§ 10. Накануне

«Новый курс». По откровенному признанию нового министра внутренних дел П. Д. Святополк-Мирского, сменившего на этом посту убитого В. К. Плеве, Россия к осени 1904 г. была доведена «до вулканического состояния». Осознав опасность революцион­ного взрыва, Святополк-Мирский попытался сменить внутрипо­литический курс, ослабил цензурные гонения на либеральную печать, смягчил жесткий бюрократический контроль над дея­тельностью земств, вернул из ссылки некоторых обществен­ных деятелей. Подобная политика вызвала известный отклик в умеренно-либеральной среде, где сразу же заговорили о «новом курсе» правительства, о начале «эпохи доверия». Но в целом от­ношение общества к правительству оставалось недоверчивым.

Однако новый курс предполагал и более серьезные переме­ны В начале декабря 1904 г. Святополк-Мирский передал царю м>клад о политической обстановке в стране, которая оценива-1нсь как катастрофическая. К докладу был приложен проект указа, в котором наряду с обещанием «различных вольностей» шла речь «о привлечении в Государственный совет выборных от icmctb». Хотя подобная мера была еще далека от введения в с гране полноценной конституции, она, несомненно, знаменовала гобой определенный шаг в этом направлении. По мнению мини­стра, такой указ позволил бы правительству найти общий язык с «наиболее здравомыслящей» оппозицией и тем самым хотя бы частично стабилизировать внутриполитическое положение.

Николай II, признав сложность ситуации, приказал созвать особое совещание из министров и других высших сановни­ков для обсуждения проекта указа. После ожесточенных споров проект Святополк-Мирского был провален; царь собственноруч­но вычеркнул из него пункт о выборных представителях.

В результате в опубликованном 12 декабря 1904 г. указе остались лишь «различные вольности». Царь обещал то, что, казалось бы, само собой разумелось: соблюдать законы Россий­ской империи и применять чрезвычайное законодательство не в качестве обычной меры, а лишь в самых крайних случаях. Кроме гого, предполагалось уравнять крестьян в правах с другими со­словиями, ввести государственное страхование рабочих; были обещаны и некоторые другие незначительные реформы. Одно­временно с этим указом было опубликовано и правительствен­ное сообщение, в котором резко осуждались любые попытки про­тивостояния власти со стороны общества.

Таким образом, Николай II полностью дискредитировал «но­вый курс», ясно показав, что не желает «сотрудничать» с кем бы то ни было. В итоге внутриполитическое напряжение в конце 1904 г. продолжало нарастать.

Не утихало забастовочное движение; осенью 1904 г. в ряде промышленных центров — Москве, Петербурге, Варшаве, Харькове и др.— прошли демонстрации рабочих, которые были беспощадно разогнаны полицией и войсками. Характерной чертой этого времени стала «банкетная кампания», проведенная либералами: на организо­ванных по самым разнообразным поводам банкетах общественные деятели выступали с «тостами» — речами, содержавшими резкую критику правительства и призывы к реформам. Обстановка накаля­лась с каждым днем. Не хватало только искры, чтобы «российская бочка с порохом» взлетела на воздух.

Гапоновщина. Непосредственный толчок началу революции дала деятельность священника одной из петербургских церквей Георгия Гапона. Будучи человеком весьма невежественным, плохо разбираясь в политике, Гапон в то же время знал положе­ние рабочих, понимал их психологию и обладал незаурядным та­лантом оратора-демагога. Его своеобразные речи-проповеди, в которых религиозные мотивы переплетались с резким обличени­ем несправедливостей, творимых властью и имущими классами, пользовались в рабочей среде огромной популярностью.

В сущности, Гапон действовал в русле «зубатовщины». Одна­ко и сам Зубатов,и те, кто работал вместе с ним, были лояльны по отношению к царской власти, искренне надеясь убить двух зайцев: и самодержавие укрепить, и облегчить участь рабочих. Гапон же в своей деятельности исходил прежде всего из личных интересов. И самодержавие, и рабочие интересовали его лишь постольку, поскольку позволяли ему двигаться наверх, к власти и славе. Роль вождя петербургских рабочих, манипулирующего огромными массами, позволяла Гапону утолять свое непомерное, болезненное честолюбие.

В феврале 1904 г. правительство утвердило устав «Собрания русских фабрично-заводских рабочих Санкт-Петербурга» во главе с Гапоном. К началу 1905 г. общество имело в Петербурге 11 район­ных отделений и состояло из более чем 10 тыс. действительных чле­нов, не считая множества сочувствующих. Выступления Гапона со­бирали огромные массы слушателей, популярность его росла.

Своими проповедями Гапон пытался укрепить веру рабочих в «доброго царя», вселить в них неприятие революционного на­силия. Однако сама логика событий неизбежно должна была по­ставить перед ним те же проблемы, с которыми в свое время столкнулся Зубатов: обещания решить все проблемы рабочих мирным путем рано или поздно надо было выполнять. Власти же, позволявшие Гапону беспрепятственно проповедовать, со­вершенно не склонны были поддерживать рабочих и добиваться реального улучшения их положения; предприниматели в свою очередь не желали идти ни на какие уступки. В конце концов Гапон неизбежно должен был оказаться перед выбором: усту­пить властям и промышленникам, потеряв при этом всякое влия­ние в рабочей среде, или вместе с рабочими пойти наперекор «власть имущим». Зубатов, оказавшись в подобной ситуации, вышел в отставку, Гапон организовал шествие к Зимнему дворцу.

Кровавое воскресенье. В самом начале января в ответ на увольнение нескольких рабочих вспыхнула забастовка на Путиловском заводе. Попытка гапоновской организации добить­ся мирного соглашения между рабочими и дирекцией завода окончилась полной неудачей. Забастовка, начатая путиловцами, тут же распространилась на другие крупные предприятия Петербурга. В результате 4 января бастовало 15 тыс. человек, а 8-го — уже 150 тыс. Забастовка становилась всеобщей. В этой ситуации у Гапона созрел план: устроить грандиозную манифестацию, в ходе которой передать царю «рабочую петицию», содержавшую все их просьбы. Если бы царь принял пети­цию из рук Гапона, то, вне зависимости от конечных результатов, предприимчивый священник мог рассчитывать на еще большее упрочение своего влияния в рабочей среде — он стал бы народным героем. В обсуждении ее текста, проходившего на собраниях районных гапоновских организаций, самое активное участие приняли социал-демократы. Гапоновцам удалось отстоять исключительно мирный верноподданнический характер шествие, зато под влиянием социал-демократов в текст петиции, помимо чисто экономических требований, были внесены общепо­литические: свобода слова, печати, рабочих союзов и, наконец, созыв Учредительного собрания.

Подобный характер петиции придал шествию совершенно иное значение, нежели предполагал Гапон. Царь и его окруже­ние неизбежно восприняли манифестацию как покушение на .стой самодержавного строя.

Не желая идти навстречу рабочим, власть могла бы воспре­пятствовать проведению манифестации. Однако рабочие, прово­дившие свои собрания, не встречали ни малейшего противодей­ствия со стороны полиции. Правительство приняло другое, поистине безумное решение: дать народу «острастку». В то время как рабочие во главе с Гапоном разрабатывали план шествия, класть составляла план его разгрома.

8 января, накануне трагических событий, интеллигенция сто­лицы попыталась предотвратить их. Делегация ее представите­лей, в состав которой вошли известные писатели, публицисты и общественные деятели — А. М. Горький, Н. Ф. Анненский, В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов и др., отправилась к министру внутренних дел. Однако Святополк-Мирский делегацию не принял, а его заме­ститель заявил: «Правительство знает, что ему нужно делать». Ни малейшей поддержки делегаты не нашли и у С. Ю. Витте, занимав­шего тогда пост председателя кабинета министров.

В воскресенье 9 января более 140 тыс. рабочих, их жен и детей, отслужив в районных отделах гапоновской организации тор­жественные молебны, в строгом порядке, колоннами двинулись к Зимнему дворцу. Впереди шли священники; рабочие несли хо­ругви, портреты царя, царицы. Попытки социал-демократии придать шествию характер политической демонстрации — раскинуть красные флаги, выкрикивать антиправительственные лозунги — решительно пресекались участниками шествия. Тем более неоправданными выглядели действия властей. Перекрыв все пути к центру города, войска стали беспощадно расстрели­вать рабочие колонны; бегущих преследовала и рубила шашка­ми кавалерия. Количество убитых не было установлено. Офи­циально сообщалось о 130 жертвах, пресса писала о тысяче.

Самому организатору шествия удалось скрыться. Гапон бежал за границу и одно время пользовался большой популярностью в эмиг­рантской среде, где его восприняли как «народного вождя». В 1906 г. Гапон вернулся в Россию и стал активным сотрудником охранки; в том же году был разоблачен и повешен своими недавними сторонни­ками-рабочими.

В тот же день, 9 января, рабочие, которые еще утром моли­лись за здравие царя и членов его семьи, начали стихийное восстание против царской власти. Они вооружались как и чем могли, громили ружейные магазины, разоружали офицеров и полицейских, завязывали стихийные перестрелки с войсками. Во второй половине дня в разных районах города появились баррикады. По справедливому замечанию Горького, 9 января погибли не только сотни рабочих, на петербургских улицах был «убит» престиж Николая II. Вера в «доброго царя» рух­нула бесповоротно. Своими залпами царские войска дали сиг­нал к началу первой русской революции.

Революция на подъеме

«Революция уже началась». Кровавая безжалостная распра­ва с мирной, верноподданнической манифестацией вызвала гнев и возмущение в самых различных слоях населения. Но особенно сильной была реакция рабочих, прежде всего петербургских. В течение первых трех дней после Кровавого воскресенья в столице не работал ни один завод. Затем стачечное движение постепенно пошло на спад. Но и через неделю после расстрела манифестации в Петербурге бастовало более 40 тыс. рабочих.

Мощный резонанс петербургские события вызвали во многих промышленных центрах России. Более 50 тыс. рабочих бастовало в Москве; остановились заводы в Нижнем Новгороде, Самаре, Сарато­ве. В середине января рабочее движение во всю силу развернулось на Украине, особенно мощная всеобщая забастовка была организо­вана в Луганске. Даже в далеких сибирских городах проходили вы­ступления в поддержку питерских рабочих.

Особенно значительными по размаху и в то же время крайне ожесточенными явились выступления на национальных окраинах, где политический и экономический гнет основной массы населения не­разрывно переплетался с национальным. В крупнейших промышлен­ных центрах Царства Польского — Варшаве и Лодзи — всеобщая за­бастовка переросла в уличные бои, продолжавшиеся несколько дней, со строительством баррикад, ожесточенными перестрелками, многими десятками убитых и раненых. То же происходило в Риге, всеобщей забастовкой был охвачен Ревель. Мощная волна револю­ционных выступлений прокатилась и по Закавказью.

В своей борьбе российские рабочие сразу же получили ощутимую поддержку других слоев городского населения — ремесленников, мелких торговцев, интеллигенции. Особенно заметно было уча­стие в революционном движении студенчества. Как правило, во вре­мя массовых выступлений рабочих в знак солидарности с ними заня­тия в высших учебных заведениях прекращались. Студенты являлись непременными участниками демонстраций и митингов.

Правительство было застигнуто врасплох этим революционным взрывом. С каждым днем оно все в большей степени теряло конт­роль над ситуацией. Традиционные меры борьбы со «смутьяна­ми»- массовые аресты, ссылки, применение войск для разгона демонстраций — не приносили успеха. В правительственных кру­гах заговорили о необходимости уступок. 18 февраля на специаль­ном совещании высших сановников об этом было заявлено самому царю. «Можно подумать, что вы боитесь революции»,— недовольно заметил Николай II. «Государь,— со вздохом ответил ему новый ми­нистр внутренних дел А. Г. Булыгин,— революция уже началась».

Под давлением своих министров царь подписал заранее подго­товленный ими рескрипт (официальное обращение) на имя Булыгина. В рескрипте Николай II заявлял о своем решении созвать совещание, которое должно было определить условия создания при царе выборного органа для предварительной подго­товки законопроектов. Этот крайне робкий шаг в сторону кон­ституционных перемен не произвел никакого впечатления на противников самодержавия. Умиротворить бушующую страну с помощью подобных мер оказалось совершенно невозможно.

Однако при всем грандиозном размахе революционное дви­жение в первые месяцы 1905 г. носило стихийный характер. Чрезвычайно сильные эмоции, вызванные кровавым расстрелом питерских рабочих, явно преобладали над разумом. Движению не хватало организации, четко поставленных целей. Серьезные проблемы возникали и в связи с чисто технической стороной де­ла: как ни рвались рабочие в бой, воевать им было почти нечем. Выступать же против регулярных воинских частей с обычным «оружием пролетариата» — булыжником — означало обрекать себя на неминуемое поражение.

Подполье и общественность. Превратить стихийное рабочее движение в организованную силу, способную свергнуть самодер­жавие,— такую задачу ставили перед собой социал-демократы. Они распространяли в рабочей среде агитационную литературу, налаживали контакты с революционно настроенными рабочими, создавали из них свои организации на промышленных предприя­тиях.

При этом разногласия в социал-демократической партии не утихали. Более того, после начала революции споры между большевиками и меньшевиками приняли настолько ожесточен­ный характер, что привели уже не только к идейному, но и к ор­ганизационному расколу партии. Когда в апреле 1905 г. больше­вики собрались на съезд в Лондоне, меньшевики отказались на нем присутствовать и организовали свою конференцию в Женеве.

В своей оценке ситуации, сложившейся в стране, большевики и меньшевики вполне сходились: и те и другие считали, что рус­ская революция носит буржуазно-демократический характер. Одна­ко выводы из подобной оценки они делали диаметрально противопо­ложные. Меньшевики считали, что пришло время лидерства буржуа­зии, которой предстоит сыграть решающую роль в преобразовании страны. Пролетариат же должен следовать в фарватере буржуазии, активно сотрудничать с ней, оказывать полную поддержку. Больше­вики в свою очередь настаивали: начавшуюся революцию должен возглавить именно пролетариат, с тем чтобы, победив в ней и после­довательно проведя в жизнь буржуазно-демократические преобра­зования, как можно скорее перейти к преобразоаниям социалисти­ческим. Буржуазия была для большевиков лишь помехой на этом пути. Ее следовало отстранить от участия в революции, изо­лировать от народных масс. Ленин и его сторонники считали подобный ход событий вполне возможным — при условии, если рабочим удастся найти общий язык с многомиллионным русским крестьянством.

Враждующие стороны были вполне последовательны и в спорах о конкретной деятельности партии в условиях начавшейся револю­ции. Меньшевики считали, что революционное, и прежде всего рабо­чее, движение должно развиваться «органично», в частности, ему нельзя искусственно навязывать «интеллигентскую» идею всеобщего вооруженного восстания. Большевики же, наоборот, призывали все силы партии бросить именно на пропаганду и разработку этой идеи в рабочей среде. С их точки зрения, партия вместе с пролетариатом должна решительно взять курс на вооруженное восстание и подго­тавливать его как организационно, так и технически. Как показал дальнейший ход событий, найти общий язык большевикам и меньше­викам было уже не дано. Все последующие попытки объединить эти течения носили, как правило, формальный характер и всегда конча­лись неудачей.

После начала революции оживилась и деятельность социалистов-революционеров. Правда, в своем влиянии на рабочих эсеры уступали социал-демократам. Зато среди интеллигенции и особенно студенчества их престиж еще более возрос. И обязаны мим эсеры были прежде всего новому теракту: 4 февраля 1905 г. в Кремле взрывом бомбы, брошенной боевиком Иваном Каляевым, был убит дядя царя, московский генерал-губернатор князь Сергей Александрович — признанный вдохновитель реакции. К подобным «подвигам» значительная часть общества склонна была относиться не только с одобрением, но и с восхищением. Каждый удачный теракт давал партии множество новых членов. В это время начинают создаваться боевые организации по всей стране при местных комитетах партии, готовясь развернуть террор против представителей власти: генерал-губернаторов, полицмейстеров, прокуроров и пр.

Серьезные усилия прилагали эсеры для проведения пропа­гандистской работы среди крестьянства — главной, с их точки зрения, опоры революционного движения. Однако крестьянство гораздо хуже, чем пролетариат, воспринимало любую интелли­гентскую пропаганду — слишком сложна, своеобразна и во мно­гом иррациональна была психология русского мужика-земле­дельца. И все же в условиях общего революционного подъема эсеры добились здесь некоторых результатов, которые начали сказываться уже весной 1905 г.

Серьезное влияние революционные события оказали и на ли­беральное движение. Некоторые его представители в это время настроены были использовать революцию для достижения своих целей, и прежде всего введения в России конституции. Насколь­ко решительны стали либералы в своих устремлениях, показал съезд «Союза освобождения» в марте 1905 г., на котором было выдвинуто требование провозгласить в России политические сво­боды — слова, печати, собраний — и создать народное предста­вительство на началах прямого, равного, тайного голосования. Кроме того, нуждаясь в массовой поддержке своей политической программы, либералы предложили и довольно серьезные соци­альные реформы: наделить крестьян землей — причем не только государственной, но и, в случае необходимости, конфискованной у помещиков; организовать государственное страхование рабо­чих; ввести 8-часовой рабочий день. Впрочем, подобных взглядов придерживались лишь наиболее последовательные представите­ли русского либерализма. Большинство же либералов готовы были удовлетвориться более скромными уступками.

Революционное лето. Продолжая свое развитие по восходя­щей, революционное движение в конце весны — летом 1905 г. выходит на принципиально новый уровень. Оно постепенно прео­долевает свою стихийность, становясь все более организованным и целенаправленным — и тем самым все более опасным для са­модержавия. Немалую роль в этом процессе сыграли профессиональные революционеры, и прежде всего большевики, постепен­но подчинявшие рабочее движение своему контролю.

Весна 1905 г. знаменовалась мощными первомайскими стач­ками, в которых приняло участие до 600 тыс. человек. С середи­ны мая Иваново-Вознесенск, один из крупнейших центров ткац­кой промышленности, оказался под почти полным контролем за­бастовщиков. Избранный ими Совет уполномоченных взял на себя обязанности охраны порядка в городе и наблюдения за тор­говлей. Местные власти поначалу были полностью деморализо­ваны. Когда же они попытались начать репрессии, бастующие ответили вооруженным сопротивлением. Забастовка прекрати­лась только в конце июня, после того как хозяева текстильных предприятий пошли на серьезные уступки.

На борьбу поднялось и крестьянство. В январе — феврале 1905 г. было зарегистрировано 126 крестьянских выступлений, в марте — апреле — 247, а в мае — июне — уже 721. Крестьяне грабили дворянские усадьбы, захватывали хлебные амбары, за­пахивали помещичьи земли. Это движение было, как правило, стихийным, но настолько массовым, что у власти просто не хва­тало сил для наведения порядка. Казачьи сотни и драгунские команды постоянно совершали карательные набеги на бунтую­щие села, устраивали массовые экзекуции, но утихомирить кре­стьян не могли.

Особенно опасным для самодержавия было проникновение революционных настроений в армию и во флот. Ведь власть в это время держалась почти исключительно на солдатских шты­ках, между тем и солдаты, и матросы находились в положении не менее тяжелом, чем основная масса российского населения. В армии и во флоте царила палочная дисциплина; истязания нижних чинов, полное неуважение к их личному достоинству со стороны офицеров — все это было обычным делом. В июне 1905 г. вспыхнуло восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический», находившемся на рейде недалеко от Одессы.

Отказ матросов есть щи, сваренные с тухлым мясом, привел к столкновению с офицерами. Один из матросских вожаков, большевик Вакуленчук, был застрелен. Это послужило сигналом к восстанию. Матросы, захватив броненосец, подняли на нем красный флаг. Похороны Вакуленчука в Одессе, охваченной за­бастовкой, вылились в политическую демонстрацию, расстрелян­ную войсками. В ответ броненосец обстрелял административный центр города. Черноморская эскадра, высланная против «По­темкина», беспрепятственно пропустила его сквозь строй сво­их судов; на некоторых из них вспыхнули волнения. Восставшие матросы увели броненосец в Румынию.

Волнения в армии и на флоте стали характерной чертой пер­вого года революции. Особенно сильны они были осенью 1905 г., прокатившись по всей Российской империи: в Кронштадте, Владивостоке, Киеве, Ташкенте, Ашхабаде и т. п. Самым же значительным и опасным для власти стало ноябрьское восстание и Севастополе, апофеозом которого явился захват крейсера «Оча­ков» революционными матросами во главе с лейтенантом II. П. Шмидтом. Вскоре после этого крейсер «Очаков» беспо­щадно расстреляли другие корабли и береговые батареи. Шмидт был арестован и впоследствии казнен.

6 августа Николай II подписал наконец манифест об учреж­дении давно обещанного представительного органа — так называемой булыгинской Думы. Этот орган должен был избираться на основе довольно высокого имущественного ценза, причем ра­бочие вообще отстранялись от выборов. Но, главное, манифест провозглашал создание не законодательного, а всего лишь зако­носовещательного органа. Другими словами, царь по-прежнему должен был давать стране законы. Дума же могла лишь давать царю советы. Подобная «конституция» удовлетворила только са­мых умеренных либералов. Основная же масса населения при­няла предложение большевиков бойкотировать выборы в булыгинскую Думу. Таким образом, уступка со стороны правитель­ства явно запоздала и никакого стабилизирующего воздействия на катастрофическое положение в стране оказать не смогла.