2) Социально-экономическое положение регионов4

Специфика экономического развития России в 1999г.

Каковы самые краткие дефиниции года с тремя девятками, особенности которого явно наследует новый, с тремя нулями? Рискнем сказать: посткризисный и пореформенный. То, что он был военным (Косово, Дагестан, Чечня), самым патриотично-антизападным во всем десятилетии, выборным и последним ельцинским, – это политика, а тут речь об экономике и уровне повседневной жизни.

Экономическая ситуация в стране и большинстве регионов необычна для кризисных 90-х: впервые парламентские, а потом президентские выборы прошли на фоне очевидного экономического (103% по ВВП) и особенно промышленного роста (108%). Девальвация рубля ослабила позиции импорта на российском рынке, сдерживание базовых тарифов помогло удержать это преимущество. Издержки экспортеров снизились, мировые цены на сырье выросли. Экспорт упал на 3%, а импорт – на 34%, почти до 1/2 от пикового объема 1997 года. Удвоение внешнеторгового сальдо (более 30 млрд. долл.), 45-процентная эмиссия и усердие налоговых органов поддержали бюджет даже при мобилизации валютных средств для выплат по внешнему долгу и – впервые – без регулярных траншей МВФ.

Начавшись в октябре 1998 года, рост продолжался вопреки предсказаниям его скорой кончины ввиду исчерпания посткризисных эффектов и как бы следуя прогнозу А. Починка: “экономика хочет и будет расти”. После некой паузы поднялась его вторая волна, и загрузка производственных мощностей, тоже впервые за последние семь лет, превысила 50% (Цухло, 2000). Оживилось строительство, хотя инвестиции в основной капитал выросли всего на 1%, а некоторая активизация иностранных инвесторов не восполнила их недавнего бегства.

Крах долговой экономики, финансовых пирамид и банков усугубили проблему кредита. На скудные и “короткие” деньги населения расчета нет, а оценки совокупного спроса и неплатежей различны. По одним данным, бартер и зачеты отступали, по другим – доля денежных расчетов в индустрии, кроме сугубо экспортной, вдвое ниже официальных 50-60% (Карпов, 2000) и налицо тот же порочный круг: бартер завышает цены, что обесценивает реальную зарплату и доходы, съежившиеся за год на 15-23%, а по таким ценам не платят живыми деньгами. Обороты розничной торговли в реальном измерении сократились почти на столько же, на сколько увеличилось производство. Бедный рынок сковывал бизнес не хуже налогов и взяток.

Потребительские цены за год выросли на 36,5%, а цены промышленников – на 67,3%. Пропорции уже не те, что привели к росту после августа 1998 г., и это настораживает. Не помогли новые расширенные антиинфляционные соглашения монополистов (16 июля их подписали 53 компании, дающие более 50% ВНП). Тарифы на энергию, перевозки и услуги связи подорожали лишь на 14-23%, но цена нефтепродуктов подскочила в 3,4 раза. Резкие перепады цен между отраслями, внутренним и внешним рынкам вызвали серию топливных кризисов: бензиновый, потом газово-энергетический. Можно ли их назвать структурными кризисами подъема, как и межолигархические бои за заводы и карьеры, – вопрос спорный. Но ведь если собственность делят, значит, она кому-то нужна...

Итак, 1999 г. стал годом посткризисного роста, хотя его устойчивость можно ставить под сомнение. Но почему он пореформенный? Дело не в том, что смена правительств и выборы “опять” не дали провести крупных преобразований, и не в том, что по опросам ВЦИОМа, ФОМа и т. п. число сторонников реформ уступает числу их противников, хотя идея возврата к социализму тоже не находит особой поддержки (такие результаты социологи получают уже лет пять). Дело и не в эффектном уходе Ельцина как символа десятилетия реформ под занавес года, после чего градус консервативизма и “чиновничьего безумия” в стране снова повысился. Но еще раньше эксперты заговорили о неком поворотном пункте, о смене цикла общественного развития. Вот образец подобной констатации по Т. Гуровой (1999).

Время перемен подходит к концу. Наступает период консервации ценностей, которые удалось создать или осознать за прошедшие десять леть “почти революции”. Кончается этап становления рынков товаров, услуг, акций, жилья и т. д., адаптации к ним старых и рождения новых типов хозяйственных субъектов. Все, что могло родиться, видимо, уже родилось. Грядет время расширения. Для рывка одним нужны деньги, другим – лучшее управление, третьим вообще ничего не нужно, они и так растут. Сотовые операторы, снизив цены, еле справляются с притоком клиентов, вчерашние импортеры создают производства тех же товаров в России, московские молочные фирмы продолжают экспансию в регионы...

Как было известно из теории (в т. ч. К. Марксу с подачи К. Жуглара), цикл в 7-11 лет – один из базовых для рыночных экономик, причем за циклами качественного развития следуют циклы роста, а потом стагнации. Историки тоже давно заметили, что в России еще с 16 в. наблюдается примерно 30-летний цикл реформ. Половина срока приходится на собственно преобразования, крутые и непоследовательные, формальные и непопулярные, а половина – на их широкую реализацию, идеологически часто подаваемую и понимаемую как откат, контрреформа. Если взять за дату отсчета последней реформаторской волны 1985 год, то... вывод ясен.

О продолжении реформ еще твердят заезжие западные функционеры, наши вторят им из политеса. Но жить при перманентной реформе нашего типа и размаха невыносимо. Можно что-то (и весьма важное) дореформировать, подтянуть “тылы”, но в целом здание построено, пора его отделывать и обживать. Общество уже ждет стабилизации и отдачи от содеянного с жертвами и перегибами, для чего следует только “не мешать”. Не в этом ли фундаментальная причина широкой поддержки экономически малоактивных правительств Примакова, а затем Путина? Ждать же от России чего-то гораздо большего и светлого неразумно. Изменившись, как могла, она стала тем, чем стала. Если итог разочаровывает идеалистов на Западе и дома, то это их проблема: не надо было очаровываться.

Наш рынок часто напоминает восточный базар, но это не Албания, не Египет и даже не Закавказье. Там теневые сектора доминируют, тут их доля – что-то около 40%, и они обычно производят легальную продукцию и услуги (криминальные, даже по западным оценкам, составляют до 3% теневой экономики РФ). Жалобы на непрозрачность бизнеса бесплодны в отсутствие классических портфельных инвесторов, прямым же это не помеха. Ю. Латынина (1999) справедливо считает, что за многими “разборками” Запада с Россией стоит конфликт культур, как у древних греков с персами или скифами: одни считали других варварами за ношение штанов, а те этих – за их отсутствие. Вот и американцы смотрят на нашего торговца мороженым как на бандита за то, что не платит налогов, а мы на них – как на идиотов за то, что не видят разницы между уходом от налогов и торговлей кокаином.

Все это стало очевидным именно в 1999 году. И у всего этого есть много региональных проекций. Прежде чем перейти к их более или менее последовательному анализу, приведем один пример. Летом 1999 г. бензин дорожал, но стоил в России 20-30 центов за литр, а у соседей – 1-2 доллара. Перепад на “полупрозрачной” границе привел к тому, что только по Северо-Кавказской таможне эскпорт горючего на Украину вырос в 6 раз, причем без скрытого вывоза по сельским дорогам. Белгород ввел для харьковчан особые пункты заправки с высокими ценами, и рядом тут же расцвел черный рынок. Согласно опросам, инфляционные ожидания в России менялись с удалением от украинской границы: жители Белгорода считали, что бензин марки А-92 должен стоить 25 рублей (1 доллар), в Курске – 20 руб., а в Орле – уже только 10 (Сидоров, 1999; Ширяев, 1999).

Нам кажется, что в этой истории, как в бензиновой лужице, переливаются многие особенности года и ряд свойств российского экономического пространства. Таких примеров немало, но все, конечно, не не приведешь. Ну а теперь – по обычному порядку и схеме.

Реальный сектор

Бум реального сектора как бы вернул структуру российского ВВП к 1996 г.: производство товаров снова превысило 2/5, доля услуг опустилась ниже 1/2. В 1998 г. из 100 опрошенных фирм 52 отметили спад продаж и 42 рост, в 1999 г. отношение составило 18:70 (Кушнаренко, Фэй, 2000). Самыми радужными были ожидания в легкой, пищевой, лесной и смежных отраслях, а худшими – у банков и страховых компаний. Ясно, что спрос на услуги упал из-за финансового кризиса, а производители товаров (чаще традиционных, чем новых) оказались на коне. Но тут кончается действие отраслевых факторов и вступают в действие возраст бизнеса, опыт, активность маркетинга и доля рынка Интересно, что роль последней инверсионна: чем она ниже, тем лучше перспективы. Это опять говорит о работе “маховика” расширения, что заметно и в региональном разрезе.

Число регионов с растущей крупной и средней индустрией составило за первый квартал 44, за полугодие – 64. В целом же оно увеличилось более чем втрое, с 25 в 1998 г. до 77 в 1999 г. Но это уже с учетом производимой теперь Госкомстатом дооценки региональных объемов производства малых предприятий, как бы "лукавой цифры", хотя она не меняет тренда, а сам факт появления более полных оценок трудно не приветствовать. Анализ годовых индексов динамики по типам регионов позволяет выделить несколько тенденций.

1. Умеренная динамика отличает ведущие регионы-экспортеры, и так резко поднявшие доходы от экспорта после девальвации рубля и скачка мировых цен на энергоносители. Основные нефтяные и газовые регионы или незначительно увеличили производство, или имели небольшой спад (Ханты-Мансийский АО – 102%, Ямало-Ненецкий – 99%, республика Коми – 102%). В связи с неважной мировой конъюнктурой медленней выходили из спада производители черных металлов, особенно Липецкая и Вологодская области, лишь к концу года достигшие уровня 109%. Индексы экспортеров цветных металлов и алмазов стались ниже средних (Якутия, Красноярский край, Мурманская область – 105-108%). Только западные лесоэкспортные регионы (Карелия, Архангельская обл.) показали прирост на добрых 20-22% благодаря спросу на внешних рынках, однако на востоке страны его влияние проявилось слабее (111% в Иркутской обл., 109% в Хабаровском крае). Похоже, экспортные регионы уже достигли своего “потолка”, используя эффект девальвации 1998 г. Их будущее попрежнему зависит от динамики курса рубля и конъюнктуры мирового рынка, но пока эти факторы благоприятны для развития регионов данного типа.

2. Сильнейшие регионы, доноры федерального бюджета, кроме нефтегазодобывающих, восстановили положительную динамику после прошлогоднего спада. Правда, у главного донора, Москвы, темпы промышленного роста до осени отставали от средних по России (104% и 107%) и едва догнали их к концу года. На столичном производстве, по всей вероятности, сказалась конкуренция более дешевых продуктов, особенно продовольствия, из провинции, пошатнувшееся финансовое положение города, а также проблемы с оживлением “монстров” его индустрии, прежде всего автомобильной. Более высокие темпы роста имеют области с диверсифицированной экономикой как экспортного, так и импортозамещающего типа: Нижегородская, Самарская и Свердловская, Челябинская (112-114%). Разнообразие всегда дает преимущество, позволяя быстрее и шире использовать общие факторы роста.

3. Лидерами по темпам промышленного роста стали южные регионы-кормильцы с их пищевыми отраслями. Особенно значительным был рост в не граничащих с Чечней русских регионах Северного Кавказа – Краснодарском и Ростовском (121-124%), а на юге Сибири – в Алтайском крае (118%). Наконец-то сработало коренное преимущество южнорусских регионов: самая крупная и нестарая пищевая промышленность, самое дешевое сельскохозяйственное сырье и дешевый труд, позволившие им быстрее среагировать на возросший спрос и опередить области Центрально-Черноземного района (109-112%), хотя те расположены ближе к основным рынкам сбыта. В большинстве республик Северного Кавказа рост тоже был впечатляющим (113-150%). Этот феномен отчасти связан с дооценкой деятельности малых предприятий и некотором ужесточением контроля, выводящим из “тени” полуподпольные производства, включая алкогольные (в Северной Осетии и др.).

4. Активизировались и среднеразвитые регионы Центральной России (не ниже средних 108%) благодаря развитию пищевых и других импортозамещающих производств, в том числе машиностроения. Конъюнктура внутреннего рынка позволила выйти на высокие темпы даже таким “слабым” областям, как Псковская и Пензенская (119-125%). С задержкой, только во второй половине года, начался подъем в сверхдепрессивной Ивановской области (113%), но он не компенсировал сильнейшего (на 15%) спада 1998 года, не говоря о накопленном за череду прежних. Особо выделим зону устойчивого роста в пристоличных Московской, Ярославской и Владимирской областях (124-125%), причем быстрый рост показывали как крупные и средние предприятия, так и малые, которых много в Подмосковье. В меньшей степени эффект близости северной столицы, Петербурга, проявился в Ленинградской области (109%). И все же статистика подтверждает: созданный в столичных городах потенциал оживления стал распространяться на ближнию к ним периферию.

5. На Урале и в Сибири темпы индустриального роста были ниже, чем в Европейской России. Стагнация или продолжение спада отличали многие восточные регионы и особенно их “слабые” округа. В первой половине 1999 г. по кругу крупных и средних предприятий половина субъектов Дальнего Востока имела отрицательную динамику: Приморский край – 93%, Камчатская область – 88%, Сахалинская – 93%, Амурская – 100%, все северные автономные округа – 79-99%. Такого не было ни в одном экономическом районе. К концу года ситуация внешне улучшилась, отчасти за счет дооценки на малый бизнес, но все равно в половине регионов либо сохранился спад (Магаданская обл., Камчатка, Корякский, Чукотский и Эвенкийский АО), либо проявившийся рост был слабым (104% в Амурской обл.). Конъюнктура посткризисного подъема не смогла перевесить груза проблем, присущих удаленным и слабоосвоенным территориям. Более обнадеживающей выглядит ситуация только в экспортно ориентированной индустрии Якутии и в более освоенных южных краях Дальнего Востока.

5. Продолжился спад в группе “вечных аутсайдеров” из числа самых отсталых аграрных республик и округов (Дагестан, Калмыкия, Коми-Пермяцкий, Усть-Ордынский АО – 91-97%; данных по Чечне и Ингушетии нет). Ясно, что положение в Дагестане было усугублено военно-политическими событиями. Но очевидно и то, что экономика этих регионов требует хирургического лечения, общеукрепляющая терапия им не помогла и вряд ли поможет.

Таким образом, посткризисное развитие привело к оживлению регионов экспортной ориентации, аграрно-индустриального юга с развитой пищевой промышленностью, а также регионов со сложной обрабатывающей индустрией, расположенных на Европейском Северо-Западе, в Центре и Поволжье. Широтный профиль производства второй год подряд отражает выравнивание “по вершинам”. Быстрый подъем срединного Западносибирско-Волжского “хребта” (49% в 1997 г. и 43% в 1999), уже оставившего старый Центр позади, сменился плавным опусканием. Вклад всех восточных районов, выросший к 1998 г. с 22% до 30%, снизился на пару пунктов. Этот сдвиг на запад, “к людям” (как потребителям и производителям) – признак не регресса, а широкой реанимации социально-экономического пространства страны с его традиционными пропорциями.

Поступления в бюджеты и внебюджетные фонды “живых” денег, особенно от продажи пищевой продукции, укрепляли финансовую базу региональной исполнительной власти. Однако финансовое положение большинства северных и восточных регионов, как и менее развитых республик РФ, только осложнилось; экономические ресурсы власти продолжали там сокращаться.

Для электоральной географии в год выборов немаловажны позитивные сдвиги динамики производства. а значит занятости, в регионах Запада и Юга России – традиционно “розовых” и “красных”. Похоже, что они начинают ощущать вкус рынка, и потенциал левого протестного голосования там может стагнировать, что подтверждалось рядом конкретных примеров (Курилла, 1999). На традиционно “синем” поле Севера и Востока, даже при меньшей тяжести накопленных проблем, текущие стали острее, что способствует сужению электоральной базы правых либералов.

Общий рост производства не изменил устойчивую картину территориальных контрастов. Как и прежде, половину промышленной продукции дает дюжина крупнейших регионов (табл. 1). Но стабильность сочетается с перестановками в группе лидеров. Так, С.- Петербург переместился за 1997-99 гг. с 13-го места на 6-е, а Московская область вернулась в первую десятку. Поднимается вверх по списку Красноярский край, все экспортные отрасли которого имеют благоприятную конъюнктуру на мировом рынке. Сдают позиции основные угольные и металлургические регионы. Для Тюменской же области это скорее временное явление, ибо рост внутренних цен на нефть и газ сдерживался административными мерами. Мало измененилась и нижняя часть рейтинга: на 10 самых слаборазвитых регионов (автономные округа, кроме нефтегазодобывающих, республики Алтай, Тува, Калмыкия) приходится суммарно 0,1% промышленного производства.

Таблица 1.