25. Творческий путь Бальмонта в 1990-е годы

16. Художественное своеобразие лирики Бальмонта

Константин Дмитриевич Бальмонт

1867- 1942

Один из лидеров символизма, старший символист. Его лирика была глубоко субъективистской и эстетизированной. Поэта влекли мимолетные чувствования лирического «Я», он был занят исключительно самим собой. В основе поэтики Бальмонта – философия неповторимого мгновения, в котором выразилось душевное состояние художника. В этом отношении Бальмонт был самым субъективным поэтом раннего символизма. В отъединении от серого, пошлого мира поэт ищет уединенность .

«Я не знаю мудрости». Суть стиха - изобразить все не таким, как он это знает, а каким ему это кажется в данный миг. Хотел показать мимолетность жизни, изменчивость настроений. Стих обращен не к читателю-потребителю, а читателю - Творцу, мечтателю.

Для его лирики характерно господство музыкального начала: аллитерации, ассонансы, внутренняя рифма, повторы.

Известность Бальмонту принесли не первые его сборники, в которых поэт пел «песни сумерек и ночи», но сборники, появившиеся на грани века,– «Горящие здания» и «Будем как солнце». В них он призывал к приятию стихии жизни с ее правдой и ложью, добром и злом, и утверждал эгоцентрическую свободу художника, который в приятии мира не знает ограничений. Лирическим героем поэта становится дерзкий стихийный гений, порывающийся за «пределы предельного», которому чужды интересы «общего». Облики такого героя отличаются разнообразием и множественностью, но эта личность погружена лишь в глубины своей души. Бальмонт сталкивает прекрасное и уродливое.

У Бальмонта появляется оригинальная тема– тема животворящего Солнца и красоты солнечных стихий, к которым художник чувствует свою причастность. Книгу «Будем как солнце» Бальмонт открывает эпиграфом из Анаксагора «Я в этот мир пришел, чтоб видеть солнце».

После Октябрьской революции Бальмонт оказался в эмиграции: «Мое сердце в России, а я здесь у Океана. Бытие неполное». Одинок. В 1930-е он в Париже- душевная болезнь, приступы, 1942год – скончался в русском общежитии в Нуази-ле-Грац.

Ветер - символ вечного движения, тревоги, противоречивости, нетерпения.

Стих «Я мечтою ловил уходящие тени» (1895 г). Гимн вечному устремлению человеческого духа от тьмы к свету. Человек по жизни идет все выше и выше, ближе к своей цели. Стих уходит корнями в романтические представления о гордом одиночке, бросающем вызов земным установлениям. Но здесь лирический герой вступает в противоборство не с обществом, а со вселенскими, космическими законами и выходит победителем ( «Я узнал, как ловить уходящие тени...»). Бальмонт намекает на богоизбранность своего героя (и на свою собственную богоизбранность: для старших символистов была важна мысль о «жреческом» предназначении поэта).

Бальмонтом написано 35 книг стихов, 30 книг прозы, переводы. Бальмонт сам знал 15 языков . Бальмонту нужна природа, человеческое общение и своя комната. Бальмонт во многом шел от Верлена и Фета – импрессионизм. Особый способ изображения картин: вблизи ничего не видно, отойдешь - все понятно

"Солнечная пряжа" - последняя книга, 22 по счету, и вмещала стихи за 28 лет

Самое главное для Бальмонта - стих, его музыкальность. Звукопись.Поэзию Бальмонта сравнивали с приливами волн, океаном, разливом реки

Философия: завязан с Ницше; философия Анри Берксона, задумывается о бесконечности движения ("если движение - не всё, то оно - ничто")

У книг Бальмонта есть подзаголовки, важно построение, предисловие книги; образ поэта у Бальмонта двоится: с одной стороны - художник-дьявол; с другой - творец

Бальмонт родился года в деревне Гумнищи Шуйского уезда. Мать была образованной женщиной и сильно повлияла на будущее мировоззрение поэта, введя его в мир музыки, словесности, истории. В 1876-1883 годах Бальмонт учился в Шуйской гимназии, откуда был исключен за участие в антиправительственном кружке. Продолжил свое образование во Владимирской гимназии, затем в Москве в университете, и Демидовском лицее в Ярославле. В 1887 году за участие в студенческих волнениях был исключен из Московского университета и сослан в Шую. Высшего образования не получил, но благодаря своему трудолюбию стал одним из самых эрудированных людей своего времени. Стихи начал писать в детстве. Первая книга стихов «Сборник стихотворений» издана в Ярославле на средства автора в 1890 году. Молодой поэт после выхода книжки сжег почти весь небольшой тираж. Решающее время в формировании поэтического мировоззрения Бальмонта — середина 1890-х годов. Публикация сборников «Под северным небом» (1894) и «В безбрежности» (1895), знакомство с Брюсовым и другими представителями нового направления в искусстве, укрепили веру поэта в себя и свое особое предназначение. В 1898 году Бальмонт выпускает сборник «Тишина», окончательно обозначивший место автора в современной литературе. Бальмонту суждено было стать одним из зачинателей символизма. Среди старших символистов у него была своя позиция, связанная с более широким пониманием символизма как поэзии, которая, помимо конкретного смысла, имеет содержание скрытое, выражаемое с помощью намеков, настроения, музыкального звучания. Бальмонт наиболее последовательно разрабатывал импрессионистическую ветвь. Его поэтический мир — это мир тончайших мимолетных наблюдений, хрупких чувствований. В 1903 году вышел один из лучших сборников поэта «Будем как солнце» и сборник «Только любовь». А перед этим, за антиправительственное стихотворение «Маленький султан», власти выслали Бальмонта из Петербурга, запретив ему проживание и в других университетских городах. И в 1902 году Бальмонт уезжает за границу, оказавшись политическим эмигрантом. Помимо почти всех стран Европы Бальмонт побывал в Соединенных Штатах Америки и Мексике и летом 1905 года вернулся в Москву, где вышли два его сборника «Литургия красоты» и «Фейные сказки». На события первой русской революции Бальмонт откликается сборниками «Стихотворения» (1906) и «Песни мстителя» (1907). Поэт вновь покидает Россию и уезжает во Францию, где живет до 1913 года. Вышедшая в 1907 году книга «Жар-птица. Свирель славянина», в которой Бальмонт развивал национальную тему, не принесла ему успеха и с этого времени начинается постепенный закат славы поэта. Сам Бальмонт не сознавал своего творческого спада. Он остается в стороне от ожесточенной полемики между символистами, ведущейся на страницах «Весов» и «Золотого руна», расходится с Брюсовым в понимании задач, стоящих перед современным искусством, пишет по-прежнему много, самозабвенно. Один за другим выходят сборники «Птицы в воздухе» (1908), «Хоровод времен» (1908), «Зеленый вертоград» (1909). В мае 1913 года, после объявления амнистии в связи с трехсотлетием дома Романовых, Бальмонт возвращается в Россию и на некоторое время оказывается в центре внимания литературной общественности. К этому времени он — не только известный поэт, но и автор трех книг, содержащих литературно-критические и эстетические статьи: «Горные вершины»,«Белые зарницы», «Морское свечение». Перед Октябрьской революцией Бальмонт создает еще два по-настоящему интересных сборника «Ясень» (1916) и «Сонеты солнца, меда и луны» (1917). В эмиграции Бальмонт опубликовал несколько поэтических сборников: «Дар земле» (1921), «Марево» (1922).

В 1900 годах Бальмонта - одна из центральных фигур «старшего» русского символизма. Вокруг него складывается кружок, к которому принадлежат Брюсов, другие приверженцы «нового искусства». Читатели воспринимают в эти года Бальмонта как поэта - новатора, открывшего в русском стихе новые возможности, обогатившего его в лексическом, интонационном, музыкальном отношении. Новым этапом в развитии Бальмонта был поэтический сборник «Горящие знания». На смену уныло-сумрачному настроению первых книг приходит радостные, жизнеутверждающие мироощущения, на смену тоскливой жалобе - гимн бытию. Усталый герой Бальмонта перерождается в цельную вольнолюбивую личность, устремленную к «свету», «огню», «солнцу». Современники видели в этих иносказаниях, бунтарский и даже революционный смысл. Не случайно излюбленный у Бальмонта образ - сильный, гордый и «вечно свободный» альбатрос сродни горьковскому буревестнику. С июня 1901 по март 1902 году Бальмонт работает над новым сборником стихотворений «Будем как Солнце». Эта книга - попытка построить космогоническую картину мира, в центре которой находится верховное божество, Солнце. Как бы уподобляя себя первобытному человеку, Бальмонт слагает гимны стихийным силам, звездам, Луне. Главная из жизненных стихий для Бальмонта - Огонь. Космогония Бальмонта определяет и новый облик его героя; состояние «современной души» - это горение, пожар чувств, любовный экстаз. Поэт славит желание, сладострастие, безумство несытой души. Этими же мотивами проникнут и поэтический сборник «Только любовь. Семицветник», образующий вместе с двумя предыдущими книгами вершину творчества Бальмонта. В январе 1905 года он отправляется в Мексику и Калифорнию. Этот период творчества Бальмонта, завершается сборником «Литургия красоты. Стихийные гимны». Основной пафос книги - вызов и упрек современности, «проклятие человеком», отпавшим от первооснов, от природы и Солнца, утратившим свою изначальную цельность. Природа изображается не только как стихия, но и в конкретной зримости ее фауны и флоры. Десятки его стихот­ворений посвящены растениям: «Ковыль», «Лесные травы», «Береза». Поэт преследовал не столько цели изобразительные, сколько психо­логические, музыкальные. Его деревья и травы очеловечены, одухотворены. Бальмонт хорошо знал русскую природу. Особо значимы в поэзии Бальмонта образы цветов. Удивительна частота обращения поэта как к цветам вообще, так и цветам конкретным. Це­лые стихотворения посвящены эдельвейсу, орхидее, белладонне, нарциссу, лилиям.

«Челн томленья»

Вечер. Взморье. Вздохи ветра.

Величавый возглас волн.

Близко буря. В берег бьется

Чуждый чарам черный челн.

Чуждый чистым чарам счастья,

Челн томленья, челн тревог,

Бросил берег, бьется с бурей,

Ищет светлых снов чертог.

Мчится взморьем, мчится морем,

Отдаваясь воле волн.

Месяц матовый взирает,

Месяц горькой грусти полн.

Умер вечер. Ночь чернеет.

Ропщет море. Мрак растет.

Челн томленья тьмой охвачен.

Буря воет в бездне вод.

«Ветер»

Я жить не могу настоящим,

Я люблю беспокойные сны,

Под солнечным блеском палящим

И под влажным мерцаньем луны.

Я жить не хочу настоящим,

Я внимаю намекам струны,

Цветам и деревьям шумящим

И легендам приморской волны.

Желаньем томясь несказанным,

Я в неясном грядущем живу,

Вздыхаю в рассвете туманном

И с вечернею тучкой плыву.

И часто в восторге нежданном

Поцелуем тревожу листву.

Я в бегстве живу неустанном,

В ненасытной тревоге живу.

«Аккорды»

Мне снился мучительный Гойя, художник чудовищных грез, -

Больная насмешка над жизнью, - над царством могилы вопрос.

Мне снился бессмертный Веласкес, Коэльо, Мурильо святой,

Создавший воздушность и холод и пламень мечты золотой.

И Винчи, спокойный, как Гете, и светлый, как сон, Рафаэль,

И нежный как вздох, Боттичелли, нежней, чем весною свирель.

Мне снились волхвы откровений, любимцы грядущих времен,

Воззванья влекущих на битву, властительно-ярких знамен.

Намеки на сверхчеловека, обломки нездешних миров,

Аккорды бездонных значеньем, еще не разгаданных снов.

«Sin miedo»

Если ты поэт, и хочешь быть могучим,

Хочешь быть бессмертным в памяти людей,

Порази их в сердце вымыслом певучим,

Думу закали на пламени страстей.

Ты видал кинжалы древнего Толедо?

Лучших не увидишь, где бы ни искал.

На клинке узорном надпись: «Sin miedo»:

Будь всегда бесстрашным, — властен их закал.

Раскалённой стали форму придавая,

В сталь кладут по черни золотой узор,

И века сверкает красота живая

Двух металлов слитых, разных с давних пор.

Чтоб твои мечты вовек не отблистали,

Чтоб твоя душа всегда была жива,

Разбросай в напевах золото по стали,

Влей огонь застывший в звонкие слова.

«Я мечтою ловил уходящие тени»

Я мечтою ловил уходящие тени,

Уходящие тени погасавшего дня,

Я на башню всходил, и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

И чем выше я шел, тем ясней рисовались,

Тем ясней рисовались очертанья вдали,

И какие-то звуки вдали раздавались,

Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.

Чем я выше всходил, тем светлее сверкали,

Тем светлее сверкали выси дремлющих гор,

И сияньем прощальным как будто ласкали,

Словно нежно ласкали отуманенный взор.

И внизу подо мною уж ночь наступила,

Уже ночь наступила для уснувшей Земли,

Для меня же блистало дневное светило,

Огневое светило догорало вдали.

Я узнал, как ловить уходящие тени,

Уходящие тени потускневшего дня,

И все выше я шел, и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

«Играющей в игры любовные»

Есть поцелуи — как сны свободные,

Блаженно-яркие, до исступления.

Есть поцелуи — как снег холодные.

Есть поцелуи — как оскорбление.

О, поцелуи — насильно данные,

О, поцелуи — во имя мщения!

Какие жгучие, какие странные,

С их вспышкой счастия и отвращения!

Беги же с трепетом от исступленности,

Нет меры снам моим, и нет названия.

Я силен — волею моей влюбленности,

Я силен дерзостью — негодования!

«Безглагольность»

Есть в русской природе усталая нежность,

Безмолвная боль затаенной печали,

Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,

Холодная высь, уходящие дали.

Приди на рассвете на склон косогора,-

Над зябкой рекою дымится прохлада,

Чернеет громада застывшего бора,

И сердцу так больно, и сердце не радо.

Недвижный камыш. Не трепещет осока.

Глубокая тишь. Безглагольность покоя.

Луга убегают далёко-далёко.

Во всем утомленье - глухое, немое.

Войди на закате, как в свежие волны,

В прохладную глушь деревенского сада,-

Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,

И сердцу так грустно, и сердце не радо.

Как будто душа о желанном просила,

И сделали ей незаслуженно больно.

И сердце простило, но сердце застыло,

И плачет, и плачет, и плачет невольно.

«Я – изысканность русской медлительной речи»

Я - изысканность русской медлительной речи,

Предо мною другие поэты - предтечи,

Я впервые открыл в этой речи уклоны,

Перепевные, гневные, нежные звоны.

Я - внезапный излом,

Я - играющий гром,

Я - прозрачный ручей,

Я - для всех и ничей.

Переплеск многопенный, разорванно-слитный,

Самоцветные камни земли самобытной,

Переклички лесные зеленого мая -

Все пойму, все возьму, у других отнимая.

Вечно юный, как сон,

Сильный тем, что влюблен

И в себя и в других,

Я - изысканный стих.

«Будем как солнце»

Будем как Солнце! Забудем о том,

Кто нас ведет по пути золотому,

Будем лишь помнить, что вечно к иному,

К новому, к сильному, к доброму, к злому,

Ярко стремимся мы в сне золотом.

Будем молиться всегда неземному,

В нашем хотеньи земном!

Будем, как Солнце всегда молодое,

Нежно ласкать огневые цветы,

Воздух прозрачный и все золотое.

Счастлив ты? Будь же счастливее вдвое,

Будь воплощеньем внезапной мечты!

Только не медлить в недвижном покое,

Дальше, еще, до заветной черты,

Дальше, нас манит число роковое

В Вечность, где новые вспыхнут цветы.

Будем как Солнце, оно — молодое.

В этом завет красоты!

«Я не знаю мудрости»

Я не знаю мудрости годной для других,

Только мимолетности я влагаю в стих.

В каждой мимолетности вижу я миры,

Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?

Я ведь только облачко, полное огня.

Я ведь только облачко. Видите: плыву.

И зову мечтателей... Вас я не зову!

17. Лирический герой А. Блока

18. Эволюция женского образа в лирике Блока

19. Судьба России в лирике Блока

20. Город в изображении Блока

21. Поэма Блока «Двенадцать»: художественное своеобразие, концепция революции

Александр Александрович Блок

1880—1921

Лирический герой Блока — это постоянно меняющийся человек, ведомый жаждой познания истины. В поэзии Блока — живой, яркий характер самого поэта. Лирический герой Блока проходит через все, что испытал сам поэт. Это жажда жизни и уныние, взлеты и разочарования. Ранние стихотворения Блока полны романтики и оптимизма.

Поэт безмятежен, в его душе «любви весна». Лирический герой Блока— человек любящий. 1898- познакомился с Любовь Менделеевой. 1904 - Стихи о прекрасной Даме- блоковская программа символизма. Обрабатывает мистическую метафизику любви. Поэт преклоняется перед идеалом красоты и женственности. Лирический герой выступает здесь в качестве рыцаря, отдающего жизнь служению своей Даме. Таково и его стихотворение «Незнакомка»(1906 год) - идея двойного бытия в аспекте творческого преображения. Возвышенный образ Незнакомки сталкивается с реальностью, с пошлостью окружающей действительности. Лирический герой ожидает таинственную Незнакомку, свою мечту. Ее появление в трактире на время преображает действительность для героя. Итог — возврат в реальный мир, невозможность забыться. Единственно возможным представляется лишь продлить видение: «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине».

Есть и другой Блок. Его лирический герой может быть активным, его ведет желание что-то изменить, чем-то помочь. Лирический герой Блока отличается большой любовью к людям, в нем нет злости, он не таит обид.

Земное сердце стынет вновь,

Но стужу я встречаю грудью.

Храню я к людям на безлюдье

Неразделенную любовь.

Подтверждение этой же мысли - «О доблестях, о подвигах, о славе». Оно передает глубину душевных переживаний поэта, стихотворение автобиографично, незадолго до его создания Блока покинула жена. Но поэт ни обронил в ее адрес ни одного гневного слова. Любящему человеку чужда резкость, он по-прежнему превозносит женщину. И жизнь по-прежнему дорога лирическому герою Блока во всех ее проявлениях. Все, что человек пережил в прошлом, навсегда остается в его памяти. Лирический герой дорожит этим. В 1905 г. «Осенняя воля». Поэт пытается понять грядущее Родины, свое место в ее истории, приобщиться к народной жизни с ее тайной душой.

Стихи 1907–1908 гг. знаменовали резкий поворот Блока к гражданской проблематике. Блок переосмысляет тематику свой ранней лирики. Этот период своего творчества поэт назвал антитезой юношеской поэзии. Основная черта характера лирического героя второго сборника стихов Блока – противостояние «страшному миру» города (циклом «Страшный мир» откроется третья книга поэтических произведений поэта). Блок пишет о глубочайших противоречиях городской жизни, о тяжести подневольного труда:

Мы миновали все ворота

И в каждом видели окне,

Как тяжело лежит работа

На каждой согнутой спине.

Блок переживает настроения трагических противоречий, «горестных восторгов и ненужной тоски». Но «в конце пути» для него «расстилается одна вечная и бескрайняя равнина – изначальная родина, может быть сама Россия. Блок скоро ощущает «углубленное и отдельное чувство» связи с Родиной. Стих «Осенняя воля», любовь поэта к нищей и родной Руси, ощущал космическую катастрофу.

Третья книга стихов Блока открывается циклом «Страшный мир», в нем раскрылось трагическое ощущение поэтом современности. Блок пишет о пошлости буржуазно-мещанского мира, о людях с пустыми душами, живых мертвецах. Лирический герой стихов третьей книги – человек трагической судьбы. Блуждая по лабиринтам страшного мира, он не знает путей к счастью. В лирике Блока появляется образ человека, спасающегося от ужаса, окружающего его, в винном или любовном угаре. Любовная тема приобретает новый аспект. Любовь становится чувством мучительным, дисгармоничным. Ощущение социальной безысходности приобретало характер трагического чувства безысходности.

Цикл «Родина» – вершина третьего тома лирики Блока. Тема борьбы за будущую Россию зазвучала в стихах «На поле Куликовом». Обращаясь к истории народа, Блок вкладывал в события прошлого современный смысл. Куликовская битва представлялась ему символическим событием русской истории, которому суждено возвращение. Лирический герой этого цикла – безымянный древнерусский воин Дмитрия Донского. Он патриот родной страны, борец за ее свободу. Герой, понимая, что битва тяжела, что он «не первый воин, не последний», готов сложить голову «за святое дело».

Изменяется облик лирического героя. Это не теург, а человек своего времени, в противоречиях сознания которого отражается дух эпохи.

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы – дети страшных лет России –

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы –

Кровавый отсвет в лицах есть

Эволюция женского образа в лирике А. Блока

Закат – как вечная Женственность, божество. Любовь к Менделеевой, которая вдохновляла. Женщина как нечто святое, Божественное.

Однако со временем поиски идеала завели Блока в тупик. Он отходит от прежней погруженности в свой мир, где правит Прекрасная Дама. Он продолжал посвящать ей стихи, но образ Прекрасной Дамы тускнел, на смену ему приходили другие «женские лики». Они всё еще были покрыты налетом юношеской мечтательности. Таков образ Ее, облик полуреален, растушеван, она отстранена от окружающей действительности. В то же время Незнакомка вполне реальна, ее внешность невольно возникает перед мысленным взором благодаря мелким деталям. По-прежнему Блок пишет о женщине-мечте, недоступной, далекой. В ней угадываются черты прежней Прекрасной Дамы, но это уже не она. Позже появляется «невеста-весна» Сольвейг. Этот образ возникает в нескольких стихотворениях разных периодов: сначала как символ чего-то хмельного, весеннего, солнечного, потом — как спасение от отчаяния. Иногда же Сольвейг у Блока становится неотличимой от символов мрака и темноты. Этот многоликий образ девушки-весны больше не покидал Блока.

Еще один интересный женский образ встречается в стихотворении «На железной дороге». Это деревенская девушка. Ее облик не очень четок, мы знаем лишь, что она молода и красива. Читатель не имеет представления, кто эта девушка, откуда она, как складывалась ее жизнь. Она ходит встречать проезжающие поезда. Она мечтает о той жизни, что мчится мимо нее за стеклами вагонов. А ведь в поезде—люди разных судеб, счастливые и несчастные, богатые и бедные, у них тоже есть мечты, возможно, они тоже стремятся к чему-то недостижимому. Но девушка не думает об этом. Она одинока, она ждет чуда, которого не происходит, да и не может произойти: «Так мчалась юность бесполезная». И эта юность оборвалась под колесами поезда. Бессмысленная жизнь.

По мере того как мировоззрение Блока менялось, любовь для него из святого чувства превращалась в «горькую страсть». Женские лики приобретали новые черты: Стих «Унижение». Здесь образ трагичен. Речь идет о падшей женщине, но она не вызывает ни отвращения, ни презрения.

Есть черта, которая всегда позволяет отличить блоковских женщин - нереальность, туманность. Все женские образы у Блока связывает отношение автора. Он всегда пишет о женщинах трепетно, с оттенком преклонения. Исключение - Катька из поэмы «Двенадцать». Поэт всегда оставался верен своей Прекрасной Даме, ее черты, пусть измененные до неузнаваемости, сквозят во всех «женских ликах» у Блока.

Поэма Блока «Двенадцать» в современном истолковании.

Поэма подала раскол в русской интеллигенции, кто-то из поэтов перестал здороваться с Блоком. Сложное истолкование.

Композиция поэмы - кольцевая. Блок ненавидел буржуа, в поэме буржуа, – символы старого мира.

Написанная в январе 1918 г. поэма «Двенадцать» завершала духовный и творческий путь Блока. В ней нашли отражение главные для его творчества темы: народ, революция, интеллигенция, судьбы России. Революция предстала в поэме не только явлением российской истории, но и явлением космическим. В земной стихии, в бурях и взрывах революции отразились высшие космические «страсти».

Образом Христа Блок хотел придать поэме широкое философски-этическое звучание. Октябрь обозначил переход не только России, но и всего человечества к новой эре. Подчеркивая грандиозный смысл этого исторического сдвига, Блок и вводит образ-символ Христа. Этим образом он как бы соединял прошлое, настоящее и будущее. В Христе поэт видел образ того, кто больше других знал о социальном неравенстве людей и кто благословил их на историческое движение против этого неравенства.

«Революционный шаг» красногвардейцев как бы указывал путь к освобождению не только России, но и всего человечества, хотя понимание красногвардейцами свободы на данном этапе стихийно («Свобода, свобода, ЭХ, без креста!»). Однако именно они несут миру «благую весть» о возрождении человека. В этом пафос поэмы и значение образа Христа в ее эпилоге.

Февральскую революцию Блок воспринял вначале с надеждой. Но вскоре, уловив антинародность всего кадетского, с неприязнью пишет об активизации антиреволюционных сил. Понимание мировой масштабности события и выразилось в его поэме «Двенадцать».

После Октября Блок сразу стал на сторону советской власти, народа. Этот подъем духа, радостное напряжение достигло высшей точки в то время, когда писались поэма «Двенадцать» (январь 1918 г). Поэт был убежден в закономерности гибели старого мира и наступившего возмездия, в том, что революция духовно освободит человека.

По мысли Блока, «дух музыки» воплотился в народной революции в России. И это есть победное восстание стихии против старого мира, сроки которого пришли к концу.

Первые поэтические опыты Блока говорят о его кровной связи с русской лирикой и о важности для него европейской поэтической традиции. Восприятие мира юным Блоком определялось в основном романтическими воздействиями. Уже в раннем творчестве видна самобытность Блока: яркий лиризм, склонность к максималистски обостренному мироощущению, неопределенная, но глубокая вера в высокие цели Поэзии. Своеобразно и отношение к литературным традициям; культура прошлых веков для него — интимно близкая, живая, сегодняшняя. Он может посвящать стихи Баратынскому. Для его юношеской лирики характерны обилие цитат из Платона и Библии, Шекспира, Некрасова и Бодлера. В При всей несомненной связи «Стихов о Прекрасной Даме» с мировой и русской лирикой цикл этот — не только ярко оригинальное, но и — для отечественной традиции — почти уникальное произведение. Личный поэтический опыт Блока перекликался с общим путем развития русского искусства. В предреволюционные годы оно переживало подъем романтических настроений. Романтические настроения своеобразно преломились в «Стихах о Прекрасной Даме».

Ключом к истолкованию впечатлений для автора этого цикла явилась поэзия Владимира Соловьева, овладевшая всем его существом. Через лирику Соловьева Блок усваивает идеи «двоемирия» — противопоставление земли» и «неба, материального и духовного. Эта антитеза претворяется в блоковском творчестве двояко. Иногда она подразумевает, что земной мир — это только вторичные, лишенные самостоятельной ценности и бытия тени. Иногда же антитеза «материя — дух» помогает истолковать «земное» как неизбежный и имеющий собственную значимость этап становления мирового духа. В последнем случае естественно прославление земной жизни, природы, страсти.

Ярче всего близость Блока к соловьевской традиции явлена через связь его поэтического идеала с важнейшим и для философии, и для поэзии Соловьева образом Души мира. Душа мира — женственная по природе духовная субстанция. К Душе мира как вожделенному идеалу обращены и вся земная природа, и каждый человек в отдельности. Платоновско-соловьевскому мистицизму цикла соответствует символизм художественного мышления Блока. Непосредственные лирические переживания, эпизоды личной биографии, разнообразные впечатления поэта, широко отраженные в «Стихах о Прекрасной Даме», —одновременно знаки предельно обобщенных процессов, складывающихся в своей совокупности в мистико-философский миф. Стихи цикла принципиально многоплановы. Это произведения интимной, пейзажной, реже философской лирики. Но в той степени, в какой изображаемое причастно к глубинным пластам содержания, сюжет, описания, лексика —вся образная система цикла представляет цепь символов. Ни один из этих планов не существует отдельно: каждый из них как бы «просвечивает» сквозь другие в любой детали повествования. Соловьев декларировал идею многозначности образа. Блок одним из первых русских поэтов выразил ее самой структурой своих образов-символов и всего цикла-мифа.

«Стихи о Прекрасной Даме» представляют повествование о тайнах мироустройства и становлении мира. Основная антитеза «небесного» и «земного» и чаяния грядущего «синтеза этих двух начал воплощаются в цикле в сложных отношениях Прекрасной Дамы (духовного начала бытия) и лирического героя, «я» — существа земного, живущего среди «народов шумных», но устремленного душой в высь — к Той, которая «течет в ряду иных светил». Высокая любовь лирического героя - это любовь-преклонение, брезжит робкая надежда на грядущее счастье.

Любовь воплощена в мотиве Встречи лирического героя и Дамы. История Встречи, долженствующей преобразить мир и героя, уничтожить власть времени, создать царство божие на земле — таков лирический сюжет цикла. Весенние надежды первых стихотворений сменяются то разочарованием и ревностью к таинственным двойникам, то все более нетерпеливым и страстным ожиданием земной любви, то не менее знаменательной боязнью Встречи. Преображения мира и «я» в цикле так и не происходит. Воплотившись, Дама, как и боялся поэт, оказывается «иной»: безликой инфернальной, а не небесной, и Встреча становится псевдовстречей. Поэт не хочет оставаться «старым» романтиком, влюбленным в далекую от жизни мечту. Он продолжает ждать не грезы, а земного воплощения идеала. Поэтическим итогом «Стихов о Прекрасной Даме» оказываются одновременно и трагические сомнения в реальности мистического идеала, и верность светлым юношеским надеждам на будущую полноту любви и счастья, на грядущее обновление мира.

Новый этап творчества Блока связан с годами первой русской революции. В это время выходит сборник «Стихи о Прекрасной Даме» (1904), создаются стихотворения, позже вошедшие в книги «Нечаянная Радость» (1907) и «Снежная маска» (1907), трилогия лирических драм («Балаганчик», «Король на площади», «Незнакомка» — 1906). Имя Блока приобретает известность.

В 1903–1906 гг. Блок чаще и чаще обращается к социальной поэзии. Он уходит из мира лирической отъединенности туда, где живут и страдают многие. Содержанием его произведений становится повседневность. Блок выделяет мир людей, унижаемых бедностью и несправедливостью. В стихотворении «Фабрика» (1903) тема народного страдания выходит на первый план. Теперь мир оказывается разделенным на тех, кто, скрытый за желтыми окнами, принуждает людей «согнуть измученные спины», и на нищий народ. Звучат интонации сочувствия «нищим». В стихотворениях «Последний день», «Обман» социальная тема поворачивается еще одной стороной — рассказом об унижении и гибели женщины в жестоком мире буржуазного города. В них женское начало выступает не как «высокое», небесное, а как «падшее» на «горестную землю» и на земле страдающее. Высокий идеал Блока отныне становится неотделимым от реальности, современности.

Для Блока характерно представление, что народная революция — это победа новых людей и что в прекрасном мире будущего нет места его лирическому герою и людям, близким ему по социально-психологическому складу. Гражданская лирика была важным шагом в осмыслении мира художником, новое восприятие отразилось не только в стихотворениях с революционной темой, но и на изменении общей позиции.

Дух революционной эпохи Блок ощутил прежде всего как антидогматический. Не случайно именно в 1903–1906 гг. поэт отдаляется от мистицизма Соловьева. Изменяется представление о сущности мира. Поэтическое царство Прекрасной Дамы ощущалось Блоком как вечное и «недвижное» в основах: меняются лишь суетливые дела мирские, а Душа Мира — «в глубинах несмутима». Новый поэтический символ, характеризующий глубинную природу бытия, — «стихия» — возникает в тесной связи с настроениями и взглядами других русских символистов, прежде всего со взглядами Иванова. Стихия воспринимается Блоком с 1904 г. как начало движения, разрушения и созидания, неизменное лишь в своей бесконечной изменчивости. Мотивы стихийности русской жизни, русской революции широко распространены в русской литературе начала XX в. У символистов речь шла о той же «стихийности», о раскрепощении «природных» сил человека в грандиозном революционном порыве. Если контрасты в «Стихах о Прекрасной Даме» укладывались в платоновскую идею «двоемирия» и составляли в целом царство высокой гармонии, то теперь жизнь предстает как дисгармония, как сложное явление, как мир множества людей, событий.

В период «Нечаянной Радости» резко и неожиданно меняется общий облик лирики Блока. Здесь большое место занимают стихотворения о городе, о природе, где нет ни образа лирического героя, ни мотивов любви. Полностью меняется характер лирического переживания: вместо рыцарского поклонения Даме — земная страсть к «многим», к «незнакомке», встреченной в мире большого города. Новый облик любовной темы вызван многими причинами: общемировоззренческими , социальными (рост интереса к городской жизни, к «низам» города).

Появляются характерные черты импрессионистической поэтики. Обилие метафор, оксюморонов, полемическое соотнесение образов «Нечаянной Радости» с образами «Стихов о Прекрасной Даме».

Блок — поэт, потрясенно воспринимавший мир. Поэт создает в эти годы такие яркие циклы, как «На поле Куликовом» (1908).

Цикл «На поле Куликовом» — высшее поэтическое достижение поэта 1907–1908 гг. Пронзительное чувство родины соседствует здесь с лирическим историзмом, способностью увидеть в прошлом России свое, интимно близкое — сегодняшнее и вечное. Для блоковского художественного метода этих и дальнейших лет примечательны и попытки преодолеть символизм, и глубинная связь с основами символистского видения мира.

В своих раздумьях о судьбах Родины Блок обращается к облику старой России, издавна характеризуемой как Россия нищая и униженная. Такой видится она и Блоку. В то же время стихи о России пронизывает ощущение современности как эпохи близких великих перемен. Недалек день новой Куликовской битвы, день поражения и гибели врага. Победа над врагами, угнетающими Русь, мыслится как итог великого «боя».

После многих лет поисков нового поэтического идеала, высокого, и в то же время общезначимого, Блок находит и воплощает его в образе Родины — «светлой жены». С приходом к теме России поэзия Блока обретает широкое звучание.

Стремление вырваться из узких рамок «лирики» вызывает обращение к драме и публицистике, ставящее вопросы о путях личности и истории, о родине, о тайно готовящейся борьбе за грядущую свободу и счастье.

Новый — с весны 1909 г. — поворот в творчестве Блока наступает с кажущейся неожиданностью. Внешним толчком стали тяжелые переживания, связанные со смертью (на восьмой день после рождения) усыновленного Блоком ребенка. Весной 1909 г. Блок уезжает в Италию. Эта поездка вызвала появление цикла «Итальянских стихов» — яркого выражения настроений нового трехлетия. Щемящие ноты тоски сливаются с мыслями о современной европейской цивилизации как давно мертвом мире.

Вместе с тем отношение к миру у Блока и сейчас противоречиво. Новым символом, отражающим восприятие мировой субстанции, становится «Дух музыки». Это — ключевой символ зрелого блоковского творчества, родственный универсальным символам «Душа мира» и «стихия» и вместе с тем глубоко от них отличный. Образ этот восходит к немецким романтикам, Шопенгауэру, Ницше и Вагнеру, связываясь с представлением о мире как эстетическом феномене, об интуитивно-творческом постижении мира и о музыке как высшем искусстве.

В 1910-е гг. почти одновременно создаются стихотворения различного эмоционального пафоса. Темные, страшные стороны действительности обрисованы в циклах «Страшный мир» (1909–1916) и «Возмездие» (1908–1913). «Страшный мир» — это царство тьмы, зла, социальной несправедливости, где «богатый зол и рад», а бедный «вновь унижен» — обречен на гибель.

Человек, живущий в страшном мире, сам становится игрушкой в руках темных сил. Блок рисует современную ему городскую действительность, униженных обитателей земного ада, тех «демонов» и живых мертвецов, в которых силы зла воплотились наиболее явно. Но страшный мир —изображение состояния души героя с ее предчувствием гибели, с ее духовной опустошенностью и смертельной усталостью.

Блоковские пейзажи связаны с демократическим представлением о природном мире как о высокой нравственной норме. Черты прекрасной, подлинной жизни раскрываются во многих произведениях циклов «Кармен» (1914; посвящен известной артистке Дельмас).

Специфика художественного мышления Блока наиболее выразительно проявилась в поэме «Возмездие», задуманной после его поездки в 1909 г. на похороны отца в Варшаву. Поэма автобиографична и в то же время широка по своим обобщениям. В ней прослежена судьба дворянской семьи (в которой легко угадывается история «бекетовского дома») в связи с русской жизнью конца XIX — начала XX в. Но творческая задача поэта не ограничилась типизацией жизни одной семьи. Глубинный замысел поэмы, полной революционных предчувствий, состоял в выявлении истории гуманистической культуры в России, ее расцвета, упадка и гибели. Благородный, но отгороженный от жизни мир интеллигентной семьи, связанной с традициями либерализма, постепенно разрушается демонами — носителями индивидуалистического сознания: Отцом (в котором легко узнать А. Л. Блока) и Сыном (чей прототип — сам поэт). Сильные лишь ядом отрицания, Отец и Сын смалываются мировой средой, опускаются и гибнут. Однако в задуманном Блоком финале «последний первенец» рода, рожденный польской крестьянкой, становится носителем нового, народного и революционного сознания и вершит «возмездие» жизни, искалечившей поколения людей. Диалектическая природа мира проявляется в истории как постоянное движение и «мужественный» поединок личности и среды. Старая культура сменяется новой, но жизнь остается, всегда подвижная и вечная.

Блок широко воссоздает исторический фон жизни героев, обращаясь к традициям реалистической, пушкинской поэмы. Однако общая концепция и структура образов расходятся с этой традицией. Каждая эпоха — этап в становлении космически универсального «духа музыки». Поэтому история, быт, с одной стороны, и культура, характеры героев с другой, не связаны причинно-следственной связью. Это параллельные, «глубинно родственные друг другу выявления универсальной причины — «единого музыкального напора» времени.

В поэме «Соловьиный сад» (1915) Блок вновь возвращается к одному из важнейших для него теперь вопросов — о нравственном долге личности. Герой поэмы бросает тяжелый труд, жизнь бедняка обездоленного и, следуя сладостному призыву, уходит в мир красоты, любви и счастья. Счастье «соловьиного сада» — это не высокая мечта, а реальная, воплощенная земная страсть. Но «соловьиный сад» сходен с «раем» лирики 1900–1902 гг. в другом: здесь тоже живут только двое, здесь счастливы только они, и их одинокое счастье не может изменить судеб мира. Поэтому сама возможность высокого счастья оборачивается обвинением «саду» и его обитателям; они не имеют права на уединенное счастье посреди огромного мира, где столько горя. Герой совершает второй побег — из «соловьиного сада» назад, к суровому труду и бедности. Но и временная измена долгу не прощается: беглец не находит своего прежнего дома. Теперь он — одинокий отщепенец.

Художественный метод Блока весьма выразительно проявился в его итоговой работе — в подготовке к печати в издательстве «Мусагет» «Собрания стихотворений». Поэт осмысляет свою лирику как единое произведение, как трилогию, посвященную «одному кругу чувств и мыслей», которому он «был предан в течение первых двенадцати лет сознательной жизни». В первый том этой «трилогии» включена лирика 1898–1904 гг. (основное место в нем занимают «Стихи о Прекрасной Даме»); во второй входят стихотворения 1904–1908 гг., а в третий — произведения конца 1900 — начала 1910-х гг. Основным мотивом, связующим разрозненные произведения, является «идея пути», осмысление поэтом собственного развития, собственной эволюции.

Круг чувств и мыслей, отраженных в «трилогии», говорит о ее многоаспектности. Это основные этапы творческого и жизненного пути Блока. В то же время трилогию можно рассматривать в плане становления мировоззрения поэта: в ней отражены и увлечение идеями Соловьева, и миф о потерянном и возвращенном рае, и раздумья о будущем как возвращении на новых началах к этим первоосновам.

Поэзия первого тома повествует о начале духовного становления героев. Это прекрасное царство юности, мир первой любви, идеализированного восприятия окружающего. Но неумолимая сила всеобщего движения разрушает первозданную гармонию. Второй том посвящен изображению «низвержения» героев с вершин одинокого счастья в «страшный мир» действительности. Идея трагической вины сменяется в «трилогии» важным для творчества Блока мотивом осознанного, мужественно-волевого выбора пути. В «третьем томе» герой предстает и в героическом, и в жертвенном облике. Но в восприятии поэта переход от настоящего к будущему связан с иным героем — воином, борцом «за святое дело». Образ этот играет особенно важную роль в «трилогии».

1910-е гг., когда Блок обратился к глубоко личной и одновременно традиционной теме русской поэзии — Родине, к ее судьбе и судьбе художника, неразрывно с ней связанного, — эти годы сделали Блока первым поэтом России.

Поэма «Двенадцать» разрушала догмы не только уходящей жизни, но и догмы старого искусства. Пронизанная порывом разрушения «всего», , сжигающих «старый мир», эта поэма революционна и по духу, и по своей художественной структуре. Оттого так велико было ее воздействие не только на поэзию, но и на прозу 1920-х гг.

Черное и белое, старое и новое, застоявшееся и связанное с народной стихией — таков поэтический мир «Двенадцати», не признающий середин. Воспринятая в таком аспекте действительность изображена может быть либо в тонах беспощадной сатиры, либо высоко героически. Именно на таком контрасте построена экспозиция поэмы: противопоставление сатиры на представителей старого мира в первой главе и апофеоза двенадцати красногвардейцев — во второй. Принцип контраста — ведущий принцип блоковской поэмы в целом. Красногвардейцы — не только дети народной стихии: они причастны и космическим стихиям «мирового пожара», и вихрям, снегам и бурям революции. Они и появляются из бури, как бы сливаясь с ней. Гуляет ветер, порхает снег. Идут двенадцать человек.

Лирическое начало в поэме нарочито скрыто, растворено в сложном изображении стихий. А стихия живет и выявляется то как анархическая свобода, то в яркой импульсивности чувств патрульного отряда и одного из его членов Петрухи. Революционная стихия отражена и в понимании красногвардейцами своего долга –Как пошли наши ребята В красной гвардии служить —Буйну голову сложить!— и в предчувствии конечных целей и путей революции, и в державном шаге героев, устремленных вдаль, описанием которого завершается поэма.

Противопоставленность двух миров — сущность сюжета «Двенадцати». Герои-красногвардейцы исполнены настроений борьбы за новый мир и революционного возмездия уходящей старой России. Но мир революции, борьбы сложен, героичен, во многом трагичен. Желая отомстить изменнику Ванюхе, ушедшему из красной гвардии в «солдаты», красногвардейцы по ошибке убивают его любовницу — веселую толстоморденькую Катьку, которую страстно любит их товарищ Петруха. Праздничное дыхание веселой бури перемежается горестными признаниями Петрухи. Соединение настроений радости и глубокой тоски в поэме закономерно. Пути истории противоречивы, революция всегда несет новое и неожиданное; легко калечит в своем водовороте достойного; она часто выносит на сушу невредимыми недостойных. Подлинное принятие «бури» — это ее принятие, несмотря на гримасы «святой злобы». Петруха и его товарищи идут именно таким путем. В суровых утешениях друзей Петруха обретает силы идти «в даль». Конечные цели «бури» не ясны Блоку. Символом высоты и святости революции в финале поэмы оказывается Христос, ведущий двенадцать «апостолов» -красногвардейцев. Конечно, это не Христос «непротивления злу», не Христос официальной церкви, а «сжигающий Христос» народных восстаний.

«Предчувствую тебя». Эпиграф: И тяжкий сон житейского сознанья Ты отряхнешь, тоскуя и любя (Вл.Соловьев).

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне — и ясен нестерпимо,

И молча жду,— тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,

Сменив в конце привычные черты.

О, как паду — и горестно, и низко,

Не одолев смертельные мечты!

Как ясен горизонт! И лучезарность близко.

Но страшно мне: изменишь облик Ты

«Мы встречались с тобой на закате»

Мы встречались с тобой на закате.

Ты веслом рассекала залив.

Я любил твое белое платье,

Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи.

Впереди - на песчаной косе

Загорались вечерние свечи.

Кто-то думал о бледной красе.

Приближений, сближений, сгораний -

Не приемлет лазурная тишь...

Мы встречались в вечернем тумане,

Где у берега рябь и камыш.

Ни тоски, ни любви, ни обиды,

Всё померкло, прошло, отошло..

Белый стан, голоса панихиды

И твое золотое весло.

«Вхожу я в темные храмы»

Вхожу я в темные храмы,

Совершаю бедный обряд.

Там жду я Прекрасной Дамы

В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны

Дрожу от скрипа дверей.

А в лицо мне глядит, озаренный,

Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам

Величавой Вечной Жены!

Высоко бегут по карнизам

Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,

Как отрадны Твои черты!

Мне не слышны ни вздохи, ни речи,

Но я верю: Милая - Ты.

«Осенняя воля» июль 1905

Выхожу я в путь, открытый взорам,

Ветер гнет упругие кусты,

Битый камень лег по косогорам,

Желтой глины скудные пласты.

Разгулялась осень в мокрых долах,

Обнажила кладбища земли,

Но густых рябин в проезжих селах

Красный цвет зареет издали.

Вот оно, мое веселье, пляшет

И звенит, звенит, в кустах пропав!

И вдали, вдали призывно машет

Твой узорный, твой цветной рукав.

Кто взманил меня на путь знакомый,

Усмехнулся мне в окно тюрьмы?

Или — каменным путем влекомый

Нищий, распевающий псалмы?

Нет, иду я в путь никем не званый,

И земля да будет мне легка!

Буду слушать голос Руси пьяной,

Отдыхать под крышей кабака.

Запою ли про свою удачу,

Как я молодость сгубил в хмелю...

Над печалью нив твоих заплачу,

Твой простор навеки полюблю...

Много нас — свободных, юных, статных —

Умирает, не любя...

Приюти ты в далях необъятных!

Как и жить и плакать без тебя!

«Девушка пела в церковном хоре»

Девушка пела в церковном хоре

О всех усталых в чужом краю,

О всех кораблях, ушедших в море,

О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,

И луч сиял на белом плече,

И каждый из мрака смотрел и слушал,

Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,

Что в тихой заводи все корабли,

Что на чужбине усталые люди

Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,

И только высоко, у Царских Врат,

Причастный Тайнам,- плакал ребенок

О том, что никто не придет назад.

«Снежное вино»

И вновь, сверкнув из чаши винной,

Ты поселила в сердце страх

Своей улыбкою невинной

В тяжелозмейных волосах.

Я опрокинут в темных струях

И вновь вдыхаю, не любя,

Забытый сон о поцелуях,

О снежных вьюгах вкруг тебя.

И ты смеешься дивным смехом,

Змеишься в чаше золотой,

И над твоим собольим мехом

Гуляет ветер голубой.

И как, глядясь в живые струи,

Не увидать себя в венце?

Твои не вспомнить поцелуи

На запрокинутом лице?

«Не надо»

Не надо кораблей из дали,

Над мысом почивает мрак.

На снежносинем покрывале

Читаю твой условный знак.

Твой голос слышен сквозь метели,

И звезды сыплют снежный прах.

Ладьи ночные пролетели,

Ныряя в ледяных струях.

И нет моей завидней доли -

В снегах забвенья догореть,

И на прибрежном снежном поле

Под звонкой вьюгой умереть.

Не разгадать живого мрака,

Которым стан твой окружен.

И не понять земного знака,

Чтоб не нарушить снежный сон.

«Обреченный»

Тайно сердце просит гибели.

Сердце легкое, скользи..

Вот меня из жизни вывели

Снежным серебром стези...

Как над тою дальнейпрорубью

Тихий пар струит вода,

Так своею тихой поступью

Ты свела меня сюда.

Завела, сковала взорами

И рукою обняла,

И холодными призорами

Белой смерти предала...

И в какой иной обители

Мне влачиться суждено,

Если сердце хочет гибели,

Тайно просится на дно?

«В дюнах» 1907

Я не люблю пустого словаря

Любовных слов и жалких выражений:

"Ты мой", "Люблю", "Навеки твой".

Я рабства не люблю. Свободным взором

Красивой женщине смотрю в глаза

И говорю: "Сегодня ночь. Но завтра -

Сияющий и новый день. Приди.

Бери меня, торжественная страсть.

А завтра я уйду - и запою".

Моя душа проста. Соленый ветер

Морей и смольный дух сосны

Ее питал. И в ней - всё те же знаки,

Что на моем обветренном лице.

И я прекрасен - нищей красотою

Зыбучих дюн и северных морей.

Так думал я, блуждая по границе

Финляндии, вникая в темный говор

Небритых и зеленоглазых финнов.

Стояла тишина. И у платформы

Готовый поезд разводил пары.

И русская таможенная стража

Лениво отдыхала на песчаном

Обрыве, где кончалось полотно.

Так открывалась новая страна -

И русский бесприютный храм глядел

В чужую, незнакомую страну.

Так думал я. И вот она пришла

И встала на откосе. Были рыжи

Ее глаза от солнца и песка.

И волосы, смолистые как сосны,

В отливах синих падали на плечи.

Скрестила свой звериный взгляд

С моим звериным взглядом. Засмеялась

Высоким смехом. Бросила в меня

Пучок травы и золотую горсть

Песку. Потом - вскочила

И, прыгая, помчалась под откос...

Я гнал ее далёко. Исцарапал

Лицо о хвои, окровавил руки

И платье изорвал. Кричал и гнал

Ее, как зверя, вновь кричал и звал,

И страстный голос был - как звуки рога.

Она же оставляла легкий след

В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,

Когда их заплела ночная синь.

И я лежу, от бега задыхаясь,

Один, в песке. В пылающих глазах

Еще бежит она - и вся хохочет:

Хохочут волосы, хохочут ноги,

Хохочет платье, вздутое от бега...

Лежу и думаю: "Сегодня ночь

И завтра ночь. Я не уйду отсюда,

Пока не затравлю ее, как зверя,

И голосом, зовущим, как рога,

Не прегражу ей путь. И не скажу:

"Моя! Моя!" - И пусть она мне крикнет:

"Твоя! Твоя!"

«Тропами тайными, ночными»

Тропами тайными, ночными,

При свете траурной зари,

Придут замученные ими,

Над ними встанут упыри.

Овеют призраки ночные

Их помышленья и дела,

И загниют еще живые

Их слишком сытые тела.

Их корабли в пучине водной

Не сыщут ржавых якорей,

И не успеть дочесть отходной

Тебе, пузатый иерей!

Довольных сытое обличье,

Сокройся в темные гроба!

Так нам велит времен величье

И розоперстая судьба!

Гроба, наполненные гнилью,

Свободный, сбрось с могучих плеч!

Всё, всё - да станет легкой пылью

Под солнцем, не уставшим жечь!

«Осенняя любовь» цикл

Когда в листве сырой и ржавой

Рябины заалеет гроздь, -

Когда палач рукой костлявой

Вобьет в ладонь последний гвоздь, -

Когда над рябью рек свинцовой,

В сырой и серой высоте,

Пред ликом родины суровой

Я закачаюсь на кресте, -

Тогда - просторно и далеко

Смотрю сквозь кровь предсмертных слез,

И вижу: по реке широкой

Ко мне плывет в челне Христос.

В глазах - такие же надежды,

И то же рубище на нем.

И жалко смотрит из одежды

Ладонь, пробитая гвоздем.

Христос! Родной простор печален!

Изнемогаю на кресте!

И челн твой - будет ли причален

К моей распятой высоте?

И вот уже ветром разбиты, убиты

Кусты облетелой ракиты.

И прахом дорожным

Угрюмая старость легла на ланитах.

Но в темных орбитах

Взглянули, сверкнули глаза невозможным...

И радость, и слава -

Всё в этом сияньи бездонном,

И дальном.

Но смятые травы

Печальны,

И листья крутятся в лесу обнаженном...

И снится, и снится, и снится:

Бывалое солнце!

Тебя мне всё жальче и жальче...

О, глупое сердце,

Смеющийся мальчик,

Когда перестанешь ты биться?

Под ветром холодные плечи

Твои обнимать так отрадно:

Ты думаешь - нежная ласка,

Я знаю - восторг мятежа!

И теплятся очи, как свечи

Ночные, и слушаю жадно -

Шевелится страшная сказка,

И звездная дышит межа...

О, в этот сияющий вечер

Ты будешь всё так же прекрасна,

И, верная темному раю,

Ты будешь мне светлой звездой!

Я знаю, что холоден ветер,

Я верю, что осень бесстрастна!

Но в темном плаще не узнают,

Что ты пировала со мной!..

И мчимся в осенние дали,

И слушаем дальние трубы,

И мерим ночные дороги,

Холодные выси мои...

Часы торжества миновали -

Мои опьяненные губы

Целуют в предсмертной тревоге

Холодные губы твои.

«О весна без конца и без краю» 1907

О, весна без конца и без краю

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь!Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,

И удача, тебе мой привет!

В заколдованной области плача,

В тайне смеха - позорного нет!

Принимаю бессонные споры,

Утро в завесах темных окна,

Чтоб мои воспаленные взоры

Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!

И колодцы земных городов!

Осветленный простор поднебесий

И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога -

С буйным ветром в змеиных кудрях,

С неразгаданным именем бога

На холодных и сжатых губах...

Перед этой враждующей встречей

Никогда я не брошу щита...

Никогда не откроешь ты плечи.

Но над нами - хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю,

Ненавидя, кляня и любя:

За мученья, за гибель - я знаю

Все равно: принимаю тебя!

«Май жестокий с белыми ночами» (Вл. Пясту)

Май жестокий с белыми ночами!

Вечный стук в ворота: выходи!

Голубая дымка за плечами,

Неизвестность, гибель впереди!

Женщины с безумными очами,

С вечно смятой розой на груди!-

Пробудись! Пронзи меня мечами,

От страстей моих освободи!

Хорошо в лугу широком кругом

В хороводе пламенном пройти,

Пить вино, смеяться с милым другом

И венки узорные плести,

Раздарить цветы чужим подругам,

Страстью, грустью, счастьем изойти,-

Но достойней за тяжелым плугом

В свежих росах поутру идти!

На поле Куликовом» цикл 1908

Река раскинулась. Течет, грустит лениво

И моет берега.

Над скудной глиной желтого обрыва

В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли

Нам ясен долгий путь!

Наш путь - стрелой татарской древней воли

Пронзил нам грудь.

Наш путь - степной, наш путь - в тоске безбрежной -

В твоей тоске, о, Русь!

И даже мглы - ночной и зарубежной -

Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами

Степную даль.

В степном дыму блеснет святое знамя

И ханской сабли сталь...

И вечный бой! Покой нам только снится

Сквозь кровь и пыль...

Летит, летит степная кобылица

И мнет ковыль...

И нет конца! Мелькают версты, кручи...

Останови!

Идут, идут испуганные тучи,

Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!

Плачь, сердце, плачь...

Покоя нет! Степная кобылица

Несется вскачь!

Мы, сам-друг, над степью в полночь стали:

Не вернуться, не взглянуть назад.

За Непрядвой лебеди кричали,

И опять, опять они кричат...

На пути - горючий белый камень.

За рекой - поганая орда.

Светлый стяг над нашими полками

Не взыграет больше никогда.

И, к земле склонившись головою,

Говорит мне друг: "Остри свой меч,

Чтоб недаром биться с татарвою,

За святое дело мертвым лечь!"

Я - не первый воин, не последний,

Долго будет родина больна.

Помяни ж за раннею обедней

Мила друга, светлая жена!

В ночь, когда Мамай залег с ордою

Степи и мосты,

В темном поле были мы с Тобою,-

Разве знала Ты?

Перед Доном темным и зловещим,

Средь ночных полей,

Слышал я Твой голос сердцем вещим

В криках лебедей.

С полуночи тучей возносилась

Княжеская рать,

И вдали, вдали о стремя билась,

Голосила мать.

И, чертя круги, ночные птицы

Реяли вдали.

А над Русью тихие зарницы

Князя стерегли.

Орлий клёкот над татарским станом

Угрожал бедой,

А Непрядва убралась туманом,

Что княжна фатой.

И с туманом над Непрядвой спящей,

Прямо на меня

Ты сошла, в одежде свет струящей,

Не спугнув коня.

Серебром волны блеснула другу

На стальном мече,

Освежила пыльную кольчугу

На моем плече.

И когда, наутро, тучей черной

Двинулась орда,

Был в щите Твой лик нерукотворный

Светел навсегда.

Опять с вековою тоскою

Пригнулись к земле ковыли.

Опять за туманной рекою

Ты кличешь меня издали...

Умчались, пропали без вести

Степных кобылиц табуны,

Развязаны дикие страсти

Под игом ущербной луны.

И я с вековою тоскою,

Как волк под ущербной луной,

Не знаю, что делать с собою,

Куда мне лететь за тобой!

Я слушаю рокоты сечи

И трубные крики татар,

Я вижу над Русью далече

Широкий и тихий пожар.

Объятый тоскою могучей,

Я рыщу на белом коне...

Встречаются вольные тучи

Во мглистой ночной вышине.

Вздымаются светлые мысли

В растерзанном сердце моем,

И падают светлые мысли,

Сожженные темным огнем...

"Явись, мое дивное диво!

Быть светлым меня научи!"

Вздымается конская грива...

За ветром взывают мечи...

Опять над полем Куликовым

Взошла и расточилась мгла,

И, словно облаком суровым,

Грядущий день заволокла.

За тишиною непробудной,

За разливающейся мглой

Не слышно грома битвы чудной,

Не видно молньи боевой.

Но узнаю тебя, начало

Высоких и мятежных дней!

Над вражьим станом, как бывало,

И плеск и трубы лебедей.

Не может сердце жить покоем,

Недаром тучи собрались.

Доспех тяжел, как перед боем.

Теперь твой час настал.- Молись

«Поэты» 1908

За городом вырос пустынный квартал

На почве болотной и зыбкой.

Там жили поэты,- и каждый встречал

Другого надменной улыбкой.

Напрасно и день светозарный вставал

Над этим печальным болотом;

Его обитатель свой день посвящал

Вину и усердным работам.

Когда напивались, то в дружбе клялись,

Болтали цинично и прямо.

Под утро их рвало. Потом, запершись,

Работали тупо и рьяно.

Потом вылезали из будок, как псы,

Смотрели, как море горело.

И золотом каждой прохожей косы

Пленялись со знанием дела.

Разнежась, мечтали о веке златом,

Ругали издателей дружно.

И плакали горько над малым цветком,

Над маленькой тучкой жемчужной...

Так жили поэты. Читатель и друг!

Ты думаешь, может быть,- хуже

Твоих ежедневных бессильных потуг,

Твоей обывательской лужи?

Нет, милый читатель, мой критик слепой!

По крайности, есть у поэта

И косы, и тучки, и век золотой,

Тебе ж недоступно все это!..

Ты будешь доволен собой и женой,

Своей конституцией куцой,

А вот у поэта - всемирный запой,

И мало ему конституций!

Пускай я умру под забором, как пес,

Пусть жизнь меня в землю втоптала,-

Я верю: то бог меня снегом занес,

То вьюга меня целовала!

«Россия»

Опять, как в годы золотые,

Три стертых треплются шлеи,

И вязнут спицы росписные

В расхлябанные колеи...

Россия, нищая Россия,

Мне избы серые твои,

Твои мне песни ветровые,-

Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею

И крест свой бережно несу...

Какому хочешь чародею

Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет,-

Не пропадешь, не сгинешь ты,

И лишь забота затуманит

Твои прекрасные черты...

Ну что ж? Одно заботой боле -

Одной слезой река шумней

А ты все та же - лес, да поле,

Да плат узорный до бровей...

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснет в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка,

Когда звенит тоской острожной

Глухая песня ямщика!..

«Я пригвожден к трактирной стойке»

Я пригвожден к трактирной стойке.

Я пьян давно. Мне всё - равно.

Вон счастие мое - на тройке

В сребристый дым унесено...

Летит на тройке, потонуло

В снегу времен, в дали веков...

И только душу захлестнуло

Сребристой мглой из-под подков...

В глухую темень искры мечет,

От искр всю ночь, всю ночь светло...

Бубенчик под дугой лепечет

О том, что счастие прошло...

И только сбруя золотая

Всю ночь видна... Всю ночь слышна...

А ты, душа... душа глухая...

Пьяным пьяна... пьяным пьяна...

«О доблестях, подвигах, славе»

О доблестях, о подвигах, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.

Я бросил в ночь заветное кольцо.

Ты отдала свою судьбу другому,

И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем...

Вино и страсть терзали жизнь мою...

И вспомнил я тебя пред аналоем,

И звал тебя, как молодость свою...

Я звал тебя, но ты не оглянулась,

Я слезы лил, но ты не снизошла.

Ты в синий плащ печально завернулась,

В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне

Ты, милая, ты, нежная, нашла...

Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,

В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе,

Все миновалось, молодость прошла!

Твое лицо в его простой оправе

Своей рукой убрал я со стола.

«Ночь, улица, фонарь, аптека»

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века -

Все будет так. Исхода нет.

Умрешь - начнешь опять сначала

И повторится все, как встарь:

Ночь, ледяная рябь канала,

Аптека, улица, фонарь.

«На островах» 1909

Вновь оснежённые колонны,

Елагин мост и два огня.

И голос женщины влюбленный.

И хруст песка и храп коня.

Две тени, слитых в поцелуе,

Летят у полости саней.

Но не таясь и не ревнуя,

Я с этой новой - с пленной - с ней.

Да, есть печальная услада

В том, что любовь пройдет, как снег.

О, разве, разве клясться надо

В старинной верности навек?

Нет, я не первую ласкаю

И в строгой четкости моей

Уже в покорность не играю

И царств не требую у ней.

Нет, с постоянством геометра

Я числю каждый раз без слов

Мосты, часовню, резкость ветра,

Безлюдность низких островов.

Я чту обряд: легко заправить

Медвежью полость на лету,

И, тонкий стан обняв, лукавить,

И мчаться в снег и темноту.

И помнить узкие ботинки,

Влюбляясь в хладные меха...

Ведь грудь моя на поединке

Не встретит шпаги жениха...

Ведь со свечой в тревоге давней

Ее не ждет у двери мать...

Ведь бедный муж за плотной ставней

Ее не станет ревновать...

Чем ночь прошедшая сияла,

Чем настоящая зовет,

Всё только - продолженье бала,

Из света в сумрак переход...

«В ресторане»

Никогда не забуду (он был, или не был,

Этот вечер): пожаром зари

Сожжено и раздвинуто бледное небо,

И на жёлтой заре - фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.

Где-то пели смычки о любви.

Я послал тебе чёрную розу в бокале

Золотого, как нёбо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко

Взор надменный и отдал поклон.

Обратясь к кавалеру, намеренно резко

Ты сказала: "И этот влюблён".

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,

Исступлённо запели смычки...

Но была ты со мной всем презрением юным,

Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,

Ты прошла, словно сон мой легка...

И вздохнули духи, задремали ресницы,

Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала

И, бросая, кричала: "Лови!.."

А монисто бренчало, цыганка плясала

И визжала заре о любви.

«На железной дороге» 1910

Под насыпью, во рву некошенном,

Лежит и смотрит, как живая,

В цветном платке, на косы брошенном,

Красивая и молодая.

Бывало, шла походкой чинною

На шум и свист за ближним лесом.

Всю обойдя платформу длинную,

Ждала, волнуясь, под навесом.

Три ярких глаза набегающих -

Нежней румянец, круче локон:

Быть может, кто из проезжающих

Посмотрит пристальней из окон...

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие;

В зеленых плакали и пели.

Вставали сонные за стеклами

И обводили ровным взглядом

Платформу, сад с кустами блеклыми,

Ее, жандарма с нею рядом...

Лишь раз гусар, рукой небрежною

Облокотясь на бархат алый,

Скользнул по ней улыбкой нежною,

Скользнул - и поезд в даль умчало.

Так мчалась юность бесполезная,

В пустых мечтах изнемогая...

Тоска дорожная, железная

Свистела, сердце разрывая...

Да что - давно уж сердце вынуто!

Так много отдано поклонов,

Так много жадных взоров кинуто

В пустынные глаза вагонов...

Не подходите к ней с вопросами,

Вам все равно, а ей - довольно:

Любовью, грязью иль колесами

Она раздавлена - все больно.

«Миры летят. Года летят»

Миры летят. Года летят. Пустая

Вселенная глядит в нас мраком глаз.

А ты, душа, усталая, глухая,

О счастии твердишь, — который раз?

Что́ счастие? Вечерние прохлады

В темнеющем саду, в лесной глуши?

Иль мрачные, порочные услады

Вина, страстей, погибели души?

Что́ счастие? Короткий миг и тесный,

Забвенье, сон и отдых от забот…

Очнешься — вновь безумный, неизвестный

И за́ сердце хватающий полёт…

Вздохнул, глядишь — опасность миновала…

Но в этот самый миг — опять толчок!

Запущенный куда-то, как попало,

Летит, жужжит, торопится волчок!

И, уцепясь за край скользящий, острый,

И слушая всегда жужжащий звон, —

Не сходим ли с ума мы в смене пёстрой

Придуманных причин, пространств, времен?..

Когда ж конец? Назойливому звуку

Не станет сил без отдыха внимать…

Как страшно всё! Как дико! — Дай мне руку,

Товарищ, друг! Забудемся опять

«К Музе»

Есть в напевах твоих сокровенных

Роковая о гибели весть.

Есть проклятье заветов священных,

Поругание счастия есть.

И такая влекущая сила,

Что готов я твердить за молвой,

Будто ангелов ты низводила,

Соблазняя своей красотой...

И когда ты смеешься над верой,

Над тобой загорается вдруг

Тот неяркий, пурпурово-серый

И когда-то мной виденный круг.

Зла, добра ли? - Ты вся - не отсюда.

Мудрено про тебя говорят:

Для иных ты - и Муза, и чудо.

Для меня ты - мученье и ад.

Я не знаю, зачем на рассвете,

В час, когда уже не было сил,

Не погиб я, но лик твой заметил

И твоих утешений просил?

Я хотел, чтоб мы были врагами,

Так за что ж подарила мне ты

Луг с цветами и твердь со звездами -

Всё проклятье своей красоты?

И коварнее северной ночи,

И хмельней золотого аи,

И любови цыганской короче

Были страшные ласки твои...

И была роковая отрада

В попираньи заветных святынь,

И безумная сердцу услада -

Эта горькая страсть, как полынь!

«Художник» 1913

В жаркое лето и в зиму метельную,

В дни ваших свадеб, торжеств, похорон,

Жду, чтоб спугнул мою скуку смертельную

Легкий, доселе не слышанный звон.

Вот он - возник. И с холодным вниманием

Жду, чтоб понять, закрепить и убить.

И перед зорким моим ожиданием

Тянет он еле приметную нить.

Длятся часы, мировое несущие.

Ширятся звуки, движенье и свет.

Прошлое страстно глядится в грядущее.

Нет настоящего. Жалкого - нет.

И, наконец, у предела зачатия

Новой души, неизведанных сил,-

Душу сражает, как громом, проклятие:

Творческий разум осилил - убил.

И замыкаю я в клетку холодную

Легкую, добрую птицу свободную,

Птицу, хотевшую смерть унести,

Птицу, летевшую душу спасти.

Вот моя клетка - стальная, тяжелая,

Как золотая, в вечернем огне.

Вот моя птица, когда-то веселая,

Обруч качает, поет на окне.

Крылья подрезаны, песни заучены.

Любите вы под окном постоять?

Песни вам нравятся. Я же, измученный,

Нового жду - и скучаю опять.

«Земное сердце остынет вновь»

Земное сердце стынет вновь,

Но стужу я встречаю грудью.

Храню я к людям на безлюдьи

Неразделенную любовь.

Но за любовью - зреет гнев,

Растет презренье и желанье

Читать в глазах мужей и дев

Печать забвенья иль избранья.

Пускай зовут: Забудь, поэт!

Вернись в красивые уюты!

Нет! Лучше сгинуть в стуже лютой!

Уюта - нет. Покоя - нет.

«В огне и холоде тревог» 1914

В огне и холоде тревог -

Так жизнь пройдет. Запомним оба,

Что встретиться судил нам бог

В час искупительный - у гроба.

Я верю: новый век взойдет

Средь всех несчастных поколений.

Недаром славит каждый род

Смертельно оскорбленный гений.

И все, как он, оскорблены

В своих сердцах, в своих певучих.

И всем - священный меч войны

Сверкает в неизбежных тучах.

Пусть день далек - у нас всё те ж

Заветы юношам и девам:

Презренье созревает гневом,

А зрелость гнева - есть мятеж.

Разыгрывайте жизнь, как фант.

Сердца поэтов чутко внемлют,

В их беспокойстве - воли дремлют;

Так точно - черный бриллиант

Спит сном неведомым и странным,

В очарованьи бездыханном,

Среди глубоких недр, - пока

В горах не запоет кирка.

«Русь» 1906

Ты и во сне необычайна.

Твоей одежды не коснусь.

Дремлю — и за дремотой тайна,

И в тайне — ты почиешь, Русь.

Русь, опоясана реками

И дебрями окружена,

С болотами и журавлями,

И с мутным взором колдуна,

Где разноликие народы

Из края в край, из дола в дол

Ведут ночные хороводы

Под заревом горящих сел.

Где ведуны с ворожеями

Чаруют злаки на полях

И ведьмы тешатся с чертями

В дорожных снеговых столбах.

Где буйно заметает вьюга

До крыши — утлое жилье,

И девушка на злого друга

Под снегом точит лезвее.

Где все пути и все распутья

Живой клюкой измождены,

И вихрь, свистящий в голых прутьях,

Поет преданья старины...

Так — я узнал в моей дремоте

Страны родимой нищету,

И в лоскутах ее лохмотий

Души скрываю наготу.

Тропу печальную, ночную

Я до погоста протоптал,

И там, на кладбище ночуя,

Подолгу песни распевал.

И сам не понял, не измерил,

Кому я песни посвятил,

В какого бога страстно верил,

Какую девушку любил.

Живую душу укачала,

Русь, на своих просторах ты,

И вот — она не запятнала

Первоначальной чистоты.

Дремлю — и за дремотой тайна,

И в тайне почивает Русь.

Она и в снах необычайна,

Ее одежды не коснусь.

«Грешить бесстыдно, непробудно»

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И, с головой от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в божий храм.

Три раза поклониться долу,

Семь — осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь,

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне...

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне.

«Рожденные в года глухие»

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы - дети страшных лет России -

Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!

Безумья ль в вас, надежды ль весть?

От дней войны, от дней свободы -

Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота - то гул набата

Заставил заградить уста.

В сердцах, восторженных когда-то,

Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем

Взовьется с криком воронье,-

Те, кто достойней, Боже, Боже,

Да узрят царствие твое!

«Петроградское небо мутилось дождем» 1914

Петроградское небо мутилось дождем,

На войну уходил эшелон.

Без конца - взвод за взводом и штык за штыком

Наполнял за вагоном вагон.

В этом поезде тысячью жизней цвели

Боль разлуки, тревоги любви,

Сила, юность, надежда... В закатной дали

Были дымные тучи в крови.

И, садясь, запевали Варяга одни,

А другие - не в лад - Ермака,

И кричали ура, и шутили они,

И тихонько крестилась рука.

Вдруг под ветром взлетел опадающий лист,

Раскачнувшись, фонарь замигал,

И под черною тучей веселый горнист

Заиграл к отправленью сигнал.

И военною славой заплакал рожок,

Наполняя тревогой сердца.

Громыханье колес и охрипший свисток

Заглушило ура без конца.

Уж последние скрылись во мгле буфера,

И сошла тишина до утра,

А с дождливых полей всё неслось к нам ура,

В грозном клике звучало: пора!

Нет, нам не было грустно, нам не было жаль,

Несмотря на дождливую даль.

Это - ясная, твердая, верная сталь,

И нужна ли ей наша печаль?

Эта жалость - ее заглушает пожар,

Гром орудий и топот коней.

Грусть - ее застилает отравленный пар

С галицийских кровавых полей...

«Когда вы стоите на моем пути»

Когда вы стоите на моем пути,

Такая живая, такая красивая,

Но такая измученная,

Говорите все о печальном,

Думаете о смерти,

Никого не любите

И презираете свою красоту -

Что же? Разве я обижу вас?

О, нет! Ведь я не насильник,

Не обманщик и не гордец,

Хотя много знаю,

Слишком много думаю с детства

И слишком занят собой.

Ведь я - сочинитель,

Человек, называющий все по имени,

Отнимающий аромат у живого цветка.

Сколько ни говорите о печальном,

Сколько ни размышляйте о концах и началах,

Все же, я смею думать,

Что вам только пятнадцать лет.

И потому я хотел бы,

Чтобы вы влюбились в простого человека,

Который любит землю и небо

Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.

Право, я буду рад за вас,

Так как - только влюбленный

Имеет право на звание человека.

«Она пришла с мороза»

Она пришла с мороза,Раскрасневшаяся,

Наполнила комнату

Ароматом воздуха и духов,

Звонким голосом И совсем неуважительной к занятиям Болтовней.

Она немедленно уронила на пол

Толстый том художественного журнала,

И сейчас же стало казаться,

Что в моей большой комнате

Очень мало места.

Всё это было немножко досадно

И довольно нелепо.

Впрочем, она захотела,

Чтобы я читал ей вслух "Макбета".

Едва дойдя до пузырей земли, О которых я не могу говорить без волнения,

Я заметил, что она тоже волнуется

И внимательно смотрит в окно.

Оказалось, что большой пестрый кот

С трудом лепится по краю крыши,

Подстерегая целующихся голубей.

Я рассердился больше всего на то,

Что целовались не мы, а голуби,И что прошли времена Паоло и Франчески.

«Кармен» цикл 1914

Как океан меняет цвет,

Когда в нагромождённой туче

Вдруг полыхнёт мигнувший свет, -

Так сердце под грозой певучей

Меняет строй, боясь вздохнуть,

И кровь бросается в ланиты,

И слёзы счастья душат грудь

Перед явленьем Карменситы.

На небе - празелень, и месяца осколок

Омыт, в лазури спит, и ветер, чуть дыша,

Проходит, и весна, и лёд последний колок,

И в сонный входит вихрь смятенная душа...

Что месяца нежней, что зорь закатных выше?

Знай про себя, молчи, друзьям не говори:

В последнем этаже, там, под высокой крышей,

Окно, горящее не от одной зари...

Есть демон утра. Дымно-светел он,

Золотокудрый и счастливый.

Как небо, синь струящийся хитон,

Весь - перламутра переливы.

Но как ночною тьмой сквозит лазурь,

Так этот лик сквозит порой ужасным,

И золото кудрей - червонно-красным,

И голос - рокотом забытых бурь.

Бушует снежная весна.

Я отвожу глаза от книги...

О, страшный час, когда она,

Читая по руке Цуниги,

В глаза Хозе метнула взгляд!

Насмешкой засветились очи,

Блеснул зубов жемчужный ряд,

И я забыл все дни, все ночи,

И сердце захлестнула кровь,

Смывая память об отчизне...

А голос пел: Ценою жизни

Ты мне заплатишь за любовь!

Среди поклонников Кармен,

Спешащих пёстрою толпою,

Её зовущих за собою,

Один, как тень у серых стен

Ночной таверны Лиллас-Пастья,

Молчит и сумрачно глядит,

Не ждёт, не требует участья,

Когда же бубен зазвучит

И глухо зазвенят запястья, -

Он вспоминает дни весны,

Он средь бушующих созвучий

Глядит на стан её певучий

И видит творческие сны.

Сердитый взор бесцветных глаз.

Их гордый вызов, их презренье.

Всех линий - таянье и пенье.

Так я Вас встретил в первый раз.

В партере - ночь. Нельзя дышать.

Нагрудник чёрный близко, близко...

И бледное лицо... и прядь

Волос, спадающая низко...

О, не впервые странных встреч

Я испытал немую жуткость!

Но этих нервных рук и плеч

Почти пугающая чуткость...

В движеньях гордой головы

Прямые признаки досады...

(Так на людей из-за ограды

Угрюмо взглядывают львы).

А там, под круглой лампой, там

Уже замолкла сегидилья,

И злость, и ревность, что не к Вам

Идёт влюблённый Эскамильо,

Не Вы возьмётесь за тесьму,

Чтобы убавить свет ненужный,

И не блеснёт уж ряд жемчужный

Зубов - несчастному тому...

О, не глядеть, молчать - нет мочи,

Сказать - не надо и нельзя...

И вы уже (звездой средь ночи),

Скользящей поступью скользя,

Идёте - в поступи истома,

И песня Ваших нежных плеч

Уже до ужаса знакома,

И сердцу суждено беречь,

Как память об иной отчизне, -

Ваш образ, дорогой навек...

А там: Уйдём, уйдём от жизни,

Уйдём от этой грустной жизни!

Кричит погибший человек...

И март наносит мокрый снег.

Вербы - это весенняя таль,

И чего-то нам светлого жаль,

Значит - теплится где-то свеча,

И молитва моя горяча,

И целую тебя я в плеча.

Этот колос ячменный - поля,

И заливистый крик журавля,

Это значит - мне ждать у плетня

До заката горячего дня.

Значит - ты вспоминаешь меня.

Розы - страшен мне цвет этих роз,

Это - рыжая ночь твоих кос?

Это - музыка тайных измен?

Это - сердце в плену у Кармен?

Ты - как отзвук забытого гимна

В моей чёрной и дикой судьбе.

О, Кармен, мне печально и дивно,

Что приснился мне сон о тебе.

Вешний трепет, и лепет, и шелест,

Непробудные, дикие сны,

И твоя одичалая прелесть -

Как гитара, как бубен весны!

И проходишь ты в думах и грёзах,

Как царица блаженных времён,

С головой, утопающей в розах,

Погружённая в сказочный сон.

Спишь, змеёю склубясь прихотливой,

Спишь в дурмане и видишь во сне

Даль морскую и берег счастливый,

И мечту, недоступную мне.

Видишь день беззакатный и жгучий

И любимый, родимый свой край,

Синий, синий, певучий, певучий,

Неподвижно-блаженный, как рай.

В том раю тишина бездыханна,

Только в куще сплетённых ветвей

Дивный голос твой, низкий и странный,

Славит бурю цыганских страстей.

О да, любовь вольна, как птица,

Да, всё равно - я твой!

Да, всё равно мне будет сниться

Твой стан, твой огневой!

Да, в хищной силе рук прекрасных,

В очах, где грусть измен,

Весь бред моих страстей напрасных,

Моих ночей, Кармен!

Я буду петь тебя, я небу

Твой голос передам!

Как иерей свершу я требу

За твой огонь - звездам!

Ты встанешь бурною волною

В реке моих стихов,

И я с руки моей не смою,

Кармен, твоих духов...

И в тихий час ночной, как пламя,

Сверкнувшее на миг,

Блеснёт мне белыми зубами

Твой неотступный лик.

Да, я томлюсь надеждой сладкой,

Что ты, в чужой стране,

Что ты, когда-нибудь, украдкой

Помыслишь обо мне...

За бурей жизни, за тревогой,

За грустью всех измен, -

Пусть эта мысль предстанет строгой,

Простой и белой, как дорога,

Как дальний путь, Кармен!

Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь.

Так вот что так влекло сквозь бездну грустных лет,

Сквозь бездну дней пустых, чье бремя не избудешь.

Вот почему я - твой поклонник и поэт!

Здесь - страшная печать отверженности женской

За прелесть дивную - постичь её нет сил.

Там - дикий сплав миров, где часть души вселенской

Рыдает, исходя гармонией светил.

Вот - мой восторг, мой страх в тот вечер в тёмном зале!

Вот, бедная, зачем тревожусь за тебя!

Вот чьи глаза меня так странно провожали,

Ещё не угадав, не зная... не любя!

Сама себе закон - летишь, летишь ты мимо,

К созвездиям иным, не ведая орбит,

И этот мир тебе - лишь красный облак дыма,

Где что-то жжёт, поёт, тревожит и горит!

И в зареве его - твоя безумна младость...

Всё - музыка и свет: нет счастья, нет измен...

Мелодией одной звучат печаль и радость...

Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.

«Черная кровь» цикл (1909 – 1914)

В пол-оборота ты встала ко мне,

Грудь и рука твоя видится мне.

Мать запрещает тебе подходить,

Мне - искушенье тебя оскорбить!

Нет, опустил я напрасно глаза,

Дышит, преследует, близко - гроза...

Взор мой горит у тебя на щеке,

Трепет бежит по дрожащей руке...

Ширится круг твоего мне огня,

Ты, и не глядя, глядишь на мня!

Пеплом подернутый бурный костер -

Твой не глядящий, скользящий твой взор!

Нет! Не смирит эту черную кровь

Даже - свидание, даже - любовь!

Я гляжу на тебя. Каждый демон во мне

Притаился, глядит.

Каждый демон в тебе сторожит,

Притаясь в грозовой тишине...

И вздымается жадная грудь...

Этих демонов страшных вспугнуть?

Нет! Глаза отвратить, и не сметь, и не сметь

В эту страшную пропасть глядеть!

Даже имя твое мне презренно,

Но, когда ты сощуришь глаза,

Слышу, воет поток многопенный,

Из пустыни подходит гроза.

Глаз молчит, золотистый и карий,

Горла тонкие ищут персты...

Подойди. Подползи. Я ударю -

И, как кошка, ощеришься ты...

О, нет! Я не хочу, чтоб пали мы с тобой

В объятья страшные. Чтоб долго длились муки,

Когда - ни расплести сцепившиеся руки,

Ни разомкнуть уста - нельзя во тьме ночной!

Я слепнуть не хочу от молньи грозовой,

Ни слушать скрипок вой (неистовые звуки!),

Ни испытать прибой неизреченной скуки,

Зарывшись в пепел твой горящей головой!

Как первый человек, божественным сгорая,

Хочу вернуть навек на синий берег рая

Тебя, убив всю ложь и уничтожив яд...

Но ты меня зовешь! Твой ядовитый взгляд

Иной пророчит рай! - Я уступаю, зная,

Что твой змеиный рай - бездонной скуки ад.

Вновь у себя... Унижен, зол и рад.

Ночь, день ли там, в окне?

Вон месяц, как паяц, над кровлями громад

Гримасу корчит мне...

Дневное солнце - прочь, раскаяние - прочь!

Кто смеет мне помочь?

В опустошенный мозг ворвется только ночь,

Ворвется только ночь!

В пустую грудь один, один проникнет взгляд,

Вопьется жадный взгляд...

Всё отойдет навек, настанет никогда,

Когда ты крикнешь: Да!

Испугом схвачена, влекома

В водоворот...

Как эта комната знакома!

И всё навек пройдет?

И, в ужасе, несвязно шепчет...

И, скрыв лицо,

Пугливых рук свивает крепче

Певучее кольцо...

И утра первый луч звенящий

Сквозь желтых штор...

И чертит бог на теле спящей

Свой световой узор.

Ночь - как века, и томный трепет,

И страстный бред,

Уст о блаженно-странном лепет,

В окне - старинный, слабый свет.

Несбыточные уверенья,

Нет, не слова -

То, что теряет всё значенье,

Забрежжит бледный день едва...

Тогда - во взгляде глаз усталом -

Твоя в нем ложь!

Тогда мой рот извивом алым

На твой таинственно похож!

Я ее победил, наконец!

Я завлек ее в мой дворец!

Три свечи в бесконечной дали.

Мы в тяжелых коврах, в пыли.

И под смуглым огнем трех свеч

Смуглый бархат открытых плеч,

Буря спутанных кос, тусклый глаз,

На кольце - померкший алмаз,

И обугленный рот в крови

Еще просит пыток любви...

А в провале глухих окон

Смутный шелест многих знамен,

Звон, и трубы, и конский топ,

И качается тяжкий гроб.

- О, любимый, мы не одни!

О, несчастный, гаси огни!..

- Отгони непонятный страх -

Это кровь прошумела в ушах.

Близок вой похоронных труб,

Смутен вздох охладевших губ:

- Мой красавец, позор мой, бич...

Ночь бросает свой мглистый клич,

Гаснут свечи, глаза, слова...

- Ты мертва, наконец, мертва!

Знаю, выпил я кровь твою...

Я кладу тебя в гроб и пою, -

Мглистой ночью о нежной весне

Будет петь твоя кровь во мне!

Над лучшим созданием божьим

Изведал я силу презренья.

Я палкой ударил ее.

Поспешно оделась. Уходит.

Ушла. Оглянулась пугливо

На сизые окна мои.

И нет ее. В сизые окна

Вливается вечер ненастный,

А дальше, за мраком ненастья,

Горит заревая кайма.

Далекие, влажные долы

И близкое, бурное счастье!

Один я стою и внимаю

Тому, что мне скрипки поют.

Поют они дикие песни

О том, что свободным я стал!

О том, что на лучшую долю

Я низкую страсть променял!

«Как тяжело ходить среди людей» Эпиграф из Фета: «Там человек сгорел»

Как тяжело ходить среди людей

И притворятся непогибшим,

И об игре трагической страстей

Повествовать еще не жившим.

И, вглядываясь в свой ночной кошмар,

Строй находить в нестройном вихре чувства,

Чтобы по бледным заревам искусства

Узнали жизни гибельной пожар!

«Возмездие» (конец)

Когда ты загнан и забит

Людьми, заботой, иль тоскою;

Когда под гробовой доскою

Всё, что тебя пленяло, спит;

Когда по городской пустыне,

Отчаявшийся и больной,

Ты возвращаешься домой,

И тяжелит ресницы иней,

Тогда - остановись на миг

Послушать тишину ночную:

Постигнешь слухом жизнь иную,

Которой днем ты не постиг;

По-новому окинешь взглядом

Даль снежных улиц, дым костра,

Ночь, тихо ждущую утра

Над белым запушённым садом,

И небо - книгу между книг;

Найдешь в душе опустошенной

Вновь образ матери склоненный,

И в этот несравненный миг -

Узоры на стекле фонарном,

Мороз, оледенивший кровь,

Твоя холодная любовь -

Всё вспыхнет в сердце благодарном,

Ты всё благословишь тогда,

Поняв, что жизнь - безмерно боле,

Чем quantum satis** Бранда воли,

А мир - прекрасен, как всегда.