V. Познание и действительность

Итак, понятия и идеи – вот в чем нам дано то, что сразу же нас и выводит за пределы данного. Однако тем самым нам предоставляется возможность определить и сущность прочей познавательной деятельности.

С помощью постулата мы выделили из данной картины мира одну часть, поскольку в природе самого познания заложено то, что оно исходит как раз из такого рода части. Таким образом, это обособление было сделано лишь для того, чтобы быть в состоянии постичь познание. При этом нам следует отдавать себе отчет в том, что тем самым мы искусственно разорвали единство картины мира. Нам следует понимать, что выделенный нами из данного сегмент, независимо от наших требований и помимо них, находится с мировым содержанием в необходимой связи. Тем самым задается следующий шаг теории познания. Он будет состоять в том, чтобы снова восстановить единство, которое было разорвано с целью сделать познание возможным. Восстановление это осуществляется через мышление о данном мире. В мыслительном миросозерцании фактически и происходит объединение двух частей мирового содержания: той, которую мы просмотрели как данную на горизонте нашего переживания, и той, которую следует создать в акте познания, чтобы она также была нам дана. Акт познания представляет собой синтез двух этих элементов. Именно, в каждом единичном акте познания один из них является нам как созданный в процессе самого акта, как прибавленный им к просто данному. Лишь в начале самой теории познания то, что в прочих случаях неизменно оказывается производимым, предстает нам как данное.

Однако пронизывание данного мира понятиями и идеями есть мыслительное созерцание вещей. Тем самым мышление фактически оказывается тем актом, посредством которого осуществляется познание. Познание может иметь место лишь тогда, когда мышление из самого себя упорядочивает содержание картины мира. Само мышление и есть то действие, которое реализует свое собственное содержание в момент познания. Итак, поскольку познанное содержание проистекает из одного мышления, оно не представляет для познания никакого затруднения. Здесь от нас требуется лишь наблюдать; и сущность дана нам непосредственно. Описание мышления есть в то же самое время и наука мышления. По существу, также и логика никогда не бывала чем-то помимо описания мыслительных форм, она никогда не была доказательной наукой. Доказательство является лишь тогда, когда имеет место синтез мыслимого с иным содержанием мира. Гидеон Cпикер (Gideon Spicker) совершенно прав, когда пишет в своей книге "Мировоззрение Лессинга" ("Lessings Weltanschauung", S. 5): "Мы никогда не в состоянии узнать – ни эмпирически, ни логически – о верности мышления как такового". Мы могли бы добавить: при мышлении всякое доказательство прекращается. Ибо доказательство уже предполагает мышление. Ведь доказать можно лишь единичный факт, но не само доказательство. Мы можем только описывать, что такое доказательство. В логике вся теория – лишь эмпирия; в этой науке существует лишь наблюдение. Однако когда мы хотим познать что-то вне нашего мышления, мы можем это сделать только с помощью мышления, т. е. мышление должно приступить к данному и привести его из состояния хаотической связи с картиной мира в состояние связи систематической. Таким образом мышление приступает к данному мировому содержанию в качестве формирующего принципа. При этом имеет место следующий процесс: вначале из общности мирового целого мысленно выделяются определенные частности. Затем мышление, действуя в соответствии с произведенными им формами, соотносит эти обособленные частности друг с другом, а под конец определяет, что на основании этой связи получается. Тем, что мышление устанавливает сопряжение между двумя обособленными частями мирового содержания, оно не привносит в него никакого определения от себя. Собственно, оно ждет, что в результате такого сопряжения само по себе получится. Лишь этот результат и представляет собой познание относительно соответствующих частей мирового содержания. Если бы в природе последнего было заложено то, что посредством такого сопряжения оно совершенно ничего о себе не выдает – что же, в этом случае мыслительная попытка неизбежно оказывалась бы неудачной и на ее место должна была бы прийти другая. Все познания основываются на том, что человек приводит два или больше элемента действительности в надлежащее соотношение и постигает то, что отсюда следует.

Нет сомнения в том, что мы делаем много таких напрасных попыток, причем не только в науках, как нас этому в достаточной степени учит их история, но также и в обыденной жизни; единственно, что в простых случаях, с которыми мы чаще всего и сталкиваемся, правильное так скоро заступает место неверного, что это последнее или вовсе не доходит до нашего сознания или делает это лишь изредка. Эта выводимая нами деятельность мышления с целью систематического расчленения мирового содержания виделась Канту в его "синтетическом единстве апперцепции". Насколько мало, однако, удалось ему при этом проникнуть в подлинную задачу мышления, усматривается из того, что он полагает, что из правил, в соответствии с которыми осуществляется этот синтез, оказывается возможным вывести априорные законы чистого естествознания. При этом он и не помышлял о том, что синтетическая деятельность мышления лишь такова, что она подготавливает получение законов в собственном смысле. Когда мы мыслим, мы отделяем от картины мира некое содержание a, и в то же самое время – b. Если должно произойти познание закономерной связи между a и b, мышление вначале должно привести a в такое отношение с b, посредством которого сделается возможным, чтобы существующая зависимость представилась нам как данная. Таким образом, собственно содержание закона природы проистекает из данного, а мышлению остается лишь создать такую благоприятную возможность, посредством которой части картины мира будут приведены в такие отношения, что их закономерность делается заметной. Так что из чисто синтетической деятельности мышления объективные законы никоим образом не следуют.

И вот нам следует спросить самих себя: какое участие принимает мышление в создании нашей научной картины мира в противоположность чисто данной картине мира? Из нашего изложения следует, что оно обеспечивает форму закономерности. Примем в нашей вышеприведенной схеме, что a – причина, а b – следствие. Каузальная взаимосвязь a и b никогда не сделалась бы познанием, если бы мышление было не в состоянии построить понятие причинности. Однако для того, чтобы познать причину a и следствие b в данном случае, необходимо, чтобы оба они соответствовали тому, что понимается под причиной и следствием. То же самое и с прочими категориями мышления.

В этом месте уместно будет сказать несколько слов по поводу рассуждений Юма о понятии причинности. Юм говорит, что понятия причины и следствия берут свое происхождение всего-навсего в нашей привычке. Мы неоднократно наблюдаем, что за определенным событием следует другое, и привыкаем к тому, чтобы мыслить то и другое в каузальной связи, так что мы ждем второго, когда видим первое. Однако представление это исходит из абсолютно неверного понятия о причинно-следственном отношении. Если на протяжении ряда дней, выходя из дверей своего дома, я неизменно встречаю одного и того же человека, я и в самом деле привыкну к тому, чтобы ожидать временной последовательности того и другого события, однако мне и в голову не придет констатировать здесь каузальную взаимосвязь между появлением в одном и том же месте меня и другого человека. Чтобы объяснить непосредственную последовательность указанных фактов, я стану отыскивать дополнительные сущностно иные части мирового содержания.

Из того, что при создании нашей научной картины мира мышление осуществляет лишь формальную деятельность, следует: содержание любого познания никак не может быть установленным априорно до наблюдения (контакта мышления с данным), но должно всецело происходить из него. В этом смысле все наши познания – эмпирические. Да ведь и вообще невозможно представить, как могло бы быть по-другому. Ибо кантовские априорные суждения – это, в сущности, никакие не познания, но постулаты. В кантовском смысле может быть сказано лишь: если вещь должна сделаться объектом возможного опыта, она должна соответствовать этим законам. Так что это есть предписания, назначаемые субъектом объектам. И все же нам следовало бы полагать, что если мы должны стать причастны познаний относительно данного, познания эти должны притекать к нам не из субъективного, но из объективного.

Мышление ничего не говорит о данном априорно, однако оно устанавливает те формы, посредством базирования на которых апостериорно обнаруживается закономерность явлений.

Ясно, что это воззрение никак не в состоянии априорным образом устанавливать степень достоверности, которой обладает добытое познавательное суждение. Ибо ведь также и достоверность не может быть получена ни из чего другого, кроме как из самого же данного. Против этого можно возразить, что наблюдение не в состоянии ничего сказать кроме того, что в некотором одном случае имеет место некая взаимосвязь явлений, но не то, что она должна иметь место и в аналогичных случаях всегда будет налицо. Ошибочно, однако, также и это допущение. Ибо когда я познаю определенную взаимосвязь между частями картины мира, взаимосвязь эта представляет собой, в нашем смысле, не что иное, как то, что действительно из данных частей усматривается; это не есть то, что я к ним примысливаю, но нечто принадлежащее к ним сущностным образом, а значит, оно необходимо должно иметься в наличии, когда есть они сами.

Лишь воззрение, исходящее из того, что вся вообще научная деятельность состоит в том, чтобы связывать факты опыта в соответствии с лежащими вне его, субъективными максимами, в состоянии полагать, что a и b могут быть связаны сегодня в соответствии с одним законом, а завтра – с другим (Дж. Ст. Милль). Однако тот, кому очевидно, что законы природы происходят из данного, а значит представляют собой то, что составляет и определяет взаимосвязь явлений, никогда и не подумает говорить о чисто сравнительной всеобщности полученных из наблюдения законов. Конечно, тем самым мы вовсе не желаем утверждать, что принятые нами однажды за правильные законы природы должны безусловно сохранять свою значимость. Однако если установленный закон природы окажется ниспровергнутым каким-то последующим событием, это происходит не оттого, что и в самый первый раз закон этот мог быть выведен лишь со сравнительной всеобщностью, но оттого, что в тот раз выведение было проведено не вполне правильно. Подлинный закон природы есть не что иное, как выражение взаимосвязи в данной картине мира, и он так же мало может существовать здесь без фактов, которыми управляет, как и факты без него.

Выше мы определили как природу акта познания то, что данная картина мира оказывается в ходе мышления пропитанной понятиями и идеями. Что следует из этого факта? Если бы в непосредственно-данном содержалась замкнутая в самой себе цельность, такая переработка ее в познании была бы невозможна и, сверх того, не нужна. Тогда бы мы просто воспринимали данное как оно есть, и этим его образом довольствовались бы. Познание становится возможным лишь тогда, когда в данном таится нечто такое, что не является нам, когда мы рассматриваем его в его непосредственности, но обнаруживается лишь с помощью внесенного туда мышлением порядка. То, что содержится в данном до его мыслительной переработки, не представляет собой его полной целостности.

Это сразу же делается еще более ясным, когда мы пристальнее всмотримся в моменты, имеющие значение в акте познания. Данность вовсе не является свойством данного, но служит лишь выражением его отношения ко второму моменту акта познания. Так что чем является данное по самой своей природе, остается в результате этого определения в полной неизвестности. Второй момент, понятийное содержание данного, обнаруживается мышлением в акте познания необходимым образом связанным с данным. Вот мы и спрашиваем: 1. Где происходит разделение между данным и понятием? 2. Где имеет место их объединение? Несомненно, ответ на два этих вопроса дан в наших предыдущих исследованиях. Разделение происходит исключительно в акте познания, объединение имеет место в данном. Отсюда с необходимостью следует, что понятийное содержание есть лишь часть данного, и что акт познания состоит в том, чтобы соединить друг с другом поначалу данные для него в разделенном виде части картины мира. Тем самым данная картина мира только и делается полной – через этот опосредованный способ данности, производимый мышлением. В форме непосредственности картина мира обнаруживается поначалу в совершенно незавершенном образе.

Если бы мыслительное содержание изначально было соединено в мировом содержании с данным, никакого познания и не существовало бы. Ибо потребность выйти за пределы данного никогда бы не могла возникнуть. Однако если бы мы нашим мышлением и в нем порождали все содержание мира, познания также не было бы. Ибо нам нет необходимости познавать то, что создается нами самими. Так что познание покоится на том, что мировое содержание первоначально нам дано в неполной форме, форме, которая содержит его не целиком, но имеет помимо того, что предлагается ею непосредственно, еще вторую существенную сторону. Эта вторая, первоначально не данная сторона мирового содержания раскрывается познанием. Так что то, что представляется нам выделенным в мышлении, есть не пустые формы, но комплекс определений (категорий), являющиеся, однако, формой для прочего мирового содержания. Действительностью может быть назван лишь тот добытый познанием образ мирового содержания, в котором объединены обе указанные его стороны.