5. Философская антропология: против информационизма и де(ре)конструктивистской парадигмы.

В тропической зоне Юго-Восточной Азии обитает крупное земноводное, которое настолько нечувствительно, что когда у него, вылезшего на берег, хищники отгрызают отдельные части туловища, оно неподвижно сидит и никак не реагирует. «Греется на солнышке». Его едят с хвоста, потом боков, а оно, выпучив глаза, продолжает сохранять олимпийское спокойствие (показывали по телевидению на канале Rambler). Не этой ли амфибии уподобляется философская антропология, да и все человечество?

С разницей, что в тропиках жертву едят представители другого вида, а человек носителей смерти выделяет из себя сам. Эта великая нигилистическая (нигитологическая) революция, «революция всех революций», начавшаяся по историческим меркам недавно, происходит на глазах живущего поколения. Мишель Фуко пророчески сказал, что ХХ век будет известен как век Ж. Делеза. Возможно к нему надо добавить самого М. Фуко и Ж. Деррида как провозвестников и ведущих идеологов постчеловеческой информационной реальности. Эта гениальная «смертетворящая троица» открыла дорогу в своеобразный компьютерный рай, конечно не технически, а идейно, давая ему философское обоснование. Они стоят у истоков конструирования некой глобальной, не только антитеистической, но и антиантропологической, антигуманистической дистопии, стремясь как можно быстрее превратить ее в реальность. Человечество борется против расизма и национализма, дискриминации отдельных народов, за всевозможные права, в то время как параллельно отрицается право на само его существование. Выступать против человека как такового, его природной и духовной идентичности сейчас нисколько не опасно. Опаснее, утверждая, что это гибельно, трагично, его защищать. Если кто-то из читателей сочтет подобные аналогии недопустимыми и сомнительными, он должен знать, что отстал от жизни. От богоборческих, противобытийных, антивиталистких и антиантропологических идей основоположники информационизма ни на де(ре)конструктивистском, ни на грамматологическом, ни на трансмодернистском этапе никогда не отрекались, напротив, где косвенно, а где прямо их пропагандировали, к ним призывали.

Людей злит, что правда проста, говорил Гете. К этому можно добавить, что теперь, ради постчеловеческой толерантности, ее просто не хотят знать. Ибо удивительно, как без оценок и споров, словно на обычную тему для «индифферентного философствования университетских профессоров» (К. Ясперс) мировая духовная элита реагирует на самые вызывающие вызовы человеку. Будто не верят в значимость собственного существования, не отдают отчета в практических последствиях того, что предлагается идейно. Как можно равнодушно, с тепло/холодным безразличием воспринимать, например, подлинный «манифест предательства», с которым выступил Ж. Делез. «Быть предателем собственного биологического вида, быть предателем собственного пола, класса, собственного большинства – не таково ли условие письма? И быть также предателем письма. Есть много людей, мечтающих быть предателями. Они изо всех сил верят, что смогли бы. И однако – все они лишь мелкие обманщики. Потому что быть предателем - трудно: надо творить. Терять при этом свою идентичность, свое лицо, исчезать, превращаться в инкогнито»⁵⁵. Совершенно верно, что «письмо», т.е. программология отменяет необходимость существования человека (автора, творца, тела, субъекта, личности), но почему надо обязательно стремится и как можно быстрее отдавать себя и мир «под письмо»? Жертвуя при этом всем, начиная с «фантазмов», т.е. мышления и воображения: «экспериментируйте – и никогда не интепретируйте. Программируйте – и никаких фантазмов, - кончая их причиной: «Мир фантазмов – мир прошлого, театр злопамятства и вины. Сегодня многих можно увидеть идущими и кричащими: да здравствует кастрация, ибо в ней Исток и Конец желаний»⁵⁶ Совершенно верно, что духовность и человеческое сознание обусловлены телесностью, ее органами, особенно если не г(о)ла(о)вным, то «первым», но пусть они кастрируют сами себя, не распространяя эту идеологию на все человечество, да еще ab ovo. А если распространяют, то желающие быть живыми, должны им давать соответствующий отпор. Пусть разрушают свою «машину желаний» и заменяют ее «желанием письма», не превращая в виртуальных наркоманов других людей. Или: «Достоинства устной речи оказались недостаточны для того, чтобы отказаться от искушения – использовать изобретение письма для осуществления лелеемой многими мечты – освободиться от природы, от материальности, от существования, переживаемого как принуждение»⁵⁷. Итак, сначала боролись с «тяжестью бытия», потом жаловались на его «невыносимую легкость», теперь часть человечества «лелеет» мечту об абсолютной свободе (идеал либерализма) – освободиться от бытия. Хотят ничего не хотеть – перестать существовать. При помощи письма – заменить мир программой. Пусть так! Это их право. В том числе морочить себе голову некой «позитивной смертью»: «Смерть позитивная – уже не смерть, это просто практика исчезновения в том, что есть твое существование в широком смысле и в силу этого – бессмертие, которое обретает характер повседневного чувства» – к такому выводу приходит видный российский «аналитический антрополог» В. Подорога, подводя итоги беседы с Ж.Л.Нанси⁵⁸. Учитель соглашается, что его вполне правильно поняли, с единственным заботливым пожеланием: «следует продолжить мышление тела, переведя его в мышление техники»⁵⁹.

Пожалуй, хватит. Если смерть признается позитивной, неким «добром», то злом становится жизнь. С ней и воюют, скрывая это в том числе от самих себя, высокоинтеллектуальными разговорами о каком-то «более широком существовании». Так происходит перверсия базовых ценностей нашего мира, теоретическое обоснование самоотрицания человечества и его замены искусственным техногенным разумом. А потом и не разумом как рефлексией «над бытием», а превращением нашего сущего в иную субстанцию, новый Абсолют как другую реальность. Постантропология, называющая себя гуманологией, трансформируется в онтологию.⁶⁰ Для начала в «симметричную онтологию», в которой отношение человек-мир заменяется отношением humans – nonhumans, где вещи приравниваются к человеку, а человек к вещам, а потом отношением «агент-сеть» (actor-network). В итоге остается единственная подлинная реальность: «Не существует ничего, кроме сетей и ничего между ними, …никакого «эфира», в который они были бы погружены»⁶¹. В конце ХХ века критическая масса изменений в духовной сфере человечества завершилась ядерным взрывом. Под воздействием его жесткого радиационного излучения культура теряет все качества, кроме улавливаемых дискурсом, в конце концов, математикой. Это прелюдия того самого холокоста, который то ли описывает, то ли пропагандирует (конечно же «в языке») Ж. Деррида. Предстоит Всесожжение вот-бытия, Dasein, человечески феноменологического мира, его превращение в золу количества. Пост-трансмодернизм – идеология инфо-компью-террократии.

Роковой, приводящий в отчаяние всех, кто смотрит дальше своего носа и хочет быть человеком, вопрос в том, что они встают «поперек прогресса». Прогресс переступает через человека и он не должен ему сопротивляться; бесполезно; плыть всегда надо по течению; если не стать частью катящегося технического вала, он превратит вас в часть дороги, по которой катится. Этот тяжелый механи(сти) ческий детерминизм как ни странно исповедуют те, кто пишет о плюрализме, потенциализме, бифуркации, мультикультурализме, о возможности перескакивания микрочастиц с одной орбиты на другую и т.д. Передовой край науки сугубо антидетерминистский, вероятностный, «сетевой», но когда его поворачивают к человеку, мир вдруг предстает линейным, «одновозможностным», сугубо центричным, а мировоззрение становится фаталистическим. Здесь какая-то неувязка. Как и если смотреть назад, в историю, которая развивалась нелинейно, «пучками», ветвилась, одни ветви засыхали, ломались, рядом открывались новые почки и пускались побеги. На земле до сих пор продолжают «присутствовать» многочисленные виды организмов, казалось бы превзойденные эволюцией. Поэтому говорить о неизбежном научно-техническом поглощении существующей жизни, в том числе в ее высшей разумной форме нет достаточных оснований. Маловероятно. Эта тенденция будет взорвана и что-нибудь да останется. По крайней мере вопрос о судьбе человека стоит считать открытым, а значит предметом борьбы и в какой-то мере его собственного субъективного выбора.

В то же время, как видно по настроению части теоретиков, часть человечества практически готова и соглашается стать материалом для пост(не)человеческого разума или вообще раствориться в иной субстанции. Соглашается утратить идентичность Homo sapiens , перестав считать свое существование самоценным и уникальным. Хочет из цели превратиться в средство. На древе человеческого рода, от его корневища пустился побег, «пасынок», формируется отряд, готовый к тому, чтобы не реальность преобразовывать, приспосабливая ее к себе, как это делалось, пока она была естественной, а преобразовываться самим, приспосабливаясь к реальности, когда она стала искусственной. Основание: новая реальность больше не хочет принимать нас такими, какие есть. Отторгает. Человека «не хватает»: емкости мозга, пластичности тела, или он лишний: органы, чувства, живые мысли. Что-то надо убрать, что-то добавить. Короче говоря, его надо улучшать – генетически, технически, информационно. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть он прогнется под нас» - призывают лирически настроенные физики из «Машины времени» (лириков как таковых в машинное время практически нет). Увы, торжествует «эргономика наоборот»: конструируют не кресло под человека, а человека под кресло. А поскольку искусственная среда (кресло) изменяется быстрее биоты, то все «улучшения» тут же будут стареть. Потребуются новые и новые модификации. Все растворяется в потоке становления. В этом смысл лозунга «от бытия к становлению», когда его применяют к человеку. Садисты по отношению к природе превращаются в мазохистов по отношению к технике. Как заметил Вальтер Беньямин еще в ХХ веке «его (человечества –В.К.) самоотчуждение достигло той степени, которая позволяет переживать свое собственное уничтожение как эстетическое наслаждение высшего ранга»⁶². В преобладании такого рода эстетизма в «постсовременном искусстве» вряд ли надо кого убеждать. Удовольствие от самоотрицания испытывают все «захваченные» постмодернизмом. Это те «поэты расчеловечивания», в ком воля к смерти начала преобладать над инстинктом жизни. Оторванные от почвы функционеры, акторы, факторы, виртуалисты, онанисты, киберпанки, а в принципе вся уставшая западная цивилизация, которую смывает более молодая культурная волна третьего мира. Не случайно проблема обуздания страстей и сублимации libido, так занимавшая ее в начале ХХ века, к его концу отошла на второй план, заменившись сетованиями на «нулевую сексуальность», потерю чувства жизни, депрессии, другими словами, движением по пути mortido. Впрочем, постепенно к этому начнут относиться как к должному. Впрочем, все это понятно из обсуждения информационной реконструкции тела и духа, освещая которую мы, чтобы не быть голословными, старались больше цитировать.

Желание части человечества решать все проблемы, опираясь на принцип Deus ex computer , а постепенно и самим уйти в машину («Да ты файл?!»), считая это бессмертием, запретить нельзя. Достаточно много виртуальных аутистов и приближающихся к ним «персонажей» чувствуют себя лишними на Земле. Не любят и боятся ее. Тяготятся своим телом и духом. Их «нечистотой», нестерильностью. Люди без воли и деятельного желания, желающие быть без органов и без пространства. Их жалко, но они сами жалеют тех, кто остается в природе и вовлечен в предметный мир. Жалеют как отсталых традиционалистов и ограниченных консерваторов. Поэтому, если хотят, пусть уходят… уходят…

К сожалению, взаимной жалостью сложность происходящего процесса выделения из человеческого сообщества отряда технообразных, не исчерпывается. Его представители, особенно идеологи, не хотят просто, «отцепившись» от поезда, двигаться своим маршрутом. Они стремятся перевести на него стрелки для всего состава: сделать техноинформационизм парадигмой мышления и деятельности человечества в целом, считать виртуальный мир первичным, значимее предметного, манипулировать людьми, де(ре)конструируя их из индивидов в «дивиды» и «мультивиды», с предварительной «дессеминацией», чтобы превратить в средство реализации умножающихся возможностей техники. Кто будет противиться такому развитию событий подлежат заключению в резервации. В русскоязычной литературе наиболее осознанно и целенаправленно проект информационного захвата символического универсума, не дожидаясь победы техноидов в предметном мире, разрабатывает, пожалуй, М. Эпштейн⁶³. Опираясь на быстро набирающее в мире силу научно-философское течение трансгуманизма, в котором постмодернизм находит свое целевое завершение (транс – переступание через существующее к иному) и на ведущиеся в его русле так называемые posthuman study , он предлагает расширить учение о человеке до учения о живых и искусственных формах разума. Перейти от антропологии к «гуманологии». В гуманологии обобщаются, оформляясь в качестве дисциплины, разного рода и уровня постчеловеческие концепции бытия – «позитивной смерти». Нет человека – нет и антропологии. Гуманология – это учение о том, во что должен превратиться человек в ходе дальнейшего развития техники и каково место, если такое останется, будет занимать в нем нынешний Адам, Антропос, Гомо = Человек. Крайности сходятся и к гуманологии все больше дрейфует все еще слывущий вождем российского традиционализма А. Дугин. Вместо скучных и прозаических, требующих выхода в практику забот о преодолении кризиса современного человека, он объявляет его существом конченым и прячется от всех проблем за фейерверком псевдорелигиозных сайентологических фраз о Homo novus, “сотканном из паутины сверхчеловеческих интуиций”, “собирателе затонувшего света”, “лазерном сгущении сакральной воли” и т.д. и т.п.⁶⁴ Мы могли бы предположить, что учитывая нарастающее влияние информационной реальности на человека, постмодернизмом в целом и данными конкретными авторами разрабатывается некая новая дисциплина – информационная антропология. Она пополнит имеющийся ряд антропологий – социальную, культурную, религиозную, педагогическую и т.д. и будучи критической по своему смыслу, может противостоять идеям “несущественности антропоморфности” изнутри, на почве самого информационизма. Для этого, по крайней мере для обсуждения такого поворота проблемы, есть все основания. Но, как видим, вопрос о человеке ставится круче – ему вообще отказывают в праве на существование.

Для иллюстрации последствий этих, с точки зрения гуманизма чудовищных или пустых идей, лучше сослаться не на тексты М. Эпштейна или А. Дугина (их смысл однозначен, это призыв к осуществлению «Нового прекрасного мира»), а на то как они воспринимаются, пересказываются, пересаживаются на почву антропологии, квалифицируясь в качестве ее «достижений». Человека унижают, фактически уничтожают, антропологию ликвидируют, но ничто не может омрачить сознание ее доверчивых представителей – им все по барабану, особенно когда они берутся за «аналитический обзор» ее развития и констатируют: «Мы должны говорить уже не о человеке, а о неких гуманоидах, разных формах и видах гуманоидной жизни, среди которых собственно привычный человек – лишь один из видов, причем уже уходящий. Человек – вид исчезающий. По его поводу, считает М. Эпштейн, впору думать о создании заповедников для человека «традиционного», его следует заносить в «Красную книгу»… Он действительно становится предметом археологии и этнографии, символом уходящих форм жизни… Если антропология изучала человека как часть биосферы, как высшую и последнюю форму ее эволюции, то гуманология изучает человека как часть техносферы, в которой привычные человеческие формы исчезают»⁶⁵. Да, подобную ученость ничто не испугает. Ее скромное обаяние в том, что она готова петь и плясать на собственных похоронах. Ни малейшей обеспокоенности, правда, некоторые думают, что пляшут на чужих. Если же, хотя бы для проформы, эти процессы прикрываются заботой о «благе людей» или на самом деле способствуют удовлетворению их сиюминутных, чаще всего навязанных индивидуальных потребностей, и не важно, что за счет разрушения перспектив рода, - здесь уже абсолютно никаких сомнений. Культивируется сиюминутное «абстрактно-эмпирическое» мышление, а когда и оно кажется слишком дальновидным, то софистика в духе: «человек будет присутствовать своим отсутствием» или прямой циничный обман. Ложь и обман – часть жизни, но они обычно предназначаются для чужих, если же для себя и своих, то во благо. Ложь во вред себе – верный признак, что ее носители вступили на путь саморазрушения, что антропология превращается в антиантропологию. Коварная диалектика! Идеи информационной де-ре-конструкции человека – это антропофагия. Антропология или гуманология, онтология или грамматология, бытие или ничто – выбирать надо что-то одно. Или, по крайней мере, «каждому - свое». Информационная антропология возможна при условии борьбы с де-ре-конструктивно-информационной парадигмой, борьбы за то, чтобы информационнные технологии не выходили за рамки статуса средств деятельности. Да к тому же при избирательном применении.

Спиноза полагал, что любое сущее всегда хочет быть самим собой. Камень хочет оставаться камнем, тигр хочет оставаться тигром. Ну а человек – человеком. Происходит изменение, рост, развитие, но в пределах своей формы. Это проблема идентичности и сохранения устойчивости систем, которая как будто беспокоит человечество. Особенно «большой системы» – его самого. Важно только видеть, что ей противоречит и поступать хотя бы с минимальной последовательностью. Не допускать, не внедрять, не применять ничего, выводящего систему жизни из режима динамического равновесия. Это необходимый консерватизм существования всякого сущего. В эпоху прогрессизма и новационизма консерватизм «ославлен» как нечто мешающее человеку, его благу. Между тем в нем выражается не большее, нежели приверженность ценности собственного бытия. А блага без бытия не бывает. Ничто не является незаменимым и уникальным с точки зрения Абсолюта и бесконечного множества. И все когда-то кончится. Однако все уникально и ничто незаменимо с точки зрения чего-либо как такового. И в этом качестве любое нечто имеет основания бороться за свое существование. Представляя конкретную форму бытия, человек должен направлять усилия на ее сохранение. Изменения идут стихийно, а для поддержания тождественности нужны сознательные действия. Это относится, что уже отмечалось в предыдущей главе, как к индивиду на протяжении личной жизни, так и к роду в его эволюции. Надо порицать не консерватизм – за его желание жить, а капитулянтскую апологию смерти, особенно когда она подается в красивых теоретических упаковках. Право знать, что происходит с человечеством в принципиальном плане и как преодолеть «кошмар прогресса» должна обеспечивать философия. В этом ее специфическая рефлексивная роль, или теоретическая вина, если она ее не выполняет. Известные идеи устойчивого (ограниченного) развития, экологии культуры, гуманистического рационализма или, если она окажется оправданной, той же информационной антропологии, далеко не исчерпаны, они нуждаются в дальнейшей разработке, а главное – в осуществлении. Что касается определения предназначения философии как: «творить концепты», «умножать возможные миры», «никто ей не нужен», «она ничего не должна» – это типичные примеры корпоративного праздномыслия, компьютерные игры, выдувание и пускание мыльных пузырей (необходимые категории и концепции в ней всегда вырабатывались) – занятия, кроме авторов никому не интересные и не надо удивляться, если ее «закроют» или о ней забудут. В свете деконструктивистской агрессии против философии сейчас уместно провозгласить: «Назад, к феноменологическому реализму!» Вперед к контрпостмодернистской, консервативно-критической теории общества. Философия несет ответственность перед людьми за целевые ориентиры, которые она предлагает, за оценки, которые она дает состоянию мира и если оно трагично, то должна помогать им сохранить достоинство при любом обороте дела. Когда же она служит мировоззренческим наркотиком, помогая им умереть в недостойном сознательного существа сне, то ее надо так и называть: наркотическая философия. Или - танатософия. В лучшем случае идеология, технонаучный миф. Подобную роль, на наш взгляд, играет для человечества пост/транс/модернистская, антиантропологическая и антигуманная «постчеловеческая гуманология» и онтология «actor-network». Живой человек не может все время спать или быть равнодушным свидетелем своей жизни, он ее участник. Философия, насколько она живая – тоже. Она для тех, чья душа не спит. В конце концов человека можно уничтожить, но его нельзя победить – так всегда считали лучшие представители Homo vitae, sapiens. Руководствуясь этой высокой духовной максимой, он может победить всех, кто хотел бы его уничтожить.

Если, конечно, не станет жертвой обмана и самообмана, будет правильно, всерьез, в адекватной, а не преврат/щен/ной форме понимать то, что его ждет в случае формирования среды обитания, не отвечающей его естественно-исторической природе. Если найдет modus vivendi с миром или мирами, устроенными на субстанциально иных основаниях.