§3. Религиозная ситуация в Орде: традиционные -• верования, ислам и христианство

Особого упоминания требует и религиозная политика ханов Улуса Джучи. К моменту завоевания Срединной Евразии здесь сложилась слож­ная и неустойчивая конфессиональная ситуация. В Хорезме и в Средней Азии с VIII в. безраздельно господствовал ислам, проникший оттуда в Поволжье, где с X в. он стал государственной религией Булгарии. Ислам не только довольно быстро распространился здесь, но и сделался основ­ным стержнем ее культуры. Из этой самой северной точки своего рас­пространения мусульманство, благодаря активности булгар, быстро проникло к некоторым другим народам Волго-Уральского региона. На Руси уже с конца X в. внедрялось православное христианство, к XIII в. оттеснившее все другие верования на периферию народной культуры. Одновременно, на основе христианства в его воинствующей, «кресто­носной» ипостаси, шла выработка и идеологической доктрины Влади-миро-Суздальской Руси. Другим очагом христианства было побережье Крыма, где кроме греков, жили еще потомки готов. Здесь же обитали немногочисленные хазары-иудаисты, осколки некогда великого народа Хазарии. В предгорьях Кавказа был другой очаг христианства - алане-кие княжества. Между этими островками великих религий разливалось море языческих культов и верований. Многие племена, особенно стояв­шие на достаточно высокой ступени общественного развития, испыты­вали значительное влияние мировых религий и служили объектом борь­бы за внедрение своей государственной религии, как, например, восточнофинские племена Поволжья, которые были поделены на сферы влияния между Русью и Булгарией. Кыпчаки Причерноморья находи­лись под идеологическим влиянием Руси и частично, особенно правя­щая верхушка, уже приняли христианство, о чем говорят их имена, такие как Юрий Кончакович и другие. Кимаки и йемеки Заволжья и Приуралья явно склонялись к исламу. Мировые религии, однако, еще не

играли ведущей роли в верованиях указанных народов, основная масса кото­рых все еще стойко держалась своих племенных культов, позволявших сохранять их племенную общность и уклад жизни.

Эта картина была полностью изменена монгольским вторжением. В условиях разрушения старых государственных и племенных структур и создания империи Джучидов происходит сдвиг в религиозном созна­нии населения.

В эпоху формирования государственности и идеологии в империи Чингиз-хана, в среде монгольских ханов и их кланов из ближайшего ок­ружения, традиционно были распространены шаманизм и христиан­ство несторианского толка, например, у кереитов и найманов (Кычанов 1997: 192).

Верования различных тюрко -монгольских племен представляли со­бой вариации традиционной тюркской мифологии. Ядро их составляла вера во многие сверхъестественные силы, основу которых составляла вера в главное божество и его спутников - богов неба, Солнца, Луны и духов земли и воды, которые олицетворяли идолы ~ «онгоны» (Молов, 1998: 43-50). Скорее всего, их верования, как и религиозные воззрения других тюрко-монгольских кочевников Евразии во II тыс. н. э., испыты­вая влияние монотеистических религиозных систем, представляли синк­ретический комплекс верований, подобный тенгрианству тюрок. Об этом свидетельствует, в частности Иоанн де Плано Карпини, уделявший зна­чительное внимание вере татаро-монголов, занимаясь поисками следов христианского государства пресвитера Иоанна, который писал: «Они веруют в единого Бога, которого признают творцом всего видимого и невидимого, а также и признают его творцом как блаженства в этом мире, так и мучений, однако они не чтут его молитвами или похвалами, или каким-либо обрядом. Тем не менее у них есть какие-то идолы из войлока, сделанные по образу человеческому, и они ставят их с обеих сторон двери ставки и вкладывают в них нечто из войлока, сделанное наподобие сосцов, и признают их за охранителей стад, дарующих им обилие молока и приплод скота.... Других же идолов ... делают из шел­ковых тканей и очень чтут их. Некоторые ставят их на прекрасной закры­той повозке пред входом в ставку... Вышеуказанным идолам они при­носят прежде всего молоко всякого скота, и обыкновенного, и вьючно­го. И всякий раз, как они приступают к еде или питью, они прежде всего приносят им часть от кушаний и питья»» (Путешествие в восточные страны, 1957: 28-29). Сходные сведения о повседневной ритуальной практике и домашних обрядах монголов, свидетельствует также Марко

Поло, долгое время живший при дворе великого хана и императора ди­настии Юань. Он сообщал: «А вера у них (т.е. монголов -Д.И., И. И.) вот какая: есть у них бог, зовут они его Начигай и говорят, что тот бог зем­ной; бережет он их сынов и их скот да хлеб. Питают его и молятся ему много; у каждого он в доме. Выделывают его из войлока и сукна и дер­жат по своим домам; делают они еще жену того бога и сынов. Жену ставят по его левую сторону, а сынов перед ним; им также молятся. Во время еды возьмут да помажут жирным куском рот богу, жене и сынам, а сок выливают потом за домовую дверь и говорят, проделав это, что бог со своими поел, и начинают сами есть и пить» (Книга Марко Поло, 1990, 81).

Кроме чисто религиозных верований важную роль играла личность самого создателя империи Чингиз-хана и его законоустановлений. Не исключено, что при первых Чингизидах формировался своеобразный культ Чингиз-хана. Тот же Плано Карпини свидетельствует, что «татары» «делают идол для императора и с почетом ставят его на повозке перед ставкой, как мы видели при дворе настоящего императора, и приносят ему много даров. ... В полдень также они поклоняются ему как Богу и заставляют поклоняться некоторых знатных лиц, которые им подчине­ны» (Путешествие в восточные страны, 1957:29). То есть важным политическим аспектом этого культа были церемониальные обычаи, связанные с приемом послов и представителей покоренных народов ха­нами-чингизидами. Сведения об этом сохранились в источниках, кото­рые с разной степенью полноты описывали убийство при дворе Бату-хана черниговского князя Михаила Всеволодовича в 1246 г. Основу це­ремониала представляли очищающие обряды, когда человек должен был пройти между двух священных костров, а также поклониться изображе­нию Чингиз-хана (Путешествия в восточные страны...: 29; ПСРЛ, 11: 795, 806). К сожалению, нет сведений, что этот обычай сохранялся в Улусе Джучи позднее, но и этот факт весьма показателен. Он интересен также тем, что это единственный и достоверный факт убийства в Орде правителя завоеванного государства, совершенного за отказ поклонить­ся «закону отцов» Бату-хана (ПСРЛ т. II: 795). Следует отметить, что до этого Ярослав Всеволодович прошел этот обряд, а через два года после него даже Даниил Романович частично выполнил церемониальное очи­щение огнем. Они исполняли волю Бату-хана и выразили свою лояль­ность. Очевидно, жестокое убийство Михаила Черниговского было выз­вано в первую очередь сомнениями в его лояльности, усиленной, види­мо, интригами других князей (тех же Ярослава и Даниила, которым он

был прямым конкурентом за власть в Киеве) и непониманием важности для Бату-хана обрядовой стороны церемониала.

В целом же монгольские ханы проводили политику религиозной тер­пимости (закрепленной еще в «Йасе» Чингиз-хана). В этом смысле, оче­видно, прав был персидский историк Джувейни (XIII в.), который писал, что Бату-хан «не придерживался ни одной из религий и сект, равным об­разом не питал склонности к познанию бога (т.е. Аллаха. -И.Д., И.И.)». Такое положение, однако, не могло продолжаться достаточно долго.

Уже в период правления хана Бату и его ближайших потомков про­исходит яростная борьба за влияние на ханский престол между различ­ными группами знати, знаменем которых стало свое вероучение. Ожес­точенность столкновения объяснялась, в частности, тем, что часть Джу-чидов была несторианами. Есть основания полагать, что ими были жена Бату-хана Баракчин и их сын Сартак. Политически они ориентировались на единую Монгольскую империю и подчинение великому каану. Дру­гая часть знати во главе с Берке-ханом ставила своей целью отделение от Монголии и создание независимого государства. В своей политике се­паратизма эти круги ориентировались на ислам. После недолгой борь­бы сторонники хана Берке (1257-1266 гг.) одержали победу, положив на­чало активному распространению ислама в Улусе Джучи, особенно среди кыпчаков, уже прошедших в некоторых регионах этап ислам иза-ции. После завоевания, в результате слома их старой племенной струк­туры и расселения их между улусами новых правителей, прежние пле­менные культы утратили свою священность, а их мифология потеряла значение. В этих условиях в общественное сознание кыпчаков Восточ­ной Европы начинает внедряться новая религия — ислам.

Процесс этот был настолько необратимым, что его не смогло оста­новить даже временное возвращение к власти несториан и язычников (Менгу-Тимур, Тула-Буга, Туда-Менгу и Токта). В степях и городах Золо­той Орды с конца XIII в. все шире начинает распространяться мусуль­манство. Свидетельством тому служит сокращение числа языческих курганных могильников в Поволжье и Приуралье, появление и распро­странение исламских некрополей (Федоров-Давыдов 1966: 248).

Наконец, в начале XIV в. мусульманская община в городах и в войс­ке настолько усилилась, что смогла возвести на престол своего ставлен­ника — хана Узбека (1312-1342 гг.). Придя к власти, он, по данным ал-Бирзали, «умертвил большое количеств уйгуров -лам и волшебников и провозгласил исповедание ислама» (Тизенгаузен 1884:174). Именно с этого периода ислам становится поистине государственной религией и

стержнем имперской идеологии, мусульманское духовенство - важней­шим проводником религиозной политики, получая большие земельные наделы и вакуфы (Ое\Уееяе 1994: 90-142).

Тем самым в первой половине XIV в. в Улусе Джучи складывалась достаточно сложная идеологическая ситуация: ислам из рядовой, одной из нескольких конкурирующих, стал государственной религией. Мусуль­манство начало охватывать значительную часть населения страны, од­нако на первых порах формальное увеличение числа верующих отнюдь не привело к одномоментному глубокому проникновению ислама в общественное сознание и повсеместному установлению нового вероу­чения и шариатской правовой и обрядовой практики.

Парадокс заключался в том, что если раньше небольшие и компакт-ные мусульманские общины (особенно в регионах, где ислам не был рас­пространен в домонгольское время), имевшие устоявшиеся традиции, могли требовать более строгого следования обрядам и канонам веры, поскольку состояли из большой, но ограниченной группы населения, то после приобретения официального статуса поток прозелитов не мог не сделать эти нормы более гибкими и лабильными. Яркой чертой подобно­го развития духовной культуры населения Улуса Джучи стало., с одной стороны, появление значительного количества сочинений законоведоз и богословов (многие дошли до нас в упоминаниях и пересказах) и писате­лей, разрабатывавших сложные теологические и вероучитель ные про­блемы и сюжеты, а с другой —усилился поток новообращенных язычни­ков из самых разных этнических и социальных групп, далеких от этих про­блем. Неофиты из среды кыпчаков явно привнесли в золотоордынский ислам веру в силу магических обрядов, чародейство, многочисленных демонов, действующих в мире и традиционные способы охранения от них и т.д. Этот сложный период взаимодействия ислама с традиционными верованиями ярко иллюстрируют курганные могильники, располагавши­еся, в том числе, в окрестностях нижневолжских городов, где наряду с грунтовыми мусульманскими могильниками изучены многочисленные курганные захоронения, часто с костями или остовом коня и вещами (Фе­доров-Давыдов, 1966: 150 14 ел.). Однако наиболее интересными пред­ставляются подкурганные пофебения, как близ городских центров, так зл в степной части Заволжья и Южного Приуралья, в которых умершие поло­жены в соответствии с кыблой, могильная яма выложена сырцовой клад­кой (типа среднеазиатской полуподземной усыпальницы - саганы), часто без вещей (Федоров-Давыдов, 1966: 161 и ел.; Гарустович, Ракушин, Яминов, 1998: 262-267, 292-297, Табл. VII, XII).

Происходило становление не только ислама как государственной религии, но и выбор конкретной вероучительной практики и законоведческих канонов, а также выработка соотношения местных традиций и мусульманского права. Суда по всему в Улусе Джучи был воспринят суннизм в его ханафитском толке из Средней Азии. При этом, вопреки весьма расхожему мнению, исламские традиции из Булгарии, существо­вавшие в более ортодоксальной и милленаристской форме, чем в Хо­резме и Мавераннахре, не оказали определяющего влияния на вероис­поведание и ритуальную практику Золотой Орды, а позднее оказались размыты и нивелированы новыми традициями. Ханафитский мазхаб, а также в определенной степени, видимо, распространенный в золотоор-дынских городах, близкий к нему шафиитский, лояльно относ ившиеся к некоторым традициям и допускавшие в ряде случаев сохранение доис­ламских обычаев, идеально подходили для общества, находящегося в стадии внедрения ислама.

При этом хан Узбек и его ближайшие потомки внешне проявляли себя как строгие ревнители ислама. Это выражалось в изменении дип­ломатического этикета и практики, в появлении мусульманских фис­кальных терминов и мусульманского судопроизводства, которое осве­щалось авторитетом хана, а также в нетерпимости к иноверцам, которые с 1313 г. не допускались, судя по всему в государственные и админист-ративные ведомства Улуса Джучи. Отношения между Золотой Ордой и Египтом при правлении Узбека и его потомков продолжали оставаться дружественными и союзными. Стороны неоднократно обменивались посольствами. Был выработан даже определенный дипломатический этикет и формы обращения при переписке (Закиров, 1966: 98-143).

Ислам становится государственной религией и стержнем имперс­кой идеологии, мусульманское духовенство - важнейшим проводником религиозной политики, получая большие земельные наделы и вакфы (Ое№еезе, 1994: 90-142). В первой половине XIV в. в Золотой Орде складывается иерархическая структура удамы во главе с потомками Пророка - сейидами (сеидами), отражая статус ислама как государствен­ной религии. Привилегированное положение сейидов нашло отраже­ние в источниках, например, в сочинении «Шаджраат ал-атрак» (Родос­ловие тюрков) (середи на XV в.) после описания принятия ислама Узбе­ком, сообщается: «признак того иля, который с Узбек-ханом пришел с севера (арка) вместе со святым Сейид-Ата тот, что они мюриды Сейид-Ата, а у тех людей, которые не являются мюридами Сейид-Ата... (выясня­ется), что они пришли раньше или присоединились позже» (Тизенгвузен

1941:207). Итак, люди (очевидно, духовного звания) из «иля Узбека» (т.е. из Улуса Джучи) считались мюридами конкретного сейида, причис­лявшего себя к потомкам святого Ахмеда Йасави.

Золотоордынские сейиды (сеиды) были одним из основных элемен­тов мусульманского духовенства страны, имевшего сложную внутрен­нюю структуру. Об этом мы можем судить по целому ряду источников. Например, в ярлыке хана Узбека митрополиту Петру содержится обра­щение к «книжникам, уставодержательникам и учителям людским» (Гри­горьев 1842), а Ибн-Баттута писал, что султан Джанибек «собрал шей­хов, кадиев, правоведов, шерифов, факиров и устроил (им) большой пир» (Тизенгаузен 1884: 291). В ярлыках Токтамыша (1391/2 гг.) и Ти-мур-Кутлуга (1397/8 гг.) также упомянуты среди должностных лиц «кази-муфтии» и «шейх-машейхи» (шейхи над шейхами), а также «шейхи-су­фии» (Березин 1851:10-15; Федоров-Давыдов 1973: 126;Исхаков 1997: 72-73). Указанные духовные лица, несомненно, находились между со­бой в иерархической соподчиненности, хотя полностью их структура историками еще не установлена.

Однако, нельзя отрицать определенные различия в следовании неко­торым канонам мусульманского права со стороны различных слоев населения. Кочевая знать при всем показном внешнем благочестии явно позволяла себе некоторые послабления в ритуальной практике, напри­мер, это касалось, питья вина, погребения в одежде и с оружием. И это отнюдь не случайно. Главное для ханов было не вероисповедание татар­ских аристократических кланов - «опоры трона», а их лояльность власти роду Джучидов, личная преданность хану, вера в святость «дома Чингиз-хана» и его законоустановлений. Недаром эмиры в ответ на требова­ние хана Узбека принять ислам, ответили: «Ты ожидай от нас покорнос­ти и повиновения, а какое тебе дело до нашей веры и каким образом мы покинем закон и устав (Йасу) Чингиз-хана и перейдем в веру арабов» (Тизенгаузен 1941:141). Поэтому, хотя ислам и играл значительную роль при дворе ханов и служил идеологической санкцией на власть (наряду с законоустановлениями «Йасы» Чингиз-хана), в среде знати, особенно ко­чевой, мусульманство часто было внешней оболочкой, артикулирован­ной на обрядовой стороне жизни, прикрывавшей рыцарский комплекс чести, местные культы святых и суеверия (Ое№еезе 1994:231-319).

В районах, где господствовало христианство, положение было иным. Уже в годы правления Бату-хана православное духовенство получило определенные льготы. При хане Менгу-Тимуре эта политика получила дальнейшее развитие. От его администрации (около Т 267 г.)

митрополит Кирилл получил ярлык «об освобождении их от всякой дани и налогов, об уважении богослужения их, и об удержании татарских чиновников от обид им и утеснения». Формула его гласила: «сию грамоту, видяще и слышаще от попов и чернетцов, ни дани, ни иного чего не хотят ни возьмут баскаци, княжи писцы, коплужники, таможници, а возмуть ине по велицеи язе извиняться и умруть» (Памятники...: 467). По этому и другим подобным ярлыкам за оскорбление церквей и веры, уничтоже­ние церковного имущества полагалась смертная казнь. Ярлыки содержали и прямое обращение к русским князьям с призывом соблюдать эти привилегии церкви. Одновременно весьма широкие права были предоставлены христианам в самом Сарае. Уже при хане Берке в Сарае была образована Саранская православная епископия (1263 г.), способ­ствовавшая дальнейшему укреплению положения православного духо­венства в Золотой Орде и закреплению их привилегий (Сочнее 1993: 107-118). И после принятия ислама большей частью элиты Улуса Джучи православная церковь пользовалась громадным авторитетом;. Так, в • 1313г. митрополит Петр совершил специальную поездку в Орду и встре­тил почетный прием, добившись закрепления льгот духовенства (Рус­ское православие 1989: 72-76). Это, кстати, опровергает позднейшие церковные легенды о церкви, как организаторе борьбы против «татар­щины». Как раз наоборот, сильная ордынская власть являлась залогом дальнейшего процветания церкви. Недаром святыми в русском право­славии были названы тверские князья, подчинившиеся хану и встретив­шие свою смерть, не начав открытого сопротивления.

В целом же, несмотря на явное преобладание ислама, в Улусе Джу-чи в первой половине XIV в. сохранялась веротерпимость. В городах Поволжья наряду с мечетями строились и церкви, и синагоги, а у каж­дой конфессиональной группы населения были свои кладбища. В Сарае проживали многие народы - монголы, асы (аланы), кыпчаки, черкесы, русские, армяне и греки - «каждый народ живет на своем участке от­дельно», - пишет арабский путешественник Ибн-Баттута, добавляя, что там же в их кварталах располагаются их церкви (Тизенгаузен 1884: 306). И это не случайно. Создав великую империю, ханы Улуса Джучи стре­мились соединить всех своих подданных, какой бы веры они не придер­живались, в единую общность. Отсюда их стремление поставить все духовенство себе на службу, понимая, что именно от их политики будет исходить могущество трона Золотой Орды.

В единой империи Джучидов правители следили скорее за лояльно­стью своих подданных, а не за их верой. При том, что традиционным

обрядам при приеме послов или вассалов, а также при возведении на престол и во время других,, имеющих государственное значение, цере­мониях следовали строго и неукоснительно. Поэтому нередки были слу­чаи выдвижения на верховные посты в Орде несториан и даже язычни­ков. Веротерпимость была как бы всеобщей, а основной политической доктриной - своеобразной религией - стал «чинггаизм» •- вера в боже­ственность власти ханов из династии Чингиз-хана и публичное выраже­ние им покорности и лояльности. Лишь с середины XIV в. мусульмане, благодаря усилению влияния городской аристократии и военной знгта, вытесняют из сферы политики иноверцев. По мере же распада Улуса Джучи эти тенденции все больше выходят на поверхность, обнажая ре­лигиозные противоречия между ее моноконфессиональными областя­ми. И очень скоро от веротерпимости Орды не останется и следа, а ее части сойдутся в ожесточенных религиозных войнах, утверждая свою власть и свою веру.