{20} Кошмар

1

Тем критикам, которые высказались тотчас после первого вечера «Карамазовых», не оставалось ничего иного, как настаивать на своем мнении:

— Попытка не удалась!

Но все-таки всем приходится отступать перед очевидностью:

— Кошмар — великолепен! Это — разрешение новой сценической проблемы!

Разве не смело, разве не красиво, разве не дерзко было бросить публике такой вызов, какой бросил Качалов?

В сцене «Черт» выкинуть черта.

И какого черта! Которого Достоевский описывает с любовью и тщательностью театрального костюмера.

2

Для режиссера не было бы никакого затруднения инсценировать этот образ:

«Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, “qui frisait la cinquantaine”, как говорят французы, с не очень сильною проседью. Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный, сшитый примерно еще третьего года и совершенно вышедший из моды, так что из светских достаточных людей таких никто уже два года не носил. Белый длинный галстук, в виде шарфа, все было так, как у всех мелковатых джентльменов, но белье, если вглядеться ближе, было грязновато, а широкий шарф очень потерт, клетчатые панталоны гостя сидели превосходно, но…» — словом все, вплоть до черепахового лорнета выписано.

Когда надо было в «Мелком бесе» Недотыкомку одевать, пришлось художнику-декоратору не мало поломать голову.

А здесь — все ясно.

И все легко.

Посадить такого гостя против Ивана Карамазова и заставить вести диалог.

Но режиссер Художественного театра не сделал этого.

{21} И не потому только, что это слишком легко.

А потому, что он не захотел превращать бред в сказку.

Не захотел заставить публику галлюцинировать вместе с Иваном.

Иван сходит с ума и видит черта таким, каким его изобразил Достоевский.

Но публика не сходит с ума.

Ей не надо видеть черта.

И в «Мелком бесе» не надо видеть Недотыкомку.

И Качалов взял на себя дерзкую задачу сделать так, чтобы публика почувствовала черта, не видя его.

3

Прошлогодние проклятия Анатемы кажутся такими бледными и холодными и пустыми перед этим трагическим диалогом самого с собой.

В них было столько риторики и бенгальского огня — в этих взываниях к Стерегущему входы…

А тут…

… «если доказан черт, то еще неизвестно, доказан ли Бог? Я хочу в идеалистическое общество записаться, оппозицию у них буду делать: “дескать, реалист, я не материалист, хе‑хе…”»

… «обыкновенно в обществе принято за аксиому, что я падший ангел. Ей-Богу не могу представить, каким образом я мог быть когда-нибудь ангелом. Если и был когда, то так давно, что не грешно и забыть. Теперь я дорожу этой репутацией порядочного человека и живу, как придется, стараясь быть приятным. Я людей люблю искренно — о, меня во многом оклеветали! Здесь, когда я временами к вам переселяюсь, моя жизнь протекает вроде чего-то как бы и в самом деле, и это мне более всего нравится. Ведь я и сам, как и те же, страдаю от фантастического, а потому и люблю ваш земной реализм. Тут у вас все очерчено, тут формула, тут геометрия, а у нас все какие-то неопределенные уравнения! Я здесь хожу и мечтаю. Я люблю мечтать. К тому же на земле я становлюсь суеверен; не смейся пожалуйста: мне именно это-то и нравится, что я становлюсь суеверен. Я здесь все ваши привычки принимаю: я в баню торговую полюбил ходить, можешь ты это представить, и люблю с купцами и попами париться. Моя мечта, это — воплотиться, но что бы уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую, семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит. Мой идеал войти в церковь и поставить свечку от чистого сердца, — ей-Богу так! Тогда предел моим страданиям…»!

… «Сатана sum et nihil humanum a me alienum puto…»

… «Ты, кажется, решительно принимаешь меня за престарелого Хлестакова, и однако судьба моя гораздо серьезнее. Каким-то довременным назначением, которого я никогда разобрать не мог, я определен «отрицать», между тем я искренно добр и к отрицанию не способен. «Нет, ступай отрицать, без отрицания-де не будет критики, а какой же журнал, если нет "отделения критики"? Без критики будет одна "осанна". Но для жизни мало одной "осанны", надо чтобы "осанна"‑то эта переходила через горнило сомнений”, — ну, и так далее, в этом роде. Я, впрочем, во все это ввязываюсь, не я сотворил, не я и в ответе. Ну и выбрали — козла отпущения, заставили писать в отделении критики, и получилась жизнь. Мы эту комедию понимаем: я, например, требую себе уничтожения. Нет, живи, говорят, потому что без тебя нельзя, ничего не {22} будет. Если бы на земле было все благоразумно, то ничего бы и не произошло. Без тебя не будет никаких происшествий, а надо, чтобы были происшествия…»

… «По-моему и разрушать ничего не надо, а надо всего только разрушить в человечестве идею о Боге, вот с чего надо приняться за дело! С этого, с этого надо начинать, — о, слепцы, ничего не понимающие! Раз человечество отречется поголовно от Бога (а я верю, что этот период, параллель геологическим периодам, совершится), то само собою, без антропофагии, падет все прежнее мировоззрение, и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое. Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божества, титанической гордостью, и явится человек-бог. Ежечасно побеждая уже без границ природу волею своею и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертен волей, без воскресения, и примет смерть гордо, спокойно, как бы…»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

5

Дьявол, проповедующий со сцены ницшеанство.

И даже не дьявол.

А безумец, который сам сознает:

— Я тебя иногда не вижу и голоса своего даже не слышу, как в прошлый раз, не всегда угадываю то, что ты мелешь потому, что это я, я сам говорю, а не ты…

Сколько вызова, дерзости, глубины и оригинальности…

Какую смелость должен иметь Качалов, чтобы не испугаться пошляков, которым напрашивается мотивчик:

Шел по Невскому пришпекту, Сам с перчаткой рассуждал.

Не испугался. И вышел победителем. «Анатема» умерла. Да здравствует «Анатема!»

Анатема еще глубже, еще дерзновеннее анатемствующая!