{17} Мокрое

1

На фоне визгливых кликушечьих песен деревенских девок, в хаосе кошмарных, топочащихся на одном месте плясок, под стон инфернальной оргии, с ее трагическим жутким весельем (сравните такую же жуткую оргию — встречу Лейзера в «Анатеме») тоскует и томится содрогнувшаяся душа Дмитрия Карамазова, человекоубийцы и вора, — и все-таки брата нашего.

Под коверканье русской речи ляхом Муссяловичем, под пошлость отвратительных шулерских приемов, под всплески поруганных воспоминаний и надежд, под все растущее опьянение тела, совершается трагический надрыв в душе Грушеньки…

2

Но вот, как проклятый призрак, исчез, визгливый шабаш деревенских девок.

Митя и Грушенька одни, в объятиях друг друга, на постели.

Он целует ее плечи, руки, грудь… Хочет опьяниться ее телом, как она хотела опьяниться вином…

И оба лежат пьяные телом, пьяные вином, но трезвые духом.

Он повторяет:

— Боже, оживи поверженного у забора! Пронеси эту страшную чашу мимо меня! Ведь делал Ты те чудеса, Господи, для таких же грешников, как я!

А она, она все со своим надрывом:

— Митя, Митя я ведь любила его! Так любила его все пять лет, все, все это время. Его ли я любила или только злобу мою, а не его! Нет, его! Ох, его! Я ведь лгу, что любила только злобу мою, а не его.

И когда, наконец, в его голосе промелькнуло: «Да пусть же, пусть, что бы теперь ни случилось — за одну минуту весь мир отдам!»

И когда, наконец, охмелевшие от ласк и шампанского, они забылись на миг, где-то истерическим лаем залаял колокольчик…

Вошел следователь и начался допрос…

3

Надо видеть сцену допроса, нужно слышать смену счастливо найденных интонаций, нужно самому подивиться на внезапный слышный расцвет дарования доселе скромного работника Леонидова…

Откуда ему сие! — вдохновение, восторг, откровение!

Ведь он же знает, что он убил не отца! Он убежден, что его объяснения сейчас все объяснят, и спадет, рухнет чудовищное обвинение!

Но, по мере того как он объясняет, он все больше и больше запутывается в гуще неопровержимых улик.

Он как муха на липкой бумажке. Чем больше бьется, тем крепче пристает, тем неминуемее гибнет…

Ужас охватывает его душу!..

И этот ужас передается вам, и вы жалеете этого человекоубийцу, вора, зверя и вместе с Грушенькой готовы крикнуть:

— Я знаю, ты хоть и зверь, а благородный!

И земной поклон, который отвешивает Мите она, не кажется неожиданным…

4

. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . .

Ах, да разве то, что я рассказываю вам, похоже на то, что происходит на сцене?

Я не знаю, я не могу, я бессилен… Я рассказываю своими, шебуевскими, словами, и получилась мелодрама.

А ведь там, на сцене, все слова Достоевского.

А ведь там, на сцене, пляски, гам, кровать, раздевание.

. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . .

{18} 5

Смейтесь, что же вы не смеетесь? Разве не смешно поют и пляшут девки? Где вы когда-нибудь на сцене видывали таких девок?

Визжит девка:

Барин девушек пытал, Девки любят, али нет.

Другая еще большим визжит голосом:

Барин будет больно бить, А я его не любить.

Первая:

Цыган девушек пытал, Девки любят али нет…

Вторая:

Цыган будет воровать, А я буду горевать…

Первая:

Солдат девушек пытал, Девки любят али нет…

Вторая с презрением:

Солдат будет ранец несть, А я за ним…

Смейтесь!

Ведь «тут следовал самый нецензурный стишок, пропетый совершенно откровенно и произведший фурор в слушавшей публике»…

Смейтесь!

Смейтесь: вон шулеров обличили…

Вон старикашка Максимов пошел в пляс за припевом:

Свинушка хрю‑хрю, хрю‑хрю… Телочка му‑му, му‑му… Уточка ква‑ква, ква‑ква… Гусынька га‑га, га‑га…

Смейтесь!

Вон сама пошла, Грушенька, — царица инфернальниц, — в пляс пошла…

А не может… Ноги пьяные…

Смейтесь над словами пьяной бабы:

— Завтра в монастырь, а сегодня попляшем. Я шалить хочу, добрые люди, ну и что же такое? Бог простит… Кабы Богом была, всех бы людей простила: «милые мои грешнички, с этого дня прощаю всех». А я пойду прощенья просить: «Простите, добрые люди, бабу глупую, вот что…» «Зверь я, вот что…» А молиться хочу… Я луковку подала… Злодейке такой, как я, молиться хочется! Митя пусть пляшут, не мешай. Все люди на свете хороши, все до единого хороши на свете. Хоть и скверные мы, а хороши на свете. Скверные мы и хорошие, и скверные, и хорошие.

Что же вы не смеетесь, — у нее язык пьяный, — вот что…

Смейтесь, вы, пакостники!

На сцене постель, — совсем как в фарсе…

На сцене голый человек…

Совсем голый, — следователь снял с Митеньки все, все, до носков…

Вот он голый, — только одеяло на спину накинуто.

Что же вы не смеетесь!

Вам не смешно, а страшно… Вам жутко, зябко, душно…

Вы видите раздетого догола человека.

Не потому он голый, что следователь снял с него окровавленные штаны и сорочку. А потому, что душу его раздели. Вот он стоит голый, жуткий, зябкий… —

— Се человек!..

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

{19} 6

Вот какое впечатление производит «Мокрое» даже на тех зрителей, которые до сих пор еще не читали «Братьев Карамазовых».

Чем достигнуто это…

Не все ли равно?

Идеальным ли распределением ролей. Безукоризненной ли режиссурой…

Кем достигнуто это?

Не все ли равно…

Актерами ли, как Леонидов, Германова, Сушкевич…

Режиссером ли Лужским, который ставил эту сцену…

Немировичем-Данченко ли, который ее так любовно в сердце и голове выносил? Не к чему придраться, ведь:

— Всяческая и во всех — Достоевский!

7

И тут газеты придираются:

«— Эх, парочку бы окон»!

«Так искренно формулировал свои впечатления от превосходно поставленной картины в “Мокром” мой сосед по креслу».

Нашлось время у соседа-критика глядеть по окнам!

Правда, и я тоже против замены декораций безразличным фоном бело-сероватого задника.

Во многих картинах «Карамазовых» досадливое чувство вызывает эта бело-серая стена, в которую уткнулся режиссер.

Но не в «Мокром». В «Мокром» я, ей-Богу, не заметил, была ли там парочка окон, не была ли…

Не до окон было…

Одной из крупнейших заслуг Художественного театра перед русской драмой «Мокрое».

Режиссер в меру воспользовался всеми инструментами своего режиссерского оркестра.

Не остановился перед дерзкими приемами, которые остановили бы всякого другого:

Например, это раздевание догола.

И в результате совершилось чудо:

Роман претворился в драму.

Трагос облекся в плоть.

— Таинство воплощения.