2. Экономическая н социальная политика оккупантов н се оспсщснпс

нацистской пропагандой

Еще при подготовке нападения фашистской Германии на Советский Союз в ее высших руководящих структурах скрупулезно обосновывались планы осуществления экономической и социальной политики нацистов на предназна­ченных к захвату вермахтом советских территориях. Их главной целыо было получение на оккупированных территориях всего перечня необходимых для германской промышленности сырьевых и сельскохозяйственных ресурсов и различных видов продовольствия для немецкого населения. Поэтому нацист­ская пропаганда постоянно внушала немецкому народу острую необходимость и даже неизбежность похода на Восток во имя спасения нации, которая бук­вально задыхалась от нехватки «жизненного пространства», а также сырьевых и продовольственных ресурсов.

Средства массовой информации были полны публикациями, сообщениями и аналитическими выводами немецких политиков и ученых, в основе которых лежал тезис о выживании и последующем процветании Третьего рейха только за счет захвата и последующего хозяйственного «освоения» богатых восточных территорий. Тем самым пропагандистский аппарат Германии внушал немецко­му народу необходимость подготовки к войне и ожидания улучшения жизни только благодаря проведению агрессивных войн с соседними, в первую оче­редь, восточноевропейскими странами. Вопросами использования всех богатств на захваченных территориях СССР занимался Восточный штаб экономического руководства, который возглавлял Геринг и его заместитель статс-секретарь Кернер [1].

Восточный штаб разработал специальную программу эксплуатации окку­пированных советских земель известную как «Зеленая папка». В ней отмеча­лось, что на время ведения войны все экономические ресурсы, захваченные на оккупированных территориях, должны были полностью использоваться в инте­ресах немецкой армии и военной промышленности Германии. «Зеленая папка» предусматривала полную реквизицию на захваченных землях зерновых, мяс­

ных, молочных и других продовольственных запасов, а также нефти и нефте­продуктов, цветных металлов и других видов промышленного и сельскохозяй­ственного сырья, полуфабрикатов и готовой продукции.

Северный Кавказ и, прежде всего, Ставрополье и Кубань с их богатейши­ми сельскохозяйственными и сырьевыми ресурсами, занимали важное место в экономических планах руководства фашистской Германии. В августе 1942 г. немецкая армия захватила большую часть территорий Ставропольского и Крас­нодарского краев. Оккупационный режим через целую сеть своих местных ор­ганов управления, созданных в городах и сельской местности, приступил к изъятию всего перечня богатств, которые имелись в данном регионе. Вместе с тем, понимая, что без помощи местного населения выкачать эти ресурсы будет невозможно, фашисты стали осуществлять ряд мер, которые должны были по­казать жителям городов, станиц и сел лояльное отношение к ним со стороны оккупационной власти.

В решении этой сложной проблемы первостепенная роль принадлежала пропагандистскому аппарату, проводившему идеологическую обработку насе­ления. Следует отметить, что как раз накануне наступления немецких войск на Кавказ, т.е. весной 1942 г., гитлеровцами была разработана новая программа пропагандистского воздействия на население оккупированных территорий. По мнению Б.Н. Ковалева она предусматривала достижение сразу нескольких це­лей. Во-первых, внушить населению, что оно получит свободу только в случае победы немецкой армии. Во-вторых, резко активизировать рекламу высокого жизненного уровня населения в Германии с обещанием для народов СССР сделать их жизнь такой же зажиточной. В-третьих, предупредить население, что партизаны — это бандиты, которые продлевают войну и являются противни­ками мирного труда граждан. Следовательно, им под угрозой расстрела нельзя оказывать какую-либо помощь [2].

Перечень данных целей свидетельствует об изменении, по сравнению с на­чалом войны, направленности и содержательной части пропагандистской рабо­ты немецкого командования на оккупированных советских территориях. Если

раньше населению по замыслам гитлеровцев отводилась пассивная роль в осу­ществлении всех мероприятии оккупационных властей, то теперь налицо при­знание за ними более активной роли и места во всех планах фашистов. Такая лояльность и смена векторов в политике врага на захваченных землях объясня­ется провалом «молниеносной войны» и все более вырисовывавшейся и пугав­шей гитлеровское руководство перспективой ведения затяжной войны. Л без активной и деятельной помощи городского и сельского населения оккупиро­ванных территорий немецким властям о победоносном завершении войны го­ворить не приходилось. Поэтому по заданию руководства нацистской Германии уже в ходе Великой Отечественной войны пропагандистские службы выпусти­ли массовыми тиражами агитационно-пропагандистские брошюры, восхваляв­шие Гитлера и «германский социализм». Самыми распространенными были брошюры, имевшие следующие названия: «Адольф Гитлер и дети», «Адольф Гитлер и трудящиеся», «Кто такой Гитлер?», «Строительство новой жизни», «Социализм. Как Германия его осуществляет» [3].

Следовательно, оккупационные немецкие власти, претворявшие в жизнь экономическую и социальную политику рейха на Ставрополье и Кубани, с пер­вых же дней захвата этих территорий должны были решать двуединую задачу. С одной стороны, проводить широкомасштабные реквизиционные мероприятия в интересах вермахта и германского государства. А с другой стороны, не до­пускать нарастания недовольства местного населения такой грабительской по­литикой и, более того, добиться его лояльного отношения к новой, оккупаци­онной власти. Понятно, что в решении этой противоречивой по своей сути про­блемы главенствующая роль отводилась нацистскому пропагандистскому ап­парату, проводившему идеологическую обработку населения.

Наступление немецкой армии на Кавказ летом 1942 г. закончилось захва­том 13 городов в Ставропольском крае и 13 городов в Краснодарском крае [4]. С первых же дней существования оккупационного режима гитлеровское ко­мандование, опираясь на структуры и службы своего пропагандистского аппа­рата, приступило к осуществлению социально-экономических мероприятий в

занятых городах. Одним нз первых пропагандистских шагов новой власти стало широкое оповещение городских жителей о масштабах разрушений народно­хозяйственных объектов, проведенных отступавшими частями Красной Армии и сотрудниками НКВД. Особенно активно муссировалась информация о взры­вах и поджогах большевиками хлебозаводов, мясокомбинатов, электростанций, водопроводов и других, жизненно важных для мирного населения объектах. Тем самым подчеркивалась антинародная сущность сталинского режима, не только бросившего собственное население на произвол судьбы, но через унич­тожение указанных объектов обрекавшего его на голод, холод и вымирание. Для придания такому информационно-пропагандистскому материалу большей достоверности и с целью усиления впечатления от него на местное население немецкие оккупационные власти приводили точные цифры нанесенного выве­денным из строя объектам материального ущерба. Делалось это по горячим следам и поэтому, действительно, сильно влияло на умонастроения и морально­психологическое состояние горожан.

К примеру, в первом же номере и на первой странице оккупационной газе­ты «Кубань», выходившей в Краснодаре, была помещена подобная информа­ция. В заметке были изложены факты и приведены цифры выведенных из строя советскими саперами и чекистами предприятий: «1. Три электростанции - ущерб в 17 млн. рублей. 2. 4 завода тяжелой промышленности и нефтеперегон­ный завод - 56 млн. рублей. 3. 6 заводов и фабрик легкой промышленности - 45,8 млн. рублей. 4. 7 заводов пищевой промышленности - 315 млн. рублей и т.д.» [5].

Одновременно немецкое командование доводило до сведения жителей го­родов примеры героических действий отдельных граждан по спасению народ­нохозяйственных объектов от уничтожения их большевиками. Так, в Ставропо­ле главный механик городской мельницы Ф. Минаев помешал директору и со­труднику НКВД взорвать предприятие и уже на следующий день мельница была пущена в работу [6]. Похожий случай имел место также в Краснодаре,

где главный инженер мельничного завода №3 М. Мушенко спас от взрыва дан­ный объект и не дал сжечь на нем 1300 т зерна [7].

Оккупационными властями через средства массовой информации проводи­лась также хвалебная пропаганда, объектами которой были трудовые достиже­ния передовиков производства. Фашисты демонстративно награждали их, пока­зывая тем самым, что новая власть по достоинству оценивает тех людей, кото­рые добросовестно трудятся на своих рабочих местах. В одном из номеров га­зеты «Русская правда» сообщалось, что некто И. Аверин награждался 1000 руб­лей за усердие, проявленное при ремонте городского водопровода в Ставрополе [8].

С другой стороны, оккупанты нередко информировали городских жителей о нерадивых рабочих и служащих, нарушавших трудовую дисциплину или во­обще не выходивших на работу. Правда, наказания для них предусматривались, и об этом обязательно сообщалось в оккупационных газетах, довольно мягкие для режима военного времени. К примеру, в Пятигорске за прогулы бургомистр города в конце октября 1942 г. четырем жителям города определил в качестве наказания по две недели принудительных работ [9].

Значительное место в экономической политике оккупационных немецких властей занимали финансовые вопросы. При их решении основной упор пропа­гандистское ведомство немецкой армии сделало на свободном хождении совет­ского рубля наряду с введенной в денежное обращение оккупационной марки. Данный факт должен был показать городскому населению, что новая власть не намерена идти по пути запретов и изъятия советских денег из обращения, что она прислушивается к желанию граждан осуществлять торговые операции при­вычными для них деньгами. Вместе с тем, реализуя свои планы по выкачива­нию из оккупированных территорий всех ресурсов, и, создавая себе благопри­ятные для этого условия, фашисты приравняли одну оккупационную марку к 10 советским рублям, что ставило рубль в невыгодное положение. Таким образом, население на практике, как бы добровольно, должно было сделать выбор в

113

пользу марки и постепенно отказаться от рубля как ненадежной денежной еди­ницы.

Ценовая политика нацистов также имела в своей основе пропагандистскую направленность. Во-первых, оккупанты, захватив Ставрополье и Кубань, сразу же объявили о том, что заработная плата и цены на основные продукты и това­ры для населения должны быть не выше, чем они были до 22 июня 1941 г. Та­кое положение, в частности, содержалось в «Служебном указании» советника военного управления районным и городским начальникам об установлении «нового порядка» на Ставрополье от 19 сентября 1942 г. [10].

Что касается заработной платы, то, судя по архивным материалам, в том числе и трофейным, немецким оккупационным властям ее удалось поддержи­вать на уровне не ниже обещанного. В ряде случаев заработная плата для от­дельных категорий квалифицированных рабочих и чиновников административ­но-управленческого аппарата городского управления была даже повышена по сравнению с советским временем. Разумеется, о таких случаях нацистская про­паганда сразу же широко оповещала местное население.

В первые два месяца существования на Ставрополье и Кубани оккупацион­ного режима его пропагандистские службы регулярно информировали город­ских жителей об успехах новой власти по сдерживанию роста цен на рынках, в магазинах, лавках и т.д. Для наглядности и сравнения цен при Советской власти и «новом порядке» на страницах газет и на специальных витринах, которые ус­танавливались в самых людных местах, помещалась на этот счет соответст­вующая информация.

Однако после уборки богатого урожая на полях Ставрополья и Кубани и с наступлением осени, цены, несмотря на все усилия оккупационных властей сдержать их, стали быстро расти. Положение населения столь же быстро начи­нает ухудшаться. Как следствие этого - падение его доверия к оккупационным властям. В таком случае пропаганда оказывалась бессильной, т.к. городской обыватель на себе испытывал все негативные последствия роста цен. Агентура Управления НКВД по Ставропольскому краю, собиравшая информацию в заня­

том немцами Пятигорске, сообщала своему руководству: «На рынке немцами установлены цены на продукты питания: литр молока продавать по 50 копеек, мед - 4-5 руб. за килограмм, за пуд муки - 50 руб. В результате этого продукты с базара исчезли» [И]. Далее следовал вывод начальника УНКВД Ставрополь­ского края майор госбезопасности Панкова: «Установленная немцами рыночная такса имела политический смысл и была рассчитана на «авторитет» немецкого командования. Жителям объявили, что немецкое командование стремится улучшить экономическое положение граждан введением твердых рыночных цен, но спекулянты, якобы, вздувают эти цены» [12].

Еще более негативную оценку ценовой политике и торговым мероприятиям оккупационного режима давала разведывательная агентура Управления НКВД по Краснодарскому краю. В частности, в своем донесении от 12 сентября 1942 г., в котором характеризовалась экономическая ситуация в городе Краснодаре. Разведчики-чекисты подчеркивали: «Магазины в городе не работают. Рыноч­ные цены на продукты питания и предметы широкого потребления баснослов­ны. Например: мука - 900 рублей пуд, растительное масло - 90 рублей литр, яйца - 50 рублей десяток; мыло хозяйственное — 60 рублей кусок, туфли дам- ские-тысячу рублей пара и т.д. Хлеб населению не выдается...» [13].

Демонстрируя свою заботу о простых горожанах при проведении своей це­новой политики, пытаясь показать себя в его глазах поборниками справедливо­сти, оккупанты, тем не менее, вынуждены были эту самую справедливость на­рушать. Делалось это в тех случаях, когда германское командование различны­ми льготами и социальными благами приглашало население к сотрудничеству. В частности, по сравнению с основной массой населения в привилегированном положении находились все чиновники и обслуживающий персонал оккупаци­онных органов управления, а также сотрудники полиции. Они получали высо­кую и стабильную заработную плату, им полагались специальные продовольст­венные пайки, для них создавались закрытые ведомственные столовые. К при­меру, в столовой, обслуживавшей работников городской управы Краснодара, в ноябре 1942 г. килограмм мяса стоил 30 рублей. А администрации городской

115

больницы в это же время приходилось покупать на рынке мясо для больных пациентов по 50-60 рублей за килограмм [14].

Для укрепления «нового порядка» пропагандистские службы гитлеровской Германии активно афишировали среди местного населения все шаги оккупаци­онных властей при проведении социальной политики. Заметим, что в военное время социальная политика в интересах даже своих граждан для любого госу­дарства представляется серьезной проблемой. Уровень жизни мирного населе­ния во время войны, как правило, значительно снижается. Поэтому развитие социальных программ для граждан враждебного государства, часть территории которого подверглась оккупации, является фактом достаточно редким и может быть расценена двояко. Либо как не мнимое, а настоящее милосердие и чисто­сердечная готовность помочь несчастным людям, либо как специально подго­товленная заранее политика, рассчитанная на завоевание доверия со стороны населения с целью пресечения с его стороны каких-то враждебных актов по от­ношению к оккупантам, т.е. как некий временный пропагандистский трюк. На наш взгляд, именно второй вариант наиболее отчетливо проявился на захвачен­ных немецкими войсками территориях Ставрополья и Кубани. Разумеется, при этом германскому командованию приходилось делать реальные шаги в области социальной политики, чтобы не разочаровать городских жителей и не дать им усомниться в намерениях оккупационных властей. Добавим к этому, что свою роль сыграли здесь также традиции, правила и порядки, являвшиеся непремен­ным атрибутом социальной жизни самой Германии и позволившие ей достичь высоких результатов в этой сфере, более значительных, чем в СССР к началу 40-х годов.

Важной составной частью пропагандистской работы оккупационной власти была продуманная и целенаправленно реализуемая на практике жилищная по­литика. Несмотря на то, что значительная часть благоустроенного жилого фон­да в городах Ставрополья и Кубани отводилась для размещения различных ок­купационных структур и офицерского корпуса вермахта, у захватчиков было достаточно возможностей, чтобы продемонстрировать свою заботу и о населе­

нии. Прежде всего, подчеркнем, что пропагандистская работа в этой области социальной политики была направлена на критику органов Советской власти, которые, по утверждению оккупантов игнорировали нужды простого населе­ния. В оккупационной прессе подробно рассказывалось о том, как партийно­советская номенклатура и работники НКВД занимали лучшие дома со всеми удобствами, оставляя городским жителям квартиры и дома с минимумом удобств. Так, газета «Пятигорское эхо» 6 сентября 1942 г. сообщала своим чи­тателям, что городская управа, выполняя распоряжение немецкой оккупацион­ной власти, к 1 октября собиралась завершить регистрацию всего жилого фонда в городе-курорте с последующим предоставлением квартир гражданам, остро нуждавшихся в улучшении своих жилищных условий. При этом, газета, усили­вая пропагандистский эффект от данной акции, подчеркивала, что таким обра­зом шла ликвидация «квартирного голода», который был создан в недалеком прошлом советскими руководителями Пятигорска [15]. Выдавая себя за побор­ников справедливости, оккупационные власти широко афишировали свои шаги по предоставлению жилья бывшим узникам ГУЛАГа, гражданам, которые прошли через застенки НКВД. Аналогичная работа в пропагандистских целях проводилась в отношении тех владельцев квартир и частных домов, у которых Советская власть отобрала их после большевистской революции 1917 г.

Если говорить о тонкостях и приоритетах пропагандистской работы, выбо­рах специалистами оккупационных властей наиболее действенных аргументов, влияющих на население, то следует отметить эксплуатацию ими в полной мере такой составной части социальной политики, каким был вопрос о количестве и содержании налогообложения при Советской власти и при фашистском «новом порядке». При проведении параллелей в данном вопросе гитлеровцы имели до­вольно убедительные доказательства, наглядно свидетельствовавшие о пре­имуществах оккупационного режима. Количество различных налогов, введен­ных в СССР к началу Великой Отечественной войны, оккупационная газета «Прикумский вестник» определяла в 17 наименований. Приведя такую солид­ную цифру, газета делала важный вывод, который, действительно, с точки зре-

иия ведения пропагандистской работы, являлся очень убедительным аргумен­том: «В результате множества всевозможных налогов, трудящийся получал зарплату не более 50%, а иногда и менее...» [16].

Продолжением этой пропагандистской акции стало обнародование оккупа­ционными властями своих немногочисленных налогов, причем с упоминанием, что эти же налоги существовали в России до 1917 г. Но и они взимались с ме­стного населения с целым рядом льгот, отсрочек и уменьшенных тарифов. Скажем, в Краснодаре городская управа вообще не взимала налоги с сельскохо­зяйственной продукции, выращенной жителями на своих приусадебных участ­ках [17]. В то же время в ряде оккупированных городов Кубани для пополнения бюджета местные органы власти вводили такие необычные налоги, как налог на собак и кошек. Скажем, налог на собак колебался в размерах от 50 рублей на Кубани до 150 рублей на Ставрополье [18]. Советские пропагандистские служ­бы в своей работе с населением оккупированных фашистами районов Ставро­полья и Кубани использовали данный факт в качестве яркого показателя граби­тельской политики захватчиков, использовавших любые методы для выкачи­вания денег.

Многочисленные архивные материалы, прежде всего трофейные немецкие, свидетельствуют о функционировании на Ставрополье и Кубани в 1942-1943 гг. стабильно действовавшей системы здравоохранения. Причем, от первоначаль­ных планов отказать населению оккупированных советских территорий в ока­зании какой-либо медицинской помощи, немецкие власти постепенно пришли к выводу о необходимости развивать здесь систему здравоохранения. Так, бук­вально за два дня до начала битвы за Кавказ, 23 июля 1942 г., М. Борман по указанию Гитлера направил Л. Розенбергу письмо, содержавшее требования для оккупационных властей по обращению с жителями захваченных советских территорий. В нем говорилось: «... для ненемецкого населения в занятых вос­точных областях ни в коем случае не должно вводиться немецкое медицинское обслуживание. Не может быть и речи, например, о прививках и подобных про­филактических мерах для ненемецкого населения» [19].

Однако после вступления войск вермахта на Ставрополье и Кубань окку­пационные власти сразу же, с августа 1942 г., стали создавать систему здраво­охранения. Ее стали переводить на платную основу, не устраняя, впрочем, и бесплатное здравоохранение, являвшееся жизненно важным для малоимущих слоев городского населения. В связи с этим, и предоставление медицинских ус­луг, и их пропаганда проходили в средствах массовой информации по пути формирования и платной, и бесплатной медицины. В то же время незыблемым оставался запрет германского командования на лечение солдат и офицеров вермахта в больницах и поликлиниках для советских гражданских лиц. Они должны были обращаться за медицинской помощью только к немецким врачам. Данное дискриминационное положение негативно, конечно, влияло на степень доверия местного населения к оккупационным властям, снижало эффектив­ность нацистской пропаганды, прославлявшей «новый порядок».

В то же время, следует признать, что оказание медицинской помощи насе­лению было организовано с учетом его доходов и социального положения, т.е. достаточно гибко и продуманно. На Кубани, по свидетельству Е.Ф. Кринко: «Утвержденные тарифы учитывали заработок жителей. Для рабочих и служа­щих с зарплатой свыше 900 рублей, кустарей, торговцев и приезжих устанавли­вались более высокие цены. От оплаты освобождалось неимущее население, дети в детских консультациях, зарегистрированные на бирже труда безработ­ные, а также граждане, ... получившие травмы на производстве» [20]. На наш взгляд, такой дифференцированный подход к медицинскому обслуживанию на­селения в какой-то мере помогал оккупантам снизить отрицательное воздейст­вие введения платных услуг в области здравоохранения.

Более того, расходы на здравоохранение в городах Ставрополья и Кубани при оккупантах были не только примерно одинаковыми с такими же расходами при Советской власти, но в ряде случаев даже превышали их. К примеру, в го­роде Прикумске Ставропольского края городская управа направила на развитие здравоохранения на второе полугодие 1942 г. 131 тысячу рублей, в то время, как в 1941 г. горисполком ассигновал на эти цели всего 43,6 тысячи рублей, т.е.

в три раза меньше [21]. Необходимо подчеркнуть, что такие сравнения доволь­но часто встречались на страницах оккупационных газет. И это понятно, по­скольку пропагандистский эффект от подобных сопоставлений, свидетельство­вавших о преимуществах «нового порядка» над Советской властью, действи­тельно впечатлял.

Ряд авторов в своих исследованиях обращают внимание на еще два об­стоятельства, которые требовали от оккупационных властей пропагандировать мероприятия по охране здоровья местного населения. «Немцы панически боя­лись эпидемий и были кровно заинтересованы в их предотвращении. Они пре­красно понимали, что пораженные различными заразными болезнями жители городов - это прямая угроза и германским военнослужащим», - отмечает С.И. Линец [22]. В одном из «Служебных указаний» немецкого военного командо­вания от 19 сентября 1942 г., адресованного районным и городским начальни­кам, указывалось, что «... при возникновении заразных болезней немедленно сообщить ближайшей германской военной власти» [23]. А по мнению Е.И. Жу­равлева: «Разработанная немцами система здравоохранения должна была слу­жить сама по себе оккупационным фактором укрепления «нового порядка», предотвращая заболевания и поддерживая трудоспособность населения, инте­ресующего немцев только в качестве рабочей силы» [24]. Пропагандистская машина оккупационного режима, объясняя населению необходимость делать предохранительные прививки, конечно, пропагандировала эту меру как заботу гитлеровцев о его здоровье.

Согласно медицинским нормам, принятым в фашистской Германии, окку­пационные власти вводили на захваченных территориях Ставрополья и Кубани такие же правила для граждан, вступавших в брачный союз. Пропагандистские службы разработали в этих целях специальные инструкции, которые были строго обязательны для местных органов управления в исследуемом нами ре­гионе, в данном случае - в ЗАГСах. Конкретные положения на этот счет можно проиллюстрировать на примере инструкции о регистрации браков, утвержден­ной бургомистром города Ставрополя Кривохатским в сентябре 1942 г. В ней, в

частности, говорится: «Браки не регистрируются: а) когда один их брачующих- ся или оба являются душевнобольными или страдают болезнями или дефекта­ми, угрожающими жизни или здоровью другого супруга или будущих детей» [25]. В совокупности с другими мерами германских властей по охране здоровья населения на оккупированных территориях, данное требование было еще од­ним шагом, направленным на повышение степени его доверия к захватчикам.

Интересно отметить, что советская разведка, представляя своему командо­ванию самую различную информацию о положении на оккупированных терри­ториях Ставрополья и Кубани, о состоянии здравоохранения сообщала очень скупо. Акцентируя при этом внимание только на том, что «за лечение в боль­ницах гитлеровцами введена плата» [26].

О претензиях оккупационных немецких властей на долговременное пребы­вание фашистской армии на землях Ставрополья и Кубани говорит тот факт, что в своих планах они большое внимание уделяли вопросам развития системы образования. Для местного населения это был серьезный пропагандистский ар­гумент, свидетельствовавший о мирных намерениях оккупантов, их заинтере­сованности в добрых с ним отношениях. При становлении школьного образо­вания германское командование провело ряд необходимых, с его точки зрения, мероприятий. Прежде всего, из школ были удалены учителя и ученики - евреи по национальности. Изгонялись также преподаватели, являвшиеся членами ВКП(б). Весь учительский корпус перед началом занятий в гестапо и в местной полиции прошел тщательную проверку на лояльность по отношению к оккупа­ционной власти. Одновременно чиновники из пропагандистского ведомства пе­реработали все школьные программы, убрав из них весь фактический тексто­вый и иллюстративный материал, построенный на идеологии большевизма.

Правда, такая работа проводилась, как правило, в городах. В сельской ме­стности учителя зачастую продолжали учить детей по прежним программам. Так, А.Г. Гулькина, в период оккупации работавшая учительницей младших классов в станице Северской Краснодарского края, позже вспоминала: «... ус­тановленной немцами программы не было, работали по тем же учебникам. На

уроках никто не присутствовал, и никакой проверки со стороны отдела образо­вания не было, поэтому занятия с детьми проводила в чисто советском духе» [27].

Содержание учебного процесса в школах, работавших при существовании оккупационного режима, конечно, претерпело серьезные изменения. Пожалуй, главной из них была антибольшевистская и антисоветская направленность учебных программ, особенно в городах. Так, в Краснодаре городская управа создала 17 предметных комиссий, к работе которых были привлечены опытные учителя, а также преподаватели педагогического института [28]. Комиссии со­ставили единые для школ Кубани программы по всем предметам, из которых были удалены все упоминания об Октябрьской революции, Коммунистической партии, ее вождях и других основополагающих фактах советской истории. Ро­дителям и школьникам посредством новых учебников и учебных программ гитлеровские идеологи внушали недоверие к прежней Советской власти и ее политике и, соответственно, уважение к «новому порядку» и его нацистским ценностям.

Большое значение при проведении пропагандистской работы среди населе­ния германское командование придавало курсам немецкого языка, которые функционировали во многих городах Ставрополья и Кубани. По замыслу ок­купантов такие курсы должны были продемонстрировать тягу горожан к изуче­нию языка своих освободителей от большевистского ига. Поэтому все подгото­вительные работы в этом направлении, а также практическая деятельность кур­сов по изучению немецкого языка широко освещались в оккупационной прессе. К примеру, газета «Пятигорская правда» в номере за 11 октября 1942 г. сооб­щала об успехах городской управы и немецких властей по набору граждан, изъявивших желание изучить немецкий язык на специальных курсах. Судя по содержанию этой заметки, работа, действительно, проводилась с размахом. «В городе Пятигорске в настоящее время работают курсы по изучению немецкого языка, организованные господином Аванесовым А.М. (33 группы), Леннико-

вым (8 групп), Дегтяревой Т.Н. (7 групп) и Шубиным (24 группы) с общим ко­личеством учащихся 1138 человек», - указывалось в заметке.

Аналогичное по своему содержанию сообщение 30 сентября 1942 г. опуб­ликовала для своих читателей газета «Кубань», издававшаяся в оккупирован­ном Краснодаре. В нем отмечалось: «В каждом районе Краснодара организова­ны курсы по изучению разговорного немецкого языка. В 1-м, 2-м, 3-м районах немецкому языку обучается свыше 800 человек. На днях открываются курсы в 4-м районе». Здесь следует обратить внимание на упоминание в пропагандист­ских целях о разговорном немецком языке. Тем самым, подчеркивалась необ­ходимость его изучения для устранения всех неудобств, связанных для жителей города с приспособлением к «новому порядку» и сотрудничеству с оккупаци­онным режимом.

Пристальное внимание уделяли нацистские пропагандистские службы во­просам развития сельского хозяйства на оккупированных территориях Ставро­полья и Кубани. Как известно, оба края являлись важными аграрными региона­ми в народнохозяйственном комплексе Советского Союза. Здесь до войны и в первый год Великой Отечественной войны выращивались различные сельско­хозяйственные культуры, на высоком уровне находилось животноводство. Дос­таточно сказать, что Ставрополье занимало первое место среди краев и облас­тей страны по количеству овец. А Кубань считалась житницей СССР, где еже­годно собирались богатые урожаи зерновых культур.

Поэтому с началом оккупации этих территорий немецкое командование че­рез свои пропагандистские структуры стало проводить мероприятия, направ­ленные на поддержку сельскохозяйственной отрасли, обеспечение ее необхо­димой рабочей силой и техникой. Необходимо отметить, что еще 27 февраля 1942 г. А. Розенбергом было опубликовано постановление о новом порядке землепользования. В нем говорилось об отмене всех декретов и законов Совет­ской власти, касающихся коллективных хозяйств, в том числе «Примерного ус­тава сельскохозяйственной артели». Главным смыслом постановления была констатация факта ликвидации колхозного строя на захваченных немецкой ар-

мисн советских землях. Замена колхозов индивидуальными крестьянскими хо­зяйствами, владевшими землей на правах частной собственности, объявлялась конечной целыо нового порядка землепользования на захваченных немецкой армией советских территориях [29].

Первые воззвания германского командования, обращенные к колхозникам, рабочим совхозов и МТС, содержали требования не прекращать уборку урожая зерновых и огородных культур. При этом утверждалось, что своевременный и полный сбор урожая - это своеобразный залог для населения избежать голод­ной зимы и реальный шанс благополучно дожить до наступления весны. При­ведем характерную на этот счет выдержку из объявления «главнокомандующе­го германскими войсками», адресованного населению оккупированных облас­тей Кавказа и датированную началом августа 1942 г.: «Продолжайте спокойно полевые работы, прерванные военными действиями. Старательно собирайте урожай на ваших собственных огородах и на колхозных полях, иначе вам зи­мою будет грозить голод» [30].

Для стимулирования трудового энтузиазма населения оккупационные вла­сти разработали специальную таблицу поощрения. В ней скрупулезно, с при­сущей немцами тщательностью, было расписано количество всех сельскохозяй­ственных культур, на которое каждый участник уборки урожая мог претендо­вать по окончанию уборочной страды. Так, при условии выполнения норм сбо­ра на руки выдавалось: овса, ячменя, проса и гречихи - 1/4 часть, картофеля - 1/6 часть, моркови, свеклы, фасоли и гороха - 1/6 часть, помидоров и капусты - 1/12 часть и т.д. [31].

Пропагандистскую направленность имела и такая акция оккупационных властей, как переименование колхозов. При ее практическом осуществлении фашисты руководствовались двумя основными соображениями. Во-первых, ут­верждая себя в глазах местного населения в качестве непримиримых борцов с большевизмом, они революционные, советские названия колхозов упраздняли, сохранив прежние, нейтральные в идеологическом отношении названия. Во- вторых, чтобы не раздражать крестьянство и не допустить недовольства и его

стороны, оккупанты не стали давать колхозам немецкие и, тем более, нацист­ские названия. Выбор был сделан достаточно простой, по своему замыслу уст­раивавший обе стороны - в пользу наделения колхозов порядковыми номерами. Так, в приказе главного агронома Ставропольского района Байдикова, который он в октябре 1942 г. направил старосте одного из колхозов, говорилось: «На ос­новании указания германского командования колхозы Ставропольского района (бывшего Ворошиловского) переименовываются. Ваш колхоз будет называться №10» [32]. Аналогичная работа была проведена и в отношении совхозов. С той лишь пропагандистской разницей, что изменению подверглись не только на­звания совхозов, но и название самого этого типа хозяйства. С.И. Линец в своей монографии так объясняет данное нововведение оккупационной власти: « Из­менения произошли и в совхозах. Они стали называться либо сельхозами, либо госхозами, что вполне объяснимо. Совхоз - это советское хозяйство, следова­тельно, связанное с прежней большевистской властью. А новые их наименова­ния были нейтральными и не имели политической подоплеки. Вместо директо­ра совхоза всеми делами теперь руководил управляющий сельхозом (госхозом). Как и колхозы, все сельхозы и госхозы получили порядковые номера» [33].

С сентября 1942 г. в документах оккупационного режима, предназначенных для оповещения сельского населения и местных руководителей, появляются и начинают все чаще присутствовать реквизиционные требования. Немецкая пропаганда объясняла эти непопулярные для колхозников меры необходимо­стью обеспечить германскую армию, которая вела сражения с большевиками, необходимым перечнем и количеством продовольствия. Осуществлялись такие поборы в соответствии со специальным Приказом №5, который был принят еще 23 марта 1942 г. и действие которого распространялось на все оккупированные немецкой армией советские земли. Данным документом вводилась единая сис­тема сельскохозяйственных поставок - «натуральный военный сбор». Местные органы оккупационного режима, в том числе на Ставрополье и Кубани, исходя из хозяйственных и других условий конкретного колхоза, села или станицы, самостоятельно определяли размеры этого сбора.

Вначале реквизиции не были слишком обременительными для сельского населения. К примеру, сельскохозяйственный комендант села Медвежье Став­ропольского края 3 сентября объявил его жителям, что граждане, имевшие ко­ров, «... обязаны ежедневно сдавать на маслозавод по одному литру молока от каждой коровы. Граждане, имеющие кур, должны сдавать с каждой курицы по одному яйцу в неделю...» [34]. Однако размеры реквизиций не являлись одина­ковыми для разных районов. Скажем, в станице Ново-Величковской Красно­дарского края в сентябре 1942 г. немцы обязали каждое крестьянское хозяйство сдавать в фонд германской армии по два литра молрка в день и по пять яиц в неделю с каждой курицы» [35].

По мере нарастания трудностей с наличием продовольствия, размеры рек­визиций возрастали. Приведем на этот счет весьма показательный документ - предписание от 2 октября 1942 г. старосты села Покровского Ставропольского края старосте местного колхоза о сдаче населением зерна для германской ар­мии. В нем говорилось: «... соберите зерно пшеницы по 21 кг с рабочего и с ос­тальных по 10,5 кг, прибавив десятый пуд на отмер. При отсутствии зерна ози­мой под вашу личную ответственность можно заменить ячменем в полуторном размере» [36].

Советские разведчики, действовавшие в тылу врага и снабжавшие коман­дование Красной Армии и Управления НКВД агентурной информацией, также отмечали в своих донесениях постоянный рост размеров реквизиций, особенно в последние месяцы 1942 г. В одном из таких донесений говорилось: «В стани­це Ново-Павловской каждого жителя, имеющего корову, обязали сдавать 2 лит­ра молока в день, а от курицы - по яйцу в день. Без всякого предлога с каждого трудоспособного жителя собрали по 50 рублей. Кроме этого, во многих селах немцы установили для населения такие налоги: каждый трудоспособный обязан платить 30 руб. в месяц, с коровы - 350 литров молока, с одной курицы - 10 штук яиц в месяц, за содержание собаки - 150 руб. в год» [37]. Эту информа­цию, специально подававшуюся с привлечением самых ярких, вопиющих при­меров грабительской политики немецких захватчиков, советское командование

в качестве пропагандистского материала включало в тексты листовок, в выпус­ки специальных газет, которые распространялись затем на оккупированной территории. Такая пропагандистская мера давала хорошие результаты, т.к. по­зволяла местному населению понять истинное лицо оккупационного режима и его методы по изъятию продовольствия у населения.

Другим направлением пропаганды оккупационного режима, предназначен­ного для сельского населения, было обещание уничтожить колхозный строй и передать землю крестьянству в частную собственность. Руководители Герма­нии не без основания полагали, что колхозы, созданные к началу 30-х гг. в ходе сплошной и насильственной коллективизации, были навязаны крестьянству сталинским режимом. Поэтому антиколхозная пропаганда должна была по их замыслу найти благожелательный отклик среди сельских жителей Ставрополья и Кубани.

Однако первый год войны и оккупация огромных по размерам советских территорий показали нацистам, что колхозный строй является удобным инст­рументом для изъятия сельскохозяйственной продукции. Ввиду этого, они не торопились упразднять колхозы, обещая сделать это в ближайшем будущем, но не называя при этом конкретных сроков. В одном из таких документов говори­лось: «Крестьяне! Победами Германских вооруженных сил вы освобождены от большевистского гнета. Для вас начинается новая жизнь. Во всех областях, ос­вобожденных в прошлом году, германское правительство уже упразднило кол­хозный строй и ввело новый порядок землепользования. Такой земельный по­рядок будет введен и у вас. Это - переход к единоличному землепользованию. До прибытия немецкого агронома продолжайте работать по-прежнему. Само­вольный и бесплатный раздел колхозных полей и имущества причинит вред вам самим» [38].

На Ставрополье и Кубани переход от коллективного к частному землеполь­зованию оккупационными властями постоянно откладывался. Немецкое коман­дование «разъясняло» крестьянству, что быстрому решению этого вопроса ме­шала продолжавшаяся война, а также нехватка специалистов-агрономов для

раздела колхозных земель и отсутствие необходимого количества сельскохо­зяйственной техники. Однако гитлеровцы понимали, что долго испытывать терпение той части населения, которая поверила нацистской пропаганде, нель­зя. Поэтому в начале декабря 1942 г. во всех оккупационных газетах появились сообщения о съездах и собраниях земледельцев, на которых представители германского командования разъясняли смысл и содержание начавшейся аграр­ной реформы.

Согласно ее положениям на первом этапе предусматривалось превратить колхозы в общинные хозяйства, к которым полностью переходили все произ­водственные фонды: земля, рабочий и продуктивный скот, сельскохозяйствен­ная техника, инвентарь и имущество колхозов. По сути, общинные хозяйства мало чем отличались от бывших колхозов, так как в индивидуальное пользова­ние земли по-прежнему не получали и должны были трудиться в общинном хо­зяйстве. На втором этапе аграрной реформы предполагалось начать преобразо­вание лучших по своим производственным показателям общинных хозяйств в сельскохозяйственные кооперативы. Такие передовые общинные хозяйства оп­ределяла оккупационная власть через свои местные структуры, имевшие спе­циалистов сельского хозяйства. Все крестьянские семьи получали теперь оди­наковые по размерам участки, причем, независимо от количества членов семьи. Между ними на пропорциональной равной основе распределяли рабочий скот, сельскохозяйственную технику и различный инвентарь.

Третьим, завершающим этапом реформы было окончательное разделение сельскохозяйственных кооперативов на единоличные крестьянские хозяйства. При этом оккупанты обставили переход крестьян к частному владению землей целым рядом обязательных условий. Среди них:

«1. Подача соответствующего заявления германскому управлению от конкрет­ного крестьянина;

2. Согласие могло быть получено только в тех случаях, когда вся община доб­росовестно исполнила свои обязательства по отношению к германскому управлению.

2. Политически неблагонадежные и неспособные члены общины не могли по­лучить право на земельный надел» [39].

Наряду с этим, германское командование широко оповещало местное населе­ние о том, -исгземельные наделы планировалось в первую очередь, опять же по политическим мотивам, присуждать возвратившимся из ссылок кулакам и ли­цам, репрессированным ранее сталинским режимом; местным крестьянам, ко­торые характеризовались как преданные сторонники оккупационной власти; крестьянам, отличившимся в борьбе с партизанами [40]. Небезынтересно отме­тить, что даже при соблюдении этих условностей, дополнительно оформлялся специальный акт, в котором крестьянин, получавший землю в индивидуальную собственность, давал еще и подписку-присягу на верность служения Третьему рейху. Следовательно, политические, пропагандистские в своей основе аспекты превалировали над социально-экономическими в практических действиях ок­купационных властей при подготовке аграрной реформы.

Завершение всех мероприятий, относившихся к третьему этапу, объявля­лось делом будущего и отодвигалось на неопределенный срок. В «Новом аг­рарном порядке» на этот счет содержалось указание, что «решение о времени и форме перехода к индивидуальному землепользованию подлежит немецкой ад­министрации» [41].

Пропагандистские службы оккупационного режима развернули в декабре 1942 г. активную работу по разъяснению и доведению основных положений аграрной реформы до каждого сельского жителя Ставрополья и Кубани. В про­ведении реформы нацисты видели средство, с помощью которого они собира­лись еще активнее привлечь бывших колхозников на свою сторону и обеспе­чить стабильное развитие сельского хозяйства этого богатого региона в интере­сах Германии. Однако в целом отношение советского колхозного крестьянства к намерениям гитлеровцев провести радикальные преобразования в сельском хозяйстве было негативным. В своих сообщениях в Берлин пятый отдел управ­ления идеологической пропаганды вермахта еще в апреле 1942 г., т.е. за не­сколько месяцев до вступления немецких войск на Ставрополье и Кубань, док­

ладывал: «Создается впечатление, что ...население занимает позицию непри­знания реформы, нововведение встречается с недоверием», а крестьянство «яв­ляется сторонником Ленина» [42]. Данный вывод вполне применим и для ис­следуемого нами региона. Кроме того, с начала января 1943 г. в результате на­ступления Красной Армии немецкие войска стали покидать территорию Север­ного Кавказа и аграрная реформа, затеянная оккупационными властями, так и не была претворена в жизнь.

Итак, делая обобщенные выводы, отметим, что экономическая и социаль­ная политика, разработанная германским руководством для оккупированных советских территорий, в первые месяцы Великой Отечественной войны осуще­ствлялась в одном направлении. Это были мероприятия, направленные на то­тальное ограбление захваченных городов и сельских населенных пунктов. Ме­стному населению была уготована незавидная участь - либо быть истреблен­ным фашистами, либо умереть голодной смертью. При этом нацистская пропа­ганда внушала немецкому народу, что завоевание «жизненного пространства» на Востоке необходимо проводить с одновременным уничтожением народов Советского Союза, так они своей пугающей численностью мешают германской нации развиваться и процветать в будущем.

Осознание провала такой, с позволения сказать, социально-экономической «политики» нацистским руководством Третьего рейха наступило одновременно с крахом «блицкрига». Поэтому к лету 1942 г., когда вермахт готовился к захва­ту Кавказа, эта политика претерпела существенные изменения. Гитлер и его ближайшее политическое и военное окружение понимали, что захватить и в те­чение долгого времени эксплуатировать богатейшие продовольственные и сырьевые ресурсы региона, прежде всего Ставрополья и Кубани, без поддержки местного населения невозможно. Поэтому важной составной частью планов вторжения на Кавказ стала экономическая и социальная политика, которая бы­ла направлена своим острием на завоевание лояльного отношения кавказских народов к оккупационному режиму. Пропагандистские службы немецкой ар­

мии обеспечили соответствующую рекламу этой политике, используя всю мощь своего аппарата.

Экономическая и социальная политика, которую немецкие захватчики про­водили в 1942-1943 гг. на оккупированных землях Ставрополья и Кубани, включала в себя целый ряд направлений. На наш взгляд, она была тщательно, с немецкой пунктуальностью продумана и отражала своими направлениями и внутренним содержанием надежды значительной части местного населения на улучшение своей жизни при немецком «новом порядке». В городах Ставро­польского и Краснодарского краев не только были восстановлены разрушенные заводы, фабрики, электростанции, транспорт и т.д., но также имело место уча­стие местного населения в экономической жизни, ставшее следствием развития частного предпринимательства. В первые месяцы оккупации германское ко­мандование проводило особенно масштабное по размаху и решительное по ду­ху пропагандистское наступление, главной целью которого было его стремле­ние убедить городских жителей в искренности такой политики новой власти. В этих целях и в городах, и в сельских населенных пунктах исследуемого региона осуществлялись социальные программы в области ценообразования, налогооб­ложения, здравоохранения и образования. При этом они противопоставлялись аналогичным программам большевиков с соответствующими пропагандист­скими выводами в пользу оккупационной власти.

В сельском хозяйстве германские власти в начале становления режима ок­купации главное внимание уделяли сбору и сохранению богатого урожая. На­цистская пропаганда настойчиво внушала колхозному крестьянству добросо­вестно работать на полях и фермах, чтобы обеспечить своим семьям получение необходимого количества продовольствия. Главной же пропагандистской зада­чей для оккупационных властей в области сельского хозяйства была необходи­мость убедить сельское население в ликвидации колхозного строя и перехода к индивидуальному землепользованию. Сделать это захватчикам, однако, так и не удалось. И причина неудачи не в ошибках пропагандистских служб, а в по­ложении на фронте, которое с каждым месяцем становилось для немецкой ар-

мни все более катастрофическим. Именно военные поражения предопределили неудачу в реализации экономической и социальной политики нацистов на ок­купированных территориях Ставрополья и Кубани. Эта политика к осени 1942 г. стала грабительской и далекой от либеральных планов начального периода существования оккупационного режима.