О принципе построения

«Дядя Ваня» - пятнадцатая пьеса Антона Павловича Чехова (если считая так называемый первый вариант - пьесу «Леший», опубликованную в 1890 году). Она примечательна по многим причинам. Во-первых, произведение, несомненно, имеет возвышенное, элегическое звучание. Причём это звучание достигает своего апогея во время монологов главных героев (например, уже неоднократно упоминаемый мной монолог Войницкого во время грозы или уже последний монолог Сони, заключающий пьесу). Подобный приём является весьма характерным для всей драматургии Чехова. «Сейчас пройдёт дождь, и всё в природе освежится и легко вздохнёт. Одного только меня не освежит гроза. Днём и ночью, точно домовой, душит меня мысль, что жизнь моя потеряна безвозвратно. Прошлого нет, оно глупо израсходовано на пустяки, а настоящее ужасно по своей нелепости» - я привела эту цитату не случайно, ведь именно в ней Иван Петрович раскрывается с философской стороны, его монологи пропитаны лирическим волнением, местами они напоминают белый стих. В прописывании монологов Чехов проявляет свой талант не только с точки зрения драматургии, но и с точки зрения поэзии. Он строит реплики с внутренним волнением, интимностью. Но волнением этим характеризуются не только слова Ивана Петровича. Не стоит лишать внимания и реплики Астрова о лесе. «Русские леса трещат под топором, гибнут миллиарды деревьев, опустошаются жилища зверей и птиц, мелеют и сохнут реки, исчезают безвозвратно чудные пейзажи, и всё оттого, что у ленивого человека не хватает смысла нагнуться и поднять с земли топливо <…> Когда я прохожу мимо крестьянских лесов, которые я спас от порубки, или когда я слышу, как шумит мой молодой лес, посаженный моими руками, я сознаю, что климат немножко и в моей власти и что если через тысячу лет человек будет счастлив, то в этом немножко буду виноват и я» - в этих словах слышится внутренний ритм, музыка сердца. Волнение доктора при словах о будущих поколениях достигает уровня, недосягаемого для обывательского уха. Необыкновенными лирическими мелодиями обладают и слова Телегина о любимой женщине: «Жена моя бежала от меня на другой день после свадьбы по причине моей непривлекательной наружности. После того я своего долга не нарушал. Я до сих люблю её и верен ей, помогаю чем могу и отдал своё имущество на воспитание деточек, которых она прижила с любимым человеком. Счастья я лишился, но у меня осталась гордость…». В этом весь Илья Ильич: как я уже писала ранее, он доброжелателен и искренен по отношению ко всем в доме. Более того, он очень раним: «Сегодня утром, Марина Тимофеевна, иду я деревней, а лавночник мне вслед: «Эй ты, приживал!» И так мне горько стало!». Не стану повторять, каким внутренним волнением и музыкальностью обладает последний монолог Сони, так как описала этот момент выше. Но без внимания в данном случае осталась лишь Елена Андреевна. В ней, несомненно, тоже присутствует это сердечное волнение. Чехов наделяет эту героиню сентиментальностью (вспомнить хотя бы её прощание с Войницким) и необыкновенной музыкальностью (как отзвук её прошлого выпускницы консерватории). Эта музыкальность пролявяется в её монологах – в частности при разговоре с Соней об Астрове («Милая моя, пойми это талант! А ты знаешь, что значит талант? Смелость, свободная голова, широкий размах… Посадит деревце и уже загадывает, что будет от этого через тысячу лет, уже мерещится ему счастье человечества. Такие люди редки, их нужно любить…»). Разговоры о докторе производят на неё весьма волнующий эффект. Она называет его «талантливым человеком», и эта фраза придаёт её монологу откровенность, интимность. А такой эффект возможен лишь при разговоре с близким человеком – падчерицей. Пьеса просто пронизана это внутренней откровенностью и музыкальностью. Такое чуткое отношение к слову и жесту (в виде ремарок) граничит с непревзойдённым мастерством Чехова изображать ту серую и гнетущую действительность, в буквальном смысле поглотившую героев.

Во-вторых, весьма любопытными являются вставки иногда не совсем точных цитат из других произведений в репликах разных персонажей (реплика Войницкого «Заткни фонтан, Вафля!» - перефразированный афоризм Козьмы Пруткова «Если у тебя есть фонтан, заткни его; дай отдохнуть и фонтану»; реплика Астрова «У Островского в какой-то пьсе есть человек с большими усами и малыми способностями…» - реплика Паратова, обращённая к Карандышеву в «Бесприданнице» А.Н. Островского (д. IIб явл. IX); реплика Серебрякова «Я пригласил вас, господа, чтобы объявить, что к нам едет ревизор» - неточная цитата из комедии Н.В. Гоголя «Ревизор» и, наконец, ещё одна реплика Войницкого «…Напрягши ум, наморщивши чело…» - неточная цитата из сатиры И.И. Дмитриева «Чужой толк» 1794 года).

В-третьих, стоит поговорить о такой особенности, как и время и пространство в пьесе. Для начала прианализируем весь цикл, пройденный за все четыре действия. В самом начале первого акта Чехов ремаркой «Третий час дня. Пасмурно» сразу очень чётко даёт характеристику времени и погоде. В голове тут же складывается ассоциативный ряд и воображение очень точно воспроизводит обстановку дневного сада. «Сад. Видна часть дома с террасой. На алее под старым тополем стол, сервированный для чая. Скамьи, стулья; На одной из скамей лежит гитара» - неслучайно драматург помещает в эту обстановку старый тополь. На уровне подтекста – это знак, обозначающий старый уклад, традиции. Возможно,что этот тополь многим старше Войницкого и, скорее всего, он помнит этот тополь с детства и связывает с ними некоторые личные воспоминания. Под этим тополев расположен стол, уже подготовленный няней для чаепития. Как уже было сказано раннее, няня Марина олицетворяет собой традиции, благополучие в доме. Этот стол призван объединить всех членов семьи, но на деле за ним происходят лишь «мелкие дрязги» и ссоры. Марина сидит за столом и вяжет чулок, а возле неё ходит доктор Астров. Из разговора обоих становиться ясно, что Михаил Львовчи знаком с семьёй уже много лет, и даже застал в живых мать Сони. «Ты при ней к нам две зимы ездил... Ну, значит, одиннадцать лет прошло… (Подумав) А может, и больше…» - говорит няня. Такая зыбкость во времени вызывает интерес. Ещё одна,хоть и маленькая, но весьма показательная деталь – самовар. «Профессор встаёт в двенадцать часов, а самовар кипит с утра, всё его дожидается» - говорит Марина, но парой реплик спустя добавляет «Самовар уже два часа на столе, а они гулять пошли»! Но ведь на дворе третий час дня. Получается, что самовар был поставлен на стол лишь в первом часу, то есть уже после обычного времени пробуждения профессора. Что это: пошатнувшийся порядок в имении, банальная ошибка Антона Павловича,допущенная уже непосредственно на фазе переделки пьесы «Леший» или же умышленный трюк? Думаю, что это не просто ошибка, ведь подобное встречается в каждой пьесе драматурга. Подобное искажение времени встречается и в последующих актах. Но первое действие характеризуется не только пространственно-временными особенностями, «затыки» происходят и с погодой: напомню, что в первом действии в ремарку включена деталь,описывающая погодные условия – «Пасмурно», но что происходит на самом деле? «Жарко, душно, а наш великий учёный в пальто, в калошах, с зонтиком и в перчатках» - говорит Войницкий. Как не очевидно это звучит, «жарко» и «пасмурно» - два совершенно разных состояния природы, и подобный момент также заставляет задуматься об особенностях структуры всей пьесы.

Во втором акте Чехов помещает героев в обстановку поздней ночи. Серебряков своими капризами снова поднимает на ноги всех домашних. Со свечой в руках появляется и няня Марина. Соня просит её идти спать, но в ответ получает: «Самовар со стола не убран. Не очень-то ляжешь». И снова самовар становится композиционно-временным центром. Наступила ночь, но он всё ещё не убран, и подобный ход уже не ошибка, а умышленное действие Чехова. Появление в имении профессора и его супруги уже настолько всколыхнуло жизнь всех домашних, что даже няня Марина не успевает самовар со стола и без этого обязательного ритуала не может спокойно лечь спать. Немаловажная временная отсылка даётся в этом же акте в монологе Войницкого, в котором он повествует о своей первой встрече с Еленой Андреевной: «Десять лет тому назад я встречал её у покойной сестры. Тогда ей было семнадцать, а мне тридцать семь лет». В данном эпизоде временные рамки представлены Чеховым достаточно точно. К тому же становиться понятно, что Войницкий встретил Серебрякову за год до смерти сестры (приблизительно одиннадцать лет минус две зимы приезда Астрова в имение). И именно из этого эпизода становиться понятно, почему Елена Андреевна является единственным персонажем, чей возраст в списке действующих лиц указан не то чтобы конкретно, но эта деталь как бы ставит её особняком ото всех остальных. Красивое число десять является в этих рамках (в частности в монологе Войницкого) весьма метафоричным.

Стоит отметить, в какой части дома разворачиваются второй и третий акты: столовая и гостиная в доме Серебрякова. Четвёртый же акт, обстановка после кульминационной сцены, происходит уже в скромно обставленной комнате Ивана Петровича. Словосочетание «Дом Серебрякова» в пространственных ремарках второго и третьего актов имеют конкретное значение: профессор как бы подавляет всех находящихся в имении. Но после кульминационной сцены и выстрела-«точки невозврата», действие переходит в комнату Войницкого. Надо отметить, что обстановка в ней описана с наибольшей точностью: в ней находятся предметы, которые, как кажется на первый взгляд, здесь совершенно неуместны. Какие-то бумаги, конторка, шкапы, весы, клетка со скворцом, карта Африки (почти в самом конце пьесы Астров подойдёт к ней и скажет: «А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища – страшное дело!»). Теперь за окном по ремарке “Осенний вечер. Тишина». Очевидно, что ремарка эта достаточно метафорична: осень обычно символизирует упадок природы, уныние, сонливость, хандру, интроверсию. Нос другой стороны стоит отметить одно немаловажное обстоятельство: в первый раз за всю пьесу сезон указан наиболее конкретно (хотя розы, которые должны были быть подарены Серебряковой, названы Войницким «осенними»). Эта ремарка не только метафорична, но и элегична – тишина и покой создают те самые лирические потоки, которыми так примечателен «Дядя Ваня».

В последней сцене отъезда Астрова Иван Петрович возвращается к работе. Из его расчётов можно понять, какой большой интервал во времени был проведён Чеховым: «2-ого февраля масла постного 20 фунтов… 16-ого февраля опять масла постного 20 фунтов…». Февраль. Но ведь на улице осень. Очевидная несогласованность Чехова во времени уже становиться всеобъемлющей.

Но не стоит оставлять без внимания одну немаловажную деталь: сколько же времени чета Серебряковых провела в имении? Если судить по реплике Марии Васильевны в первом действии: «Прости, Жан, но в последний год ты так изменился, что я тебя совершенно не узнаю…», то можно сделать вывод, что профессор с женой живут в доме уже год, но не всё так просто. Отмечу, что Астров ездит к ним ровно месяц (очевидно, что недомогание профессор бы почувствовал как минимум через неделю, но не через одиннадцать месяце в после приезда), Телегин с Соней показывают им лес и, как бы банально это не звучало, я не думаю, что профессорская чета была настолько не заинтересована жизнью вокруг, что решила прогуляться по лесу через столько месяцев.

Если подвести некую невидимую черту по всем вышеперечисленным относительно временного и пространственного контекста, то здесь возникает некая путаница. Очень хочется оправдать всю несогласованность Чехова во времени и порой полное отсутствие логики некой ошибкой, допущенного при редактировании пьесы «Леший». Но если бы это была ошибка, то она была бы исправлена редактором или сами же Чеховым непосредственно перед самой отправкой в печать. Вполне возможно, что факт ошибки всё же присутствует, но предположение о намеренности подобной концепции также достойно существования.