Рассматривая такие примеры, мы приходим к выводу, что у сторонников теории непереводимости есть существенные аргументы.

Отношения контраста, возникающие между поверхностным и глубинным уровнем, отличают все типы контекста, интересующие переводчика. Нужно обращать внимание на природу контраста. Так, в следующем примере только знание английской культуры позволяет дать толкование предложению:

АИТ You can get back with the milk. (W. S. Maugham. Theatre):

РПТ: - Ты сможешь вернуться рано утром, когда станут развозить молоко.

НПТ: «Du kannst mit dem Milchwagen heimfahren».

ФПТ: - Tu renteras chez toi à l’heure du laitier.

Толкование разное: Milchwagen - молочный фургон (для сбора или доставки молока во флягах), à l'heure du laitier - рано утром, когда станут развозить молоко.(наиболее эксплицитному выражению в РПТ потребовалось целое предложение).

4. Контекст ситуации (экстралингвистический контекст)

Ситуативный контекст (экстралингвистический) - обстановка, время и место, к которому относится высказывание; любые факты реальной действительности, знание которых помогает рецептору и переводчику правильно интерпретировать значения языковых единиц в высказывании. При выборе варианта перевода нужны знания реальной действительности. Например: abolitionist означает "аболиционист",  если описывается период борьбы за освобождение американских негров. Если же имеется в виду "сухой закон" в США, то речь идет о стороннике отмены этого закона. Лингвистически не похожие друг на друга фразы могут быть признаны эквивалентными в том смысле, что соотносятся с одной и той же предметной ситуацией. Так, стол находок соответствует английскому lost and found, питание – board, “Осторожно, окрашено” – “Fragile. Handle with care” [Бреус, 1998]. Исключительное значение ситуативному контексту придавали Малиновский и его ученик Фёрс (самые известные представители Лондонской школы), которые полагали, что любое высказывание наполняется смыслом не в рамках своей структуры, а лишь в отношении этой структуры к сумме ситуаций. Вот, например, как Малиновский изложил на английском языке похвальбу гребца каноэ:

“We-run front-wood ourselves…we-turn we-see companion-ours he-runs rear-wood”[Palmer, 1982: 35].

Это высказывание, по мнению Малиновского, наполняется смыслом только в рамках ситуации, в которой референтом слова wood является весло. Другими словами, речь идёт о том, что одно каноэ обгоняет другое. Живые языки, в отличие от мёртвых, которые оторваны от ситуации, используются людьми при осуществлении какой-либо деятельности: земледелия, охоты, рыболовства и т. д. Однако, лингвисты склонны распространять метод исследования мёртвых языков на живые языки, рассматривая их так, как будто они – мёртвый код, не актуализирующийся в ситуации. Язык, исследуемый на материале книг, может быть иллюстрацией деривационных функций языка, а не исконных, поскольку язык изначально не был «отражением мысли», являлся скорее «инструментом действия». Знание языка, актуализированного в действии, заставляет нас отбрасывать в естественной коммуникации маловероятные сценарии развития действия в пользу наиболее правдоподобных и, следовательно, наиболее вероятных. По справедливому замечанию Лича, именно знания ситуации позволяют легко декодировать построения вроде заголовка в газете «Гардиан»: Men helping murder police [Leech, 1985: 153].

Фраза We are the last to let you down имеет, разумеется, некое инвариантное значение: Уж мы-то не подведём, но в конкретном контексте даже такое примитивное построение может обнаруживать много приращений смысла, совокупность которых практически невозможно сохранить в переводе.

Шутливый девиз укладчиков парашютов с авианосца «Энтерпрайз»: “We’re the last to let you down” (National Geographic, January 2002: 116) Игра слов построена на прямом (опускать, спускать) и переносном (подводить, разочаровывать) значении выражения let smb down, а также прямом (мы последние) и переносном значении (уж во всяком случае, не мы) выражения we’re the last. Можно предложить следующие варианты перевода, ни один из которых не в состоянии передать информацию без потерь:

1. От нас зависит всё.

2. Мы – твоя последняя надежда.

3. Спустить или опустить – всё в наших руках.

4. Если нас подведёшь, то себя не спасёшь.

5. И на старуху бывает проруха, но ты, дружок, не падай духом!

6. Верь в парашют, не робей! Дёрнешь кольцо – и окей!

7. Твоя профессия – герой, твои друзья всегда с тобой!

8. Ближе нас – только Бог, это главный твой урок.

9. Не дрейфь и не грусти, приятель. Верь: поможет вам создатель!

10. Когда с надеждой ты глядишь на парашют, ты вспоминаешь, что у нас – нелёгкий труд!

Все варианты являются интерпретацией грозного импликационала, заложенного в девизе: укладка парашюта заслуживает уважения, потому что от неё зависит жизнь. Однако первый и второй варианты не передают шутливого оформления высказывания. Как ни далеки друг от друга остальные восемь вариантов по своему денотату, они разными средствами (ритмом, рифмой, параномасией, афористическим пародированием, гиперболой) воссоздают атмосферу нехитрого солдатского быта, в котором способность встречать опасность шуткой является знаком настоящего мужества. В шестом и десятом вариантах наблюдается конкретизация ролевых отношений, и с учётом их стилистической организации эти варианты можно признать наиболее адекватными. Диапазон вариантов перевода может быть очень широким в тех случаях, когда денотативная информация отступает на второй план, что происходит во всех регистрах массовой коммуникации: разговорном, беллетристическом и газетном стилях.

4. Интенциональный контекст

Интенциональность (прагматическое содержание высказывания или, проще, намерение говорящего) считается самым главным в переводе: можно погрешить против денотата, но исказить намерение говорящего – это недопустимо. Об этом пишут все знатоки перевода. Яснее всего этот момент представлен в том разделе известного труда В. Н. Комиссарова, где он описывает уровни эквивалентности [Комиссаров, 1990].

В книге Бэзила Хэйтима особое место отводится так называемым максимам Грайса [Hatim, 2003].

«Интенциональности противостоит неинтенциональность» [Бондарко, 2002: 81]. Таким рассуждением стремятся подчеркнуть существование чисто информационных текстов, хотя, с моей точки зрения, даже решение математической задачи обозначает интенциональность: крен в пользу определённой системы действий. В политических интервью, декларациях, документах интенциональность обнаруживают в невинных с виду языковых единицах.

7 сентября 2008 года агентства новостей сообщили о разногласиях вокруг русского перевода мирного плана Медведева-Саркози. Министр иностранных дел Франции Бернар Кушнер признал, что разногласия по поводу выполнения плана мирного урегулирования конфликта в Южной Осетии возникли из-за перевода документа. В русском тексте говорится о безопасности "для Южной Осетии и Абхазии", в то время как во французской версии речь идет о безопасности "в" этих республиках. Очевидно, предлог «для» показался нашим западным партнёрам выражением симпатии к бывшим республикам Грузии.

В рамках этого контекста решается принципиальный вопрос, сопровождающий любую коммуникацию, в которой язык является «инструментом действия»: имеет ли в виду говорящий то, что им сказано? В зависимости от решения этого вопроса, оформляется стратегия ответа. В принципе здесь возможны такие комбинации стимула и реакции:

1. Стимул: поверхностная структура является единственным выражением интенции. Реакция: адекватна стимулу.

2. Стимул: поверхностная структура не является выражением интенции; интенция генерируется глубинной структурой. Реакция: адекватна стимулу.

3. Стимул: поверхностная структура не является выражением интенции; интенция генерируется глубинной структурой. Реакция: не адекватна стимулу; коммуникант не замечает глубинной интенции.

4. Стимул: поверхностная структура является единственным выражением интенции. Реакция: не адекватна стимулу; коммуникант подозревает автора реплики-стимула в подвохе и приписывает ему несуществующую глубинную интенцию. Проиллюстрируем наши рассуждения примером, для чего обратимся к жанру анекдота по причине его краткости и обязательном наличии глубинной интенции.

He was the only witness to the car accident. The cop asked his name.“John Smith,” he said.

“Give me your real name,” ordered the cop.

“Well,” said the witness, “Put me down as William Shakespeare”.

“That’s better,” said the cop. “You can’t fool me with that Smith staff”.

Комизм ситуации строится на том, что полицейский дважды неправильно истолковывает слова свидетеля. Настоящее имя свидетеля он принимает за попытку уклониться от хлопот полицейского расследования (Джон Смит – столь же популярное имя в Англии, как Иван Петров у нас). С позиций лингвистики это означает, что полицейский усматривает в сообщении несуществующую глубинную интенцию и требует назвать “настоящее” имя. Согласие свидетеля является притворным. Называя имя великого английского драматурга, он в действительности смеётся над “проницательностью” блюстителя порядка (вероятность такого совпадения ничтожно мала по сравнению с непритязательным “Джон Смит”). Глубинная интенция такого рода называется иронией. В последней реплике глубинная интенция отсутствует, полицейский действительно убеждён, что добился правдивой информации. На самом деле его реплика демонстрирует невосприимчивость к интенциональной информации, скрытой в глубинной структуре. В стилистике такие случаи относят к драматической иронии.

Несколько иное понимание рассматриваемого случая находится в работе Н. Н. Салиховой, из которой приведён данный пример [Салихова, 1976], однако, несмотря на расхождение в деталях, лингвисты продолжают демонстрировать интерес к иронии, как к механизму, актуализирующему отношения контраста между поверхностным и глубинным уровнями коммуникации [Походня, 1989]. Причём со всей определённостью обозначилось отношение к такого рода дисгармонии между участниками коммуникативного акта как норма обмена информацией между людьми, а не отклонение от неё [Ленерт, 1988]. В отличие от ситуативного контекста, интенциональный является не столько конструктом ситуации, сколько конструктом специфической точки зрения коммуникантов на эту ситуацию: “ pragmatic force is not so much a function of the situation itself objectively considered, as of the way participants construe the situation” [Leech, 1985: 299].