Действие четвёртое

Действие переходит в довольно скромно обставленную комнату Ивана Петровича. Буря уже случилась и ничего уже не вернуть назад. Сидят Телегин и няня Марина. «Опять заживем, как было, по-старому <…> Давно уже я, грешница, лапши не ела» - эти слова, прозвучавшие из уст Марины, вроде бы ничего не значат в контексте самой пьесы и были бы излишни, но говорят они не о благополучном состоянии самой няни, а о веренице тех одинаковых и серых дней, в которые после пережитого вернулись Соня и Войницкий.

Войницкий с отъездом Елены Андреевны теряет ту самую надежду на счастье и спасение, которую лелеял всё это время. Он крадёт у Астрова баночку с морфием и желает покончить с собой. Но Астров, вовремя заметив пропажу, требует вернуть её обратно. После нескольких попыток уговора (не без помощи Сони, которой Войницкий никогда не смел перечить) морфиий возвращается к доктору. В этом случае Иван Петрович ведёт себя как ребёнок, но в этом и состоит его особенность. Он пытается заговорить доктора, отвлечь его, но терпит неудачу и всё-таки возвращает на место украденное. «Странно. Я покушался на убийство, а меня не арестовывают, не отдают под суд. Значит, считают меня сумасшедшим. (Злой смех.) Я - сумасшедший, а не сумасшедшие те, которые под личиной профессора, ученого мага, прячут свою бездарность, тупость, свое вопиющее бессердечие. Не сумасшедшие те, которые выходят за стариков и потом у всех на глазах обманывают их» - нет, это уже не тот Иван Петрович, который с таким жаром признавался Елене Андреевне в любви. Перед нами уже совершенно иной человек. Потерявший смысл жизни, стоящий на краю пропасти. Его мечтательная и задумчивая интонация первого действия сменяется злым смехом, и эти изменения в нём поистине пугают. «Наше положение, твое и мое, безнадежно» - произносит с досадой Астров. Войницкий уходит на серьёзный разговор с Серебряковым. А далее – недолгое прощание Астрова и Елены Андреевны. «Как-то странно... Были знакомы и вдруг почему-то... никогда уже больше не увидимся. Так и всё на свете...». Надо сказать, что изменения претерпел и сам Астров. В его репликах, обращённых к Серебряковой появились нотки, схожие с монологами Войницкого во втором акте: «Сознайтесь, делать вам на этом свете нечего, цели в жизни у вас никакой, занять вам своего внимания нечем, а, рано или поздно, всё равно поддадитесь чувству, - это неизбежно. Так уж лучше это не в Харькове и не где-нибудь в Курске, а здесь, на лоне природы…. Поэтично по крайней мере, даже осень красива…» - теперь с ним в нём мысли не только о возвышенном и далёком, но и элегические мотивы, перемежающиеся с неудержимой страстью. Доктор признаётся ей в том, что она и её муж всё-таки заразили его и всех в имении своей праздностью: «Я увлёкся, целый месяц ничего не делал, а в это время люди болели, в лесах моих, лесных порослях, мужики пасли свой скот <…> И я убеждён, что если бы вы остались, то опустошение произошло бы громадное. И я бы погиб, да и вам бы… несдобровать». Елена Андреевна берёт со стола карандаш на память, что даёт понять, что Астров больше никогда не появится в её жизни, но он оставляет в её душе светлые моменты. Этот маленький элемент очень ярко иллюстрирует скрытую сентиментальность героини, её душевную теплоту, что ещё проявится в сцене прощания с жителями имения и отъезда. Отмечу, что многокомплексная завязка отношений всех героев должна иметь и развязку. Завязка отношений Астрова и Серебряковой случается на фразе Астрова «Finitа» перед самым появлением Ивана Петровича и профессора.

И вот уже слышны шаги Войницкого и Серебрякова. Надо сказать, что примиряются герои сдержанно, будучи достойными людьми:

Серебряков (Войницкому). Кто старое помянет, тому глаз вон. После того, что случилось, в эти несколько часов я так много пережил и столько передумал, что, кажется, мог бы написать в назидание потомству целый трактат о том, как надо жить. Я охотно принимаю твои извинения и сам прошу извинить меня. Прощай! (Целуется с Войницким три раза.)

Войницкий. Ты будешь аккуратно получать то же, что получал и раньше. Все будет по-старому.

Недолгое, но сентиментальное прощание раскрывает некоторых героев с их самой неожиданной стороны: например, Елена Андреевна в прощании с Войницким растроганно целует его в голову (хотя ещё в самом начал пьесы отталкивала его, что даёт понять, что изменения, произошедшие с Серебряковой, открыли в ней совершенно другого человека – человека, умеющего сопереживать), а Серебряков холодно и с официозом произносит почти нарицательное «Надо, господа, дело делать! Надо дело делать!».

«Пусть уезжают, а я… я не могу. Мне тяжело. Надо поскорей занять себя чем-нибудь… Работать, работать!» - тяжело произносит Иван Петрович.

После прощания с четой всё в доме возвращается на круги своя: Войницкий и Соня стараются поскорее уйти в работу, Марина вяжет чулок, а Мария Васильевна утыкается в книгу. Астров до последнего тянет свой отъезд и признаётся, что не хочет уезжать. Но лошади уже поданы. В момент отъезда Астров также проявляет свою сениментальность, прощается не только с обитателями имения, но и со своим столом, за которым работал. «Спасибо за хлеб, за соль,за ласку… одним словом, за всё» - произносит он и целует няню Марину в голову. Старая няня предлагает ему водки и тот соглашается её выпить (в отличие от точно такого же момента в первом акте – эта своего рода закольцовка придаёт сцене ещё больше сентиментальности, ведь Марина действительно занимает в жизни доктора особое место; она напоминает ему о детстве, о светлых воспоминаниях, которых уже не вернуть). «Не провожай меня нянька. Не надо» - словно боясь растрогаться, Астров поспешно покидает имение. Соня вызывается проводить его.

Пауза. Слышны бубенчики.

Марина. Уехал.

Пауза.

Соня (возвращается, ставит свечу на стол). Уехал…

Соне также тяжело расстаться с любимым человеком. И чтобы не расчувствоваться, она вместе с дядей снова садиться за работу, снова погружается в бесконечный омут серых дней. Фразу «Уехал» после недолгого прощания, скрытого за сценой, можно считать развязкой их отношений. «Второго февраля масла постного двадцать фунтов... Шестнадцатого февраля опять масла постного двадцать фунтов... Гречневой крупы...» - механизированные и монотонные фразы возвращают Войницкого в лоно работы, заменяющей ему всю жизнь и отвлекающей от тяжёлых мыслей. Телегин садится возле двери и «начинает настраивать гитару». «Слышны бубенчики». В этой ремарке прослеживаются спокойные мотивы - в дом вновь возвращается мучительная тоска и тишина. «Мы отдохнём!» - звучит из уст Сони. Слова Сони – это настоящая поэзия, сквозящая из каждой строчки. «Мы отдохнём! Мы услышим ангелов, мы увидим всё небо в алмазах, мы увидим, как всё зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собой весь мир,и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка…» - в этих искренних словах юной Сони звучит музыка сердца. Воображение рисует светлые картинки райского, ожидающего героев. Этот завершающий монолог был «отдан» Соне неслучайно: Соня есть та самая частичка света, тот самый огонёк, который олицетворяет собою высшее милосердие. Она плачет вместе с дядей. От осознания того, как прекрасна будет их жизнь там, в мире радостей и блаженства.

Это всё тот же голос надежды, последняя искорка, которая не была потушена в сердце юной и ещё только начинающей жить девушки. Буря ушла, но на не изменила ничего и никого. Дядя Ваня всё также в работе и пустом принесении себя в жертву посредственному, всё также Телегин тихо играет на гитаре, Марина спокойно вяжет чулок, а Мария Васильевна всё также ищет в своих умных книжках зарю новой жизни.