евроазиатской страной. Во многом это связано с ее географией, историей, особенностями культурного и цивилизационного развития - огромной территорией, разнообразием природных и социальных условий в различных российских регионах, ярко выраженной полиэтничностью и взаимодействием разных культур, своеобразной политической ментальностью. Поэтому попытки жестко и однозначно "вписать" Россию и другие страны СНГ в ареал западной цивилизации являются не просто малопродуктивными, но в случае проведения соответствующей практической политики, направленной на скорейшую интеграцию России с западными странами, нередко приводят к разрушительным результатам. Для России, как и для иных незападных стран, необходим учет присущих ей особенностей, что и является задачей современной российской политической науки и других общественных наук.

В связи с упомянутым выше понятийным и методологическим кризисом необходимы новые

⁷ Валлерстайн И. Конец знакомого мира. Социология XXI века. М., 2004. С. 268.

стр. 96

подходы в политической науке, точнее, новый синтез привычных и новых подходов. В частности, весьма перспективным представляется взаимодействие и синтез современного мир-системного, неоинституционального и социокультурного подходов. Их сочетание позволяет, на мой взгляд, уловить многие социальные, политические и культурные особенности, присущие незападным обществам. При этом мир-системный подход целесообразно использовать не столько в его классической версии, разработанной И. Валлерстайном, сколько в современных модификациях, описанных в работах Дж. Модельски, У. Томпсона, Дж. Арриги, А. Тауша и других авторов.

Вместе с тем чрезвычайно важно изучать институты, политическую культуру, политическое участие и поведение различных социальных групп, изменение политических элит не в статике, а в динамике, не как сумму отдельных состояний, а как динамичный процесс. При этом необходимо в полной мере учитывать нелинейный характер сложных процессов политических изменений. Нелинейность этих процессов означает их закономерное отклонение от непрерывной монотонной (прогрессивной или регрессивной) траектории, наличие множества переломных, критических точек ("точек бифуркации"), возникновение колебаний, циклов и волн в общественном развитии. Между тем учет нелинейного характера общественного и, в частности, политического развития до сих пор нередко игнорируется, его стремятся представить как линейный процесс, в котором исходное, промежуточные и конечное состояния изначально заданы, а переходы между этими состояниями описываются простейшими закономерностями. Подобного рода "линейностью" страдают многие теории модернизации, концепции "демократического транзита" и даже глобализации. Очевидно, что игнорирование сложного, нелинейного характера этих процессов ведет к необоснованным выводам и прогнозам, связанным с исходно неверными методологическими подходами.

Наконец, представляется, что анализ и прогноз в политической науке при правильном в методологическом отношении подходе должны быть неразрывно связаны. Более того, если теория не способна давать верные прогнозы, то возникает вопрос о ее состоятельности. Так, существует немало красивых и эффектных концепций вроде "конца истории" Ф. Фукуямы или множества концепций, предсказывающих "вечное" политическое доминирование Соединенных Штатов, которые вольно или невольно рисуют неверные перспективы, которые используются в идеологических, а не научных целях.

Одной из наиболее распространенных ошибок при прогнозировании политических и других общественных процессов является линейная экстраполяция, то есть механическое продление тренда, который наблюдался в последние годы или десятилетия. Между тем, как отмечалось выше, в общественной динамике существует немало переломных точек, в которых траектория системы меняется, и она вступает в новую фазу своего развития. Примерами подобных переломных точек могут служить Первая мировая война и революция 1917 г. в России, мировой кризис 1929 - 1932 гг., приход Гитлера к власти в Германии, Вторая мировая война, распад СССР в 1991 г., трагические события 11 сентября 2001 г. в США, глобальный кризис 2008 - 2009 гг.

Каждый раз в этих "точках" траектория политического движения изменялась, и мир в целом переходил в новое состояние. Важно отметить, что подобные "точки перелома" возникают отнюдь не случайно. Их появление довольно четко описывается длинными волнами Кондратьева и циклами эволюционного усложнения мировой политической и экономической системы. Отсюда - важность использования циклов и волн для прогнозирования нелинейного по своей природе политического развития.

Таким образом, в настоящее время перед отечественной и мировой политической наукой стоят непростые методологические проблемы. Учитывая, что российская политическая наука уже прошла "период ученичества" и еще не успела закоснеть и подвергнуться догматизации, мы вправе ожидать от российских политологов того, что они внесут свой вклад в их решение и, в частности, сумеют адекватно понять характер кризисной и конфликтной эпохи, которая началась после 2000 г.

В. В. Лапкин. Когнитивный потенциал концепта нелинейного развития. Вступление мира в период глобальной социально-политической и экономической нестабильности во многих отношениях стало вызовом современной политической науке. Глубина и непредвиденность надвигающихся глобальных потрясений и даже их "неочевидность" с позиций доминирующих в этой науке линейно-прогрессистских подходов актуализируют вопрос об эффективности ее саморефлексии, более того, о ее методологической состоятельности при изучении изменений столь высокой

стр. 97

интенсивности и напряженности. Интенсификация современных политических процессов - как на внутристрановом, так и на международном уровнях - порождает эмпирически фиксируемые эффекты диверсификации политических практик и политико-институциональных форм, проявляя фундаментальную неоднородность политической среды современного глобального мира. Прежде -в течение почти всего шестидесятилетнего послевоенного периода, 1945 - 2005 гг., - большинство эмпирически наблюдаемых "нелинейностей" политического развития (войн, политических переворотов и локальных революций) удавалось так или иначе концептуализировать в качестве девиаций, нисколько не подвергающих сомнению общую прогрессивную тенденцию. Иными словами, существовали эффективные методы теоретического "преодоления" разного рода (в том числе и весьма значительных) отклонений от линейного прогресса путем их "линеаризации" и включения в тот или иной глобальный мегатренд (деколонизации, демократизации, модернизации, национально-освободительной борьбы, наконец, строительства социализма и т.п.).

Но события последних лет опрокидывают любые попытки интерпретировать их в логике какой-либо из уже известных мегатенденций. Таковы, например, события арабских революций 2011 г. с их ярко выраженным турбулентным характером (в них различимы и органично переплетены модернистские, либерально-демократические, националистические, исламистские и целый ряд иных тенденций) и лавинообразной, взрывной, напоминающей цепные реакции динамикой. Таковы и процессы разрастания долгового кризиса в зоне евро, чреватого не только риском "суверенного дефолта" целого ряда ранее благополучных европейских стран, но и крахом всей финансовой системы, то ли европейской, а, может быть, - страшно подумать - и глобальной. Такой сценарий уже просто немыслим ни в одной из прежде общепризнанных парадигм.

Эти события претендуют на порождение особых, неизвестных дотоле мегатрендов, ломающих привычную повестку дня политического развития стран не только так называемой мировой Периферии, но и благополучного Севера. В числе их отличительных особенностей - качество, присущее многим нелинейным системам, когда малые события порождают принципиально непредсказуемые и непропорционально грандиозные последствия. Примеры подобного более чем показательны. Это и "ничтожность" по традиционным меркам повода, повлекшего крах трех, казалось бы, сравнительно "прогрессивных" и устойчивых режимов Северной Африки. Это и несопоставимость статусов структур Евросоюза и правительств ряда стран Еврозоны (сегодня - уже даже таких, как Испания, Италия и Франция), с одной стороны, и рейтинговых агентств - с другой. При том, что de facto судьба первых в значительной мере оказывается сегодня в руках последних.

Нелинейные эффекты в экономике и политике претендуют сегодня не только на роль основных медийных новостей, но и становятся их главным содержанием, формируют и обновляют их текущую повестку. Известная инерционность традиционных политических машин, по-прежнему с формальной точки зрения доминирующих в пространстве мировой политики, не должна затемнять для нас существо происходящих перемен. Эта инерционность отчетливо заметна в риторике большинства политических лидеров (особенно западных) и медлительности их реакций на происходящее, в их все более очевидной неготовности брать на себя риск ответственности за сложившуюся драматическую ситуацию и за последствия проводимой ими политики. A propos отмечу, что нарастающие симптомы этого, своего рода "управленческого паралича" выдают растущую неуверенность "капитанов" мировой политики и экономики в работоспособности их традиционных "средств навигации".

Вместе с тем на роль ключевых субъектов мировой политики выдвигаются иные, прежде малозаметные и до настоящего времени не вполне институционализированные политические акторы. Это свидетельствует, в частности, и о том, что прежние институциональные нормы и практики, прежние конвенции демонстрируют свою все возрастающую несостоятельность, неадекватность происходящему.

Направления перемен маркируют самые ключевые, "горячие" проблемы политической науки. Это и кризис "идеалтипической" модели nation-state, сопряженный в прежде наиболее благополучных странах с фактическим пересмотром основ государственной социальной политики. Это и проблемы национальной (гражданской) идентичности, связанные с размыванием ее традиционного статуса в иерархии идентификационных ориентиров современного глобального мира. Это и необходимость теоретического осмысления и концептуализации растущего многообразия новых субъектов глобальной политики и новых политических практик и техник достижения целей, в ряду которых статусные позиции классического национально-территориального государства

стр. 98

представляются далеко не доминирующими, а его возможности ресурсной мобилизации и эффективного контроля социальных процессов -подверженными существенной эрозии. Это, наконец, и уже неоднократно упоминаемый в нашей дискуссии кризис современного капитализма⁸, непредвиденный и "невозможный" в логике теоретического мейнстрима.

Еще одно важное измерение нелинейности современного развития - повсеместное сокращение потенциала политического компромисса, усиливающееся склонностью возрастающего числа ключевых политических акторов к игре на обострение. Приведу только два наиболее ярких, с моей точки зрения, актуальных примера, относящихся к осени 2011 г. Это, во-первых, невообразимый прежде и практически открытый конфликт в странах Запада (в первую очередь - в ЕС) между властью политической и властью финансовой, вынесенный на обозрение общества, на глазах которого происходит последовательный и стремительный демонтаж социального государства - основы прежнего столь впечатляющего европейского благоденствия. Другой пример - ближневосточный политический кризис, в развитии которого в последнее время конфронтационная составляющая все чаще оказывается превалирующей над компромиссной. И если в первом примере бескомпромиссность выдает растущую привлекательность (для всех участников конфликта) политических сценариев открытого социального противоборства, то во втором - еще более тревожащую притягательность прямых силовых вариантов разрешения застарелых проблем в международных отношениях.

Эти и многие другие примеры свидетельствуют: спокойный, предсказуемый характер развития политических процессов стремительно сменяется развитием непредсказуемым. Повсеместно нарастают процессы по природе своей революционные, то есть отрицающие логику предшествующего развития. Но если прежде ничтожные факторы начинают играть решающую роль в развитии, то это и есть симптоматика его перехода в нелинейный режим, когда малые изменения стандартных параметров приводят к непропорционально большим изменениям общего состояния системы. Рейтинговые агентства претендуют, руководствуясь собственными представлениями об эффективности, на изменение политического ландшафта целого континента. Уличная толпа свергает и принуждает взять под стражу признанного мировым сообществом национального лидера прежде, казалось бы, вполне благополучной страны.

Нелинейные процессы в политике становятся очевидным элементом повседневности, а их изучение - настоятельной потребностью политологов, претендующих на понимание происходящего.

Тем не менее, судя по мейнстриму, причем не только политической науки, но и политической практики, интерес к изучению и пониманию природы нелинейных эффектов в политике весьма невелик. И тот, что есть, исключительно прагматичен и, судя по опыту так называемых "цветных революций", движим преимущественно парадоксальным, на первый взгляд, стремлением использовать ресурсы новых практик и организационных форм общественных движений для сохранения неизменным существующего порядка вещей. Не менее парадоксально, впрочем, и то, что и когнитивный потенциал концепта нелинейности редуцируется до прикладного инструментария, используемого для поддержания хотя бы видимости сохранения релевантности прежних линейных трендов, прежних концептов и парадигм развития общества. Речь идет, по сути, о "когнитивном неприятии" концепта нелинейности, поскольку в противном случае под сомнением оказываются все многочисленные линейно-прогрессистские модели, абсолютизирующие и обосновывающие устойчивость и "неколебимость" социально-политического и экономического порядка эпохи Pax Americana.

Это "неприятие" проявляется не только в сфере идеального, но и в чувствительной для всех нас сфере практической политики. В частности, даже в ситуации нарастающего кризиса, недвусмысленно демонстрирующего нелинейную природу текущих глобальных трансформаций, в качестве наиболее эффективной антикризисной стратегии по-прежнему рассматривается стратегия концентрации всей ресурсной мощи глобальных политических игроков непосредственно на реализации задачи принудительной "линеаризации" кризисных трендов, сохранения прежних, уже доказавших свою неэффективность и ненадежность механизмов государственно-политического и финансового управления. Причем на разрешение

⁸ Капитализм здесь рассматривается как наиболее общая характеристика современного общественного строя в совокупности его политических, экономических, социокультурных и социетальных проявлений. Генеральным принципом функционирования капитализма является дисциплинирование, императивно вмененное всем социальным субъектам современного коммерциализованного общества и принуждающее их к постоянному приращению власти и собственности, к накоплению отчужденных сущностей, в число коих потенциально включается все, что предметно предстоит капиталу.

стр. 99

этих теперь уже бессмысленных задач фактически бесцельно расходуются колоссальные общественные ресурсы, отвлекаемые от решения задач развития общества и повышения качества жизни людей ("под нож", в частности, идут многочисленные образовательные, медицинские, пенсионные, гуманитарные проекты).

Практическая несостоятельность этой политики, полагаю, вскоре будет очевидна даже ее сегодняшним сторонникам. Однако в рамках нашей дискуссии более важно обратить внимание на теоретический аспект проблемы. Хорошо известно, что при существенной нелинейности процесса или системы их "линеаризация не может быть реализована без потери существенных особенностей"⁹. Иными словами, попытки "подавить" нарастающие нелинейные дисфункции могут в конечном счете спровоцировать разрушение системы или критическую трансформацию. В качестве системы в данном случае могут рассматриваться и отдельные государства с их политическими системами, и международные системы, объединяющие большое число государств. В состоянии нарастающего глобального кризиса риску деформации подвержены и те, и другие.

Еще совсем недавно привычные для исследователя линейно-экстраполирующие модели прогнозирования развития сегодня все чаще и все нагляднее дают сбои. Критика руководствующихся ими политиков-практиков нарастает как в общественном мнении, так и в экспертном сообществе. Между тем существует большое число моделей нелинейного развития, разработанных не только для специальных объектов исследования в областях точных и естественных наук, но и апробированных применительно к исследованию общественных процессов. Речь идет, прежде всего, о моделях жизненного и эволюционного циклов социальных систем. При этом жизненный цикл некоей системы одновременно может выступать эволюционным циклом, в ходе которого происходит заданное соответствующей порождающей моделью развертывание данной системы от инициации до самоисчерпания, а результатом оказывается повышение эволюционной сложности "гиперсистемы" как таковой. К примеру, некий политический режим в некой стране терпит крах. Его жизненный цикл - через зарождение, становление, расцвет и упадок - завершается. Но, рассматривая такие процессы с уровня соответствующей политии, мы наблюдаем лишь некий эволюционный этап, момент развития политической системы и, можно предполагать, ее последующего усложнения, совершенствования. Режим гибнет, полития совершенствуется.

Безусловно, приведенные рассуждения имеют не абсолютно строгий характер, а практическое использование соответствующих моделей пока что осложнено множественными лакунами в их понятийно-методологическом обосновании. Однако их когнитивный потенциал применительно к изучению политической динамики представляется явно недооцененным. Использование возможностей нелинейного подхода особенно значимо при исследовании характера и перспектив развития кризисных процессов в обществе, в политической и экономической сферах. С точки зрения эволюционного подхода, кризис системы, обладающей способностью к развитию, к эволюции, обозначает, прежде всего, ее внутреннюю потребность в трансформации, в принципиальном изменении характера и законов регуляции последующего движения. Только в рамках парадигмы нелинейного развития можно пытаться "заглянуть за горизонт" кризиса развития, обнаружить и выявить характеристики посткризисного состояния системы. В сегодняшних условиях ранее популярному концепту "устойчивого развития" следовало бы предпочесть концепт "динамической устойчивости", в рамках которого условием и критерием устойчивости оказывается способность системы к динамическому упорядочению интенсивных ресурсных потоков, к управлению законами собственного движения и их целенаправленному изменению, вплоть до принципиального изменения модели развития.

В конечном счете методологическая дихотомия линейность/нелинейность выводит исследователя на проблемы свободы индивида в сложном обществе, способности общества выработать противоядие диктату отчужденных форм социальности. Речь идет о методологическом обосновании непредрешенности исторического процесса.

Вступление мира в эпоху глобальной социально-экономической и геополитической трансформации на следующем этапе с неизбежностью поставит вопрос об изменении глобальной повестки политического развития. Готовность исследовательского сообщества к адекватному ответу на этот вызов будет во многом зависеть от того, в какой мере оно сможет освоить и задействовать когнитивный потенциал концепта нелинейного развития.

Г. И. Вайнштейн. О понятийном кризисе политологии. Думаю, что проблема нынешних трудностей с использованием понятийного аппа-

⁹ Нелинейность / Политехнический словарь. М., Советская энциклопедия, 1976. С. 312.

стр. 100

рата политологии поставлена на наше обсуждение совершенно правильно. Она чрезвычайно актуальна, и, на мой взгляд, не просто назрела, но, я бы сказал, перезрела. Политология давно уже пребывает в состоянии семантического кризиса, что существенно осложняет возможности адекватного осмысления современных общественных процессов.

Сложности с применением понятий, которыми оперирует политическая наука, характеризуя общественные системы, - вещь не новая. И в прошлом отношение к стоящим за этими понятиями явлениям всегда было неоднозначным. Но это объяснялось, главным образом, субъективными различиями в восприятии этих явлений. Для одних капитализм, например, был феноменом позитивным, для других - негативным. То же самое относилось и к ряду других явлений и характеристик общественных устройств. Вместе с тем новая особенность сегодняшних семантических трудностей политологии состоит, как я полагаю, в том, что в их основе лежат преимущественно объективные причины. В прошлом мы видели различия в восприятии политологами одних и тех же явлений. Сегодня все очевиднее тот факт, что одно и то же понятие используется политологией для характеристики объективно разных явлений. Понятийный аппарат современной политической науки явно не соответствует возросшему многообразию нынешних общественных реалий.

Это касается не только капитализма, который выступает в форме во многом несхожих общественно-экономических устройств, например таких, как американский капитализм, европейский капитализм с его внутренними различиями между англо-саксонским, скандинавским, южноевропейским типами, не говоря уже о многообразии разных азиатских типов капитализма. То же самое можно сказать и о таком понятии, как демократия, и о многих других. Похоже, что в свете усложнившихся политических и общественно-экономических реалий современного мира использование многих политологических понятий может иметь аналитический смысл лишь при наличии уточняющих эти понятия определений. В этом плане весьма показательным для современной политической науки явлением была публикация полтора десятилетия назад американскими политологами Д. Кольером и Ст. Левитски статьи под характерным названием "Демократия с прилагательными"¹⁰, в которой подчеркивалась необходимость конкретизации рассуждений о демократии и процессах демократизации.

Между тем в современном дискурсе не только понятие "демократия", но и многие другие все еще очень часто фигурируют без каких-либо уточнений. Думаю, что без преодоления этого поныне сохраняющегося стереотипа упрощенности многих аналитических построений политологии трезвая оценка и серьезный анализ идущих в современном мире процессов невозможны. Без уточнения того, что конкретно имеется в виду при использовании ряда ключевых понятий, эти понятия (и "капитализм", и "демократия", и многие другие) остаются пустым звуком.

Таким образом, сегодня речь должна идти об обессмысливании ряда политологических концептов. И это, как уже отмечено, представляется мне свидетельством глубокого семантического кризиса, переживаемого ныне политологией.

Однако в данном случае мы имеем дело не только с проблемой политической науки. Важный аспект нынешних трудностей с использованием понятийного политологического аппарата состоит в том, что ряд понятий утратил свои когнитивные возможности не только для экспертного (политологического) сообщества, но и для обыденного сознания. Как известно, в своих представлениях об общественной реальности обыденное сознание отличается особой мифологизированностью и стереотипизированностью. Ему как бы изначально свойственна весьма устойчивая упрощенность в осмыслении окружающего мира. И сегодня политологическое сообщество мало чем может помочь в преодолении этой упрощенности массовых общественных представлений. Оно само оказывается зачастую неспособным выработать адекватные нынешним реалиям представления о мире и, по сути дела, во многих случаях оставляет общественное сознание в состоянии, далеком от трезвого понимания современных реалий. Иными словами, политология не транслирует широким массам видение окружающего мира, которое способствовало бы демифологизации общественного сознания.

В этой ситуации массовые представления о современной общественной действительности (и без того весьма туманные) становятся все более запутанными. Достаточно показательными в этом смысле являются, как мне кажется, данные об отношении масс к общественной системе, определяемой такими общими понятиями, как "свободный рынок" или "система свободного предпринимательства". Исследования, проводимые известной организацией GlobeScan на

¹⁰ См.: Collier D. and Levitsky St. Democracy with Adjectives. Conceptual Innovation in Comparative Research // World Politics. V. 49. April 1997.

стр. 101

протяжении последнего десятилетия в двух десятках стран мира, обнаруживают, в частности, что по уровню позитивного отношения людей к системе свободного предпринимательства Китай опережает многие страны с длительным опытом функционирования этой системы и с ее детерминирующим влиянием на все сферы общественной жизни. В большинстве из данных обследований Китай занимает по этому показателю первое место, опережая не только такие страны, как Франция, Италия, Германия, Великобритания, Канада, но даже и США. В то же время в одной из ведущих стран "развитого капитализма" - во Франции -доля населения, негативно относящегося к системе "свободного рынка", устойчиво превышает долю позитивно относящегося к ней. Не менее симптоматичными выглядят результаты упомянутых обследований, согласно которым позитивное отношение людей к системе "свободного рынка" сочетается с их растущей поддержкой идеи регулирования "свободного рынка" со стороны правительства¹¹. Думается, что в данном случае мы имеем дело с явным свидетельством "выламывания" массовых представлений об общественных процессах из "прокрустова ложа" упрощенных и однозначных понятий.

Таким образом, ответ на один из вопросов, вынесенных на обсуждение - переживает ли политическая наука понятийный кризис - может быть, безусловно, утвердительным. Однако с вопросом о путях и возможностях преодоления этого кризиса все обстоит гораздо сложнее.

То обстоятельство, что с проблемой уточнения понятийного аппарата политологии связана потребность в совершенствовании когнитивных возможностей отнюдь не только самого политологического сообщества, но и широких масс, существенно затрудняет решение этой проблемы. Если бы кризис понятийного аппарата был сугубо политологической проблемой, это было бы полбеды. Политологическое сообщество, худо-бедно, но в принципе было бы, очевидно, способно договориться в своей среде и как-то усовершенствовать используемый исследовательский инструментарий, хотя, конечно же, найти новую парадигму, пригодную для осмысления нынешних общественных реалий, не просто. Но дело в том, что этим задача преодоления понятийного кризиса не ограничивается. Необходимо не только найти новую парадигму для осмысления современной реальности, но и преодолеть инерцию использования нынешних упрощенных понятий, внедрив новую парадигму как в специализированное мышление, по большей части привыкшее к оперированию устоявшимися понятиями, так и в обыденное сознание, находящееся в особенно прочном плену политологических мифов и стереотипов. Поэтому нужно быть, судя по всему, готовыми к тому, что нам еще долго придется работать в прежней исследовательской парадигме, сознавая всю ее уязвимость и ограниченность аналитических возможностей.

Е. Б. Рашковский. Политическая семантика и реальность. Моя познавательная позиция, по всей видимости, существенно отличается от позиций большинства моих уважаемых коллег. Я не считаю себя прямым исследователем социополитической реальности как таковой. Основная область моих научных интересов связана по преимуществу с культурно-исторической герменевтикой, то есть с дисциплиной, изучающей те внутренние смыслы, которые действуют, изменяясь и преобразуясь, но также и сохраняя свою преемственность во времени, человеке и обществе. В том числе и в обществе политическом. Посему я хотел бы начать с рассмотрения одного из стержневых понятий, без которого невозможно представить себе нынешний облик всего глобального общежития, - с понятия "развитие"¹².

Это понятие, первоначально утвердившееся в естественных и философских науках XVIII-XIX столетий, приобрело современную трактовку, придя в общественно-политическую жизнь второй половины прошлого столетия из детской психологии 20-х годов прошлого века (труды Жана Пиаже, Льва Выготского и др.). Развитие в этих трудах понималось как функциональная соотнесенность разных направлений становления ребенка: соматических, двигательных, психических, когнитивных, интеллектуальных, художественных. Это понятие, выстроенное на огромной лечебной, педагогической и философской базе, настаивало на многомерности и сложности процессов раннего становления человеческой личности, на невозможности единообразного, нивелирующего подхода к ребенку.

Однако же материалистическая (и, в частности, экономцентрическая, а за нею и упрощенно фрейдистская) доминанта культуры первых семи десятилетий прошлого века попросту не позволяла освоить богатства этого понятия. "Развитие" (development) трактовалось по преимуществу как

¹¹ См.: worldpublicopinion.org

¹² Подробный культурно-исторический и герменевтический анализ этого понятия дается мною в статье: Что же такое развитие? (Заметки историка) // МЭ и МО. 2010. N 12.

стр. 102

одностороннее наращивание властных и технологических функций общества и государства. И, пожалуй, в столь превратном, антикультурном понимании развития, в коем каждый на свой лад сходились - и Запад, и "соцлаг", и популистские лидеры Третьего мира, - кроется один из важнейших знаменателей того структурного кризиса (и, в частности, кризиса не только экономики и институтов, но и самой мысли), в котором оказались все без исключения регионы мира.

Кризис и нынешней политической семантики, и нынешних политических институтов во многих отношениях и оказался следствием этой антикультурной познавательной установки, когда "капитализм" понимался и сторонниками его, и противниками не столько даже по Марксу или Веберу, сколько по куплетам Мефистофеля, а "социализм" оказался лишь незрелой индустриальной перелицовкой того состояния вещей, которое в марксистской историографии принято обозначать как "азиатский способ производства". То есть как единство власти, собственности и информации¹³.

На мой взгляд, одно из важнейших структурных противоречий нашего времени - противоречие между новым наукоемким (я бы даже не побоялся сказать: мыслеемким, культуроемким) жизненным процессом и теми укоренившимися в каждом из нас нигилистическими, по существу люмпенскими, воззрениями на человека, производство, общество и власть¹⁴, которые мы унаследовали от прошлого столетия и которые доминируют у нас и поныне¹⁵.

А уж если говорить о столь модном у нас в последние годы и об особом, не без китайских влияний, этатистски трактуемом понятии модернизации, то прежде всего, как мне кажется, следует иметь в виду, что человек и общество - отнюдь не объекты механического приложения модернизационной воли. Скорее, наоборот: модернизационные и постмодернизационные процессы вызываются к жизни новыми интеллектуальными, технологическими, социокультурными и не в последнюю очередь духовными императивами. Недооценивая мощь и содержание этих императивов, понимание которых может быть связано лишь с нередукционистским подходом к человеку и обществу, мы лишь обрекаем себя на воспроизводство агрессивного и расточительного "люмпен-пролеткульта" и в "низах", и в "верхах" современных обществ¹⁶.

А между тем ставка на "сладкую жизнь" (dolce vita) исторически и ресурсно исчерпала себя, тогда как потребность жизни достойной как была, так и остается в силе.

М. П. Крылов. Анализ социально-политических изменений: сложности междисциплинарного синтеза. Проблема, поставленная как тема научной дискуссии, - методология анализа социально-политических изменений - связана с характером взаимодействия внутри общественных наук. Хотя разные отрасли знания наук об обществе имеют один объект исследования, их исследовательские приоритеты зачастую не просто не совпадают, а оказываются несовместимыми. Они различаются и методологиями - различной ориентацией на индивидуальное и типическое, на индукцию и дедукцию, на соотношение универсального и уникального. Экономисты чаще настаивают на приоритете, даже большей корректности универсального, этнографы стремятся в каждой макрообщности найти уникальное. В географии и социологии разные научные школы трактуют этот вопрос по-разному. По-разному трактуется также вопрос о соотношении укорененности и пространственной мобильности. Перечень примеров можно продолжить.

Заметим, что в очень многих случаях нельзя однозначно указать на безусловную применимость одной методологии и абсолютную неприменимость другой. Но в результате возникает методологическая эклектика, когда исследователь получает возможность пользоваться "веером теорий и концепций" и выбирать "нужную" ("соответствующую цели исследования"). Тем самым результат "подгоняется" под желаемую схему. Возможно, что применимость разных методологий, теорий и концепций объективно различна для разных стран, макро-, а иногда и мезорегионов, наций, этносов, культур, однако такая позиция воспринимается как излишне "нигилистичес-

¹³ См.: Петров А. М. Азиатский способ производства и XXI век. М., 2004.

¹⁴ Эти воззрения можно называть как угодно: преторианскими (как это делают социологи Латинской Америки), клиентскими, "опричными" (как у некоторых нынешних российских социальных мыслителей) или же - на манер нынешнего российского просторечия - "халявными".

¹⁵ Тем паче, что нынешнее массовое неолюмпенство продуцируется сегодня развитием наукоемких производств и информационных и рекреативных технологий, тогда как прежние трудоемкие производства рекрутируют дешевую рабочую силу из регионов глобального Юга (от Центральной Азии и Кавказа до Тропической Африки и депрессивных регионов Латинской Америки).

¹⁶ Одно из сильных художественных обобщений процессов духовной люмпенизации нашего общества на различных его уровнях - фильм Андрея Звягинцева "Елена" (2011 г.).

стр. 103

кая" и содержащая риск значительного усиления субъективизма в исследованиях.

Длительное время занимаясь изучением региональной идентичности в Центральной России, проблемой региональной и этнокультурной идентичности в российско-украинском и белорусском порубежье, я вплотную столкнулся с несогласованностью, отчасти противоречием между ценностными установками разных наук, своеобразием принятого стиля мышления. Особенно ясным это становится на стадии обсуждения результатов. Критические замечания, полезные, как представляется, для обсуждения проблемы анализа социально-политических изменений, можно свести к следующим.

1. Координата времени и прогноз. Нельзя согласиться с "легким" отношением к проблеме прогноза, которое "просматривается" в распространенных формулировках типа "прогноз как цель или даже основной смысл научного исследования". Очень важный момент в прогнозировании - обоснование системы координат, в том числе оценочной. Если экологический прогноз должен быть увязан с системой экологического нормирования (обоснование которой представляет собой сложнейшую проблему, не решенную ни у нас, ни за рубежом), то в своей системе норм нуждается и социально-политическое прогнозирование.

Необходимо особо отметить распространенный подход к проблеме социально-политических и социокультурных изменений в России после 1991 г. Распространенным заблуждением здесь является отождествление вновь зафиксированного с появлением чего-то принципиально нового. На самом деле при анализе изменений двух постсоветских десятилетий хорошо работает формула "новое - хорошо забытое старое".

До 1991 г. многое казалось (в особенности ангажированным исследователям-обществоведам) неактуальным (например, разнообразные проблемы идентичности), и на это не обращали внимания, не включали в мониторинг и т.д. В действительности же многочисленные феномены существовали подспудно или не имели возможности для всестороннего проявления, а существование других (например, национальных проблем) замалчивалось.

И сейчас ограниченность средств и узость методологической позиции, а также особенности мировоззрения исследователя значительно суживают отображение реальности, сводя ее образ лишь к одной из возможных версий (это касается изучения российской идентичности, российской цивилизации и др.). При относительной новизне явлений излишне формальная позиция исследователя легко может привести к выводам о динамичной трансформации за 20 лет, о реорганизации, затрагивающей культурный код, в то время как более реалистичным или более точным было бы говорить о фиксировании ранее не наблюдавшихся феноменов, которые, возможно, отражают имеющуюся традицию, являясь ответом на новые вызовы и эксперименты.

2. Некоторые распространенные схемы, снижающие корректность анализа социально-политических ситуаций и изменений.

Налицо сильное преувеличение степени управляемости социальных, культурных и политических феноменов. Излишний оптимизм в отношении возможностей конструктивистского подхода, особенно на низовом уровне, который почти не изучается и поэтому практически не учитывается. Например, если на общероссийском уровне идентичность "россияне" выглядит как (почти) состоявшаяся, то на уровне регионов (где гораздо меньше дистанция между респондентами и социологическими службами) картина совсем иная: население однозначно считает себя русскими, но не "россиянами". Понятно, что в социологических опросах весьма вероятен внешний "оппортунизм" респондентов: на актуальные злободневные вопросы они отвечают в соответствии с тем, какой ответ от них хотят услышать, скрывая свою истинную точку зрения (хотя имеются методики, позволяющие уменьшить разницу между афишируемой и неафишируемой позициями, но, судя по имеющимся публикациям и докладам, применяются они далеко не всегда).

Разновидность абсолютизации управляемости социальных феноменов - отождествление воздействия (государства, пропаганды и т.д.) с результатом этого воздействия, в то время как развитие часто осуществляется по формуле: "сила действия равна силе противодействия", или же процессы на уровне "верхов" и "низов" не пересекаются, являясь автономными.

В общем виде нельзя согласиться с утверждением: "Каждый народ достоин своего правительства", если его понимать хоть сколько-нибудь буквально, как своего рода взаимно однозначное соответствие между "верхами" и "низами" (особенно забавно слышать это утверждение из уст публицистов, говорящих об опасности "русского бунта"). В действительности, соответствующие взаимодействия весьма сложны, при этом сама логика рассматриваемого утверждения

стр. 104

вполне определенно тяготеет к социал-дарвинизму ("Горе побежденным!"), который вызывает сомнения не только с морально-этической, но и с теоретической точки зрения, в плане долговременной динамики (здесь необходимо учесть традицию антидарвинизма в биологии; из наших соотечественников это Л. С. Берг, А. А. Любищев, С. В. Мейен, Ю. В. Чайковский и др.). Кроме того, необходимо иметь в виду, что с позиций синергетики при прохождении социумом точек бифуркации он (социум) неустойчив, в результате чего может быть реализован менее вероятный сценарий развития.

Обобщение определенной части проводимых в масштабах России исследований на стыке социологии, философии и политологии вызывает множество вопросов (здесь мы выносим за скобки проблему региональной репрезентативности такой информации). Нередко создается впечатление, что выводы основаны на авторской оценке ситуации в стране (с которой в одних случаях можно, а в других - нельзя согласиться), но не самих собранных данных, которые используются лишь как попытка проиллюстрировать собственную точку зрения. Отсутствуют общенаучные промежуточные уровни исследования, связанные с разработкой рабочих гипотез и т.д.

Не принято выделять полужесткие закономерности (взаимосвязи), существенно облегчающие различение закономерного и случайного. Например, Б. Б. Родоман определял эти взаимосвязи как "правила с исключениями" ¹⁷. В отличие от статистических зависимостей, полужесткие и жесткие зависимости, по мнению Б. Б. Родомана, можно считать устойчивыми, статистические и полужесткие - вероятностными. В целом нельзя согласиться с В. Парето в том, что закономерности-упорядоченности могут быть только жесткими. Отождествление В. Парето закономерности и единообразия противоречит возможности сочетания массового, типичного с уникальным, единичным, индивидуальным и в целом принципу внешних ограничений¹⁸. В реальности при изучении социального пространства обнаруживается, что разные закономерности проявляются ("действуют") с разной силой.

С точки зрения географа, несостоятельным выглядит стремление некоторых обществоведов конструировать общие черты, заведомо не вполне (в лучшем случае) соотносимые с многообразием конкретики, пытаться познать тип общества, игнорируя индивида как целостность. В свете такой методологии ряд авторов конструируют "идеальный тип" России, не претендующий на обязательное эмпирическое подтверждение российскими реалиями. Дискуссионность и даже, быть может, опасность такого подхода заключается в возможности значительного искажения информации, в частности, связанной с отказом от познания реальной структуры того или иного социума, а в конечном счете - с отказом от выявления реальных субъектов исторического процесса и характера (структуры) их взаимодействия. Здесь уместно сослаться на Т. Шанина, считающего выделение лишь "чистых линий" в развитии серьезным методологическим недостатком, вредящим практике (эффективным часто оказывается смешанный тип развития). Сказанное никак не отрицает само введенное М. Вебером понятие "идеальный тип": Вебер считал, что "идеальный тип" - это не гипотеза, он лишь указывает, в каком направлении должно идти образование гипотез; "априорно вообще нельзя установить, идет ли речь о чистой игре мыслей или о научно плодотворном образовании понятий"¹⁹.

3. Этнонациональные и этнополитические проблемы. Представление этнографов о неприемлемости таксономии для этносов и культур, сложившееся еще в позапрошлом веке, сейчас воспринимается как политкорректное, но все же недостаточное. Очень часто приходится сталкиваться с нерядоположенностью таких понятий, как "этнос" и "культура", необходимостью выделения "имперских" наций, этносов и культур (например, русской-российской, австрийской) и "националистических" наций, этносов и культур (например, украинской). Здесь уместно обратиться к материалам сборника Института славяноведения РАН: в результате "украинизации" (в 20 - 30-е годы прошлого века) интеллигент-малороссиянин из Киева вдруг с ужасом обнаружил, что он уже больше не является русским, а лишь украинцем...

И. Л. Прохоренко. О расширении границ политического знания.

Политическая наука действительно переживает сегодня понятийный кризис. Но это происходит не только в политической, но и в широком спектре общественных наук. Изменения в современном мире происходят очень быстро, порождая новое качество развития, и научное сообщество не успевает осмыслить эти процессы в устоявшихся категориях. При этом по-прежнему сохра-

¹⁷ См.: Родоман Б. Б. Теоретическая география. М., 1971. С. 104 - 105.

¹⁸ См.: Парето В. Компендиум по общей социологии. М., 2007. С. 22, 13.

¹⁹ Вебер М. Избранные произведения. М., 1990. С. 389, 392.

стр. 105

няются страновые и макрорегиональные различия в трактовке краеугольных для политологии понятий, категорий и терминов, казалось бы, прочно вошедших в повседневный научный оборот и политический лексикон - таких, как "этнос", "нация", "национальное государство", "регионализм" и "интеграция", "национализм" и "национальный интерес".

В поисках новой исследовательской парадигмы экономисты, к примеру, обратились к изучению неэкономических аспектов человеческой деятельности, стремясь одновременно привнести используемую ими методологию точных наук в другие общественные науки, превратить экономику в некую "рамочную науку". Появился даже соответствующий неологизм - "экономический империализм", обозначающий возможность экстраполяции экономического подхода на все аспекты поведения человека.

В свою очередь, в политической науке наблюдается расширение границ политического знания. Политологи все больше интересуются проблемами экономики, социологии, демографии, этики, культуры в широком смысле. Возникли и новые, смежные, например с экономикой, дисциплины, такие, как политическая экономика {political economy), экономическое управление {economic governance) и даже экономическая политология, описывающие макроэкономические процессы с учетом политических механизмов принятия решений и деятельности политических институтов. Это позволяет по-иному взглянуть на экономические явления, установить иерархию хозяйственных и общественных взаимосвязей в экономике, выявить формы и методы взаимодействия государства и бизнеса, механизмы согласования интересов различных групп и социальных слоев общества, традиции предпринимательства, чтобы в итоге исключить практики прямого заимствования "модельных" решений той или иной проблемы экономики.

Одновременно при изучении политических процессов политологи столкнулись с тем, что неинституциональные факторы, определяющие специфику и динамику этих процессов (я имею в виду демографические, этно- и социокультурные изменения, перемены в ценностных предпочтениях), играют не меньшую роль, чем факторы институциональные, которые традиционно находятся в поле зрения ученых, занимающихся политическими исследованиями.

Все это потребовало внесения изменений в понятийный аппарат политической науки и внедрения новых категорий и понятий. К примеру, понятие "пространство" активно используется и экономистами, и социологами. Однако именно в политической науке использование понятия "политическое пространство" позволяет выстроить модель социальных изменений с учетом как институциональных, так и субъективных неинституциональных факторов, в том числе духовного, идейного, знаково-символического наполнения политики.

Это важно и для анализа моделей региональной интеграции, и для осмысления проблем мировой политики и глобального управления. Изучать транснациональное политическое пространство можно как сложившуюся форму или модель устойчивых транснациональных связей, в рамках которой негосударственные акторы взаимодействуют поверх национальных границ. В результате получают распространение общие ценности, складываются политические институты и механизмы и упорядочивается совокупность принципов, норм и правил, направляющих поведение участников политического процесса и формирующих их идентичность. Если рассуждать именно в категориях "политического пространства", становится понятнее феномен европеизации, а также различия в нашем, российском, и европейском понимании проблем и повестки дня модернизации для России.

Ключевые слова: социально-политические изменения, политическое прогнозирование, нелинейное развитие, кризис развития, капитализм, политическая идентичность, политическое пространство, понятийный кризис, междисциплинарный синтез.

Окончание следует.

Материал подготовила И. СЕМЕНЕНКО

(memojournal@imemo.ru)

стр. 106

Заглавие статьи	СОБЫТИЯ В СЕВЕРНОЙ АФРИКЕ И НА БЛИЖНЕМ ВОСТОКЕ: МЕЖДУНАРОДНЫЕ ФАКТОРЫ
Автор(ы)	Г. ИРИШИН
Источник	Мировая экономика и международные отношения,  № 7, Июль  2012, C. 107-121
Рубрика	КРУГЛЫЙ СТОЛ
Место издания	Москва, Россия
Объем	69.3 Kbytes
Количество слов	9356
Постоянный адрес статьи	http://ebiblioteka.ru/browse/doc/27521437