3. Глядя на мир широко закрытыми глазами.

В таком случае целесообразно дать слово проницательному читателю. В оправдание проволочки скажем, что пока он терпеливо отслеживал перипетии деконструктивистского и afterпостмодернистского философствования, автор и другие читатели тоже стали более проницательными. Ранее отмечалось, что критика постмодернизма , показывающая сомнительность применяемых им методологических приемов, его не уязвляет. Для деконструкции это не «приемы», а сознательные принципы, направленные на разрушение логических устоев человеческого мышления. Чего стоит, например, «метод черенков и прививок», посредством которого можно интерпретировать любую философию прямо противоположным ее духу и целям образом. Тогда «эпоха Руссо», руссоизм, бывший почти синонимом натурализма, становится опорой для дискредитации природы, К.Л. Стросс, защищавший живую речь и язык, провозвестником опровергающего их письма. На сладкой вишне путем прививок выращивается горькая рябина. Или калина. Или что угодно. Мир лишается самости и рассматривается как материал для манипуляций. Не соглашаясь с подобным игровым философствованием, мы, вместо погони за количеством раскрытой контрабанды и «военных хитростей», провозглашаемых им допустимыми по отношению к метафизике (на войне все средства хороши), считаем важным показать, ради чего это делается, что в них вы/от/ражается, куда оно ведет. Выявить его социальную детерминацию и идеологический смысл. Хотя во многом он ясен. Проницательному читателю достаточно поставить некоторые точки над «и».

Страшно подумать, нужно разнузданное воображение, но 50 лет назад люди ничего не знали об информации. Были сведения, сообщения, новости, циркулировавшие в пределах социальной сферы. Безинформационная тьма окутывала Землю. Слово «информация» появляется в энциклопедиях во второй половине ХХ века. 30 лет назад разгорелся спор о категориальном статусе информации. Боролись две теории: функциональная, что она присуща человеческому обществу, максимум живым самоуправляющимся системам и атрибутивная, что она является свойством всей материи. Победил второй подход, вскоре углубленный до признания информации такой же формой существования материи как пространство и время. Через некоторое время она завоевала статус состояния самой материи наряду с веществом и энергией. Или так: состояния реальности наряду с материей и энергией. Из гносеологической категории она превратилась в онтологическую, некий род сущего, сначала, правда, довольствуясь в этом трио последней ролью. Тем не менее, из информации как знания, «информации о» она стала субстанцией, одной из фундаментальных стихий бытия.

Материя, энергия, информация – три кита, на которых наша Вселенная держится с середины 80-х годов ХХ века. В этой модели ей более 15 млрд. лет. Киты, как всякие живые существа, соперничая за место под межгалактическим солнцем, иногда ссорились. В результате, с переходом общества к постиндустриализму и развитием вычислительной техники, информационная стихия, обогнав своих конкурентов, вышла на первое место. Стали писать: информация, материя, энергия. Или так: информация, энергия, материя (увы, ей, последней). Да и то недолго. В новейшей литературе Вселенная опять поворачивает к монизму. Передовым ученым явственно открылась истина, что сущность мира не идеальная (Бог) или материальная (природа), а информационная (матрица?). Есть одно первоначало, единственная и единая субстанция – информация. Это подлинное «архе». It from bit. Остальное сущее его феноменологический код. Формы проявления. Место мета-физики занимает мета--информатика и сопутствующая ей информационная философия. Найдено, наконец, последнее «третье понятие», посредством которого удается избавиться от последнего атавизма картезианской проблематики с ее неизбежной антиномичностью и спорами о психофизическом дуализме. Никто не главнее, ни Земля, ни Небо, ни тело, ни дух. Главное/ая/ - информация. В мировом континууме произошла великая информационная революция.

На упреки в головокружении от информации, можно напомнить, что материю тоже ругали за абстрактность, неверифицируемость и нефальсифицируемость, обзывали «святой», но это понятие сыграло огромную роль в физикалистской науке о вещах. Оно было мировоззренческой основой о/при/своения естественного и создания искусственного мира. Сейчас наука другая, об отношениях и функциях потому ее абсолютом, субстанцией и становится информация. Она стремится включить в свою орбиту все виды жизнедеятельности людей. По мнению утонченных знатоков истории экономики, первобытные люди, например, ходили на охоту не за мясом и ловили не рыбу, а добывали недостающую им информацию. Передовые мифологи открыли, что бог торговли Гермес на самом деле был богом /теле/коммуникации. Да и христианского Бога склоняют к смене своего архаического человекоподобия на без--образный Разум или образ Бесконечного Персонального Компьютера (БПК). Что же говорить об объяснительной силе информации в физических и технических областях. Она беспредельна. Проблема в том, что предел имеет то, куда и на кого она направлена. Входя в ее орбиту, явления как таковые исчезают. Это прежде всего относится к восприятию реальности в качестве тел и вещей, к любым феноменологическим, этико-эстетическим, волевым и верующим, интуитивно-образным формам человеческого духа. К непосредственным переживаниям, культуре, любви и религии, искусству, ко всему, что принято относить к практическому разуму, душе, сфере иррационального, «humanity». Неудивительно, что в этих областях, включая философию, информационная революция должна была идти и шла особым, в сравнении с наукой, образом. В преврат/щен/ной форме.

Автор как (и) проницательный читатель предвидят недоумение: не слишком ли много поворотов и революций – лингвистическая, текстуальная, грамматологическая, виртуальная, информационная они усмотрели в ХХ веке? Мы согласимся, что много и можно добавить еще, но это «все об одном», на разных уровнях и этапах развития человеческого духа, с разной степенью понимания их собственного значения , соподчиненности при трактовке. Суть нашей трактовки постмодернизма в том, что это гуманитарная форма ( отражение в гуманитарной сфере) информационного этапа современной технологической революции. Это проекции и фазы «общей революции», но считать ее стержнем, допустим, лингвистическую или текстуалистскую вряд ли обосновано. Они не захватывают естествознания, в то время как развертывающаяся на его базе информационная постепенно поглощает гуманитарные науки. Коррелятом информационной революции можно считать «сетевую», хотя в недалекой перспективе все «революции», том числе информационная, будут, по-видимому, о/за/хвачены виртуальной: остальные будут оцениваться как ступени на пути к осуществлению того, о чем повествует и к чему призывает постмодернизм – у-ничто-жению Бытия (сущего, присутствия, означаемого, означающего и др.). Пока же, поскольку центр тяжести событий определяется информацией, целесообразно рассматривать остальные формы мировой общецивилизационной революции сквозь эту призму.

Наиболее очевидным гуманитарным выражением информации является понятие текста. Его содержание тоже менялось от гносеологического «текста о» к тексту как виду бытия или тому, что вместо него. Это происходило параллельно, иногда раньше, нежели в теории информации. Аналогичные аналогии можно провести между большинством категорий естественнонаучного и гуманитарного сознания. Если, например, со сложнейшими, насколько изощренными, настолько и произвольными, апеллирующими то к даосам, то к апофатике криптографическими рассуждениями постмодернистов на тему, почему в фундаменте бытия должно лежать не тождество, а «различие и повторение» сопоставить простейшее определение информации как «меры неоднородности» и «передачи разнообразия» (У.Р. Эшби), то все как-то сразу становится понятнее. И уже не так завораживают оригинальностью кульбиты в трактовке истории философии, обвинения ее величайших умов в недалекости и бестолковости. За то, что они жили в чувственно - предметном мире и тогда не было электронно-вычислительных машин? Что они теоретизировали от имени человека, а не компьютера? Или, например, в технических энциклопедиях пишут: «10 бит – 10 чередующихся в определенном порядке пауз и электротоковых посылок», а гуманитарии исписали тысячи гектаров леса, упорствуя в желании понять тайну «следа» и «пропуска» и как они вместе образуют некую загадочную «грамму». Грамма – это бит информации, когда о ней говорят на специфическом постмодернистском языке и хотят «вывести» из истории культуры, минуя, игнорируя ее техническую подоплеку. Типичный идеологизм. Бит как и грамма – «пустой знак». Его значение возникает в результате взаимодействия в «письме». Безбуквенное археписьмо, автоматическое письмо, машинопись, соединяющая друг с другом граммы/биты – программа, software работающего компьютера. Грамматология - это программатология. Или – программология. Или – WWW-философия. В свете computer science видно, что грамматология – второй, «позитивный» этап постмодернизма, она заняла место, которое деконструкция очистила от метафизики и, следовательно, деконструктивизм не был какой-то бесцельной негацией, ему соответствуют объективные процессы. Умер он – при родах. Корреляцию понятийного аппарата постмодернизма и информационной теории можно продолжать достаточно долго. «Стирание имен собственных»? Да, при автоматическом программировании со строчной буквы пишутся Ф.И.О. людей. Технике так удобнее, так как она не отличает живое от неживого, людей от вещей, humans от nonhumans. Это написание переходит в обычный «ручной» текст и социальные отношения. В перспективе - стирание имен собственных всех людей и вещей. Они заменяются цифрами, их совокупностью в виде номера – процесс, идущий на глазах всех, кто хотел бы видеть. Вот-вот он будет осуществляться на т/д/еле. «От автора остается одна подпись»? Да, на «материю» письма автор больше не влияет и свою причастность к произведению он удостоверяет электронной и послепринтерной подписью: ( ). «Реальность текста» – это информационная реальность. «Гипертекст» - это Сеть, бывшая «книга» 1)бывшей 2)бывшей природы. И т.д. и т.п. Мир воз/за/гоняется в вычислительную машину, где «любая информация, включая аудиовизуальную, может быть выражена в двоичном коде через единицу или же ее отсутствие, ноль. Цифры «один» оказывается достаточно, чтобы запечатлеть все многообразие Вселенной. Ноль символизирует отсутствие Абсолюта»¹⁶. Если написать друг за другом 5 цифр, оставив два «trace» и сделав три «differance»: 10100, то это будет значить, что (между нами, компьютерами, говоря) две Вселенных возникло, а три исчезло. «Оцифровать реальность» и из этих новых атомов (Делез и Деррида – это Левкипп и Демокрит информационной эры) создавать возможные, полностью искусственные виртуальные миры – такова конечная перспектива экспансии информационных технологий и… постмодернизма (если его демистифицировать). Экспансии Иного как нашего небытия, если понимать, что в виртуально-цифровом мире смертная «углеводородная» жизнь заменяется функциональным бессмертием информации и целостный телесно-духовный человек ему не адекватен.

В этом, собственно говоря, основная причина непонимания или до странности поверхностного восприятия постмодернистской философии. Ее трудно понять, потому что трудно принять. Бунтует инстинкт жизни, наше бессознательное Libido. По той же причине постмодернистские авторы не любят ясности. Боятся обнаружить, что идут сами и ведут других по тропе Mortido, что они слепые, хотя некоторые подглядывают, вожди слепых. В открытом либеральном обществе открыто выставить себя носителями тоталитарной антиутопии «нового прекрасного мира», пойдя в отрицании традиционного бытия дальше ее, все-таки рискованно. Отсюда туман, скользящая смена позиций и обходные маневры. Нужна длительная привычка к игре словами без их содержательной связи с жизнью, чтобы бестрепетно вступить в ряды борцов с «ностальгией присутствия», Богом, субъектом, человеком и, в конце концов, Логосом, мыслью. Особой извращенности от мыслителя ex professio требует, как мы уже отмечали, последнее. Отвергают жизнь и вещно-событийный мир в пользу информации, социальной реальности предпочитают «виртуальные конференции», действительное растворяют в возможном – все это в духе времени, в русле борьбы с этно-фалло-фоноцентризмом, замены онтологии нигитологией. Все это, с точки зрения судьбы человека, самоуничтожительно, но хотя бы понятно, логично. Здесь логос, когда он чистый, абстрактный, «текстуальный» – помощник, ведь мысль – убийца сущего. В чем тогда она провинилась? За что по завершении деконструкции бытия требуют «принести в жертву смысл» и хотят казнить палача? Чем и кем предлагается ее/его заменить?

Пытаться поставить точки над «и» в деконструкции логоса то же самое как в сказках и мифах искать сокровище - спрятанное в подземелье и путь к нему преграждают отвлекающие препятствия, западни и лабиринты. Хотя иногда оно при-открывается, поднимается близко к поверхности, бывая почти «у кожи» - момент, который нельзя пропускать. Такой случай предоставляет опять-таки Ж. Деррида в итоговом пассаже первой, специфически концептуальной части работы «О грамматологии». «Построение науки или философии письма – это необходимая и трудная задача… мысль для нас здесь – слово совершенно нейтральное: это пробел в тексте, по необходимости, неопределенное свидетельство настающей эпохи различания. В широком смысле мысль здесь ничего не значит (ne veut rien dire). Как и всякая открытость, это свидетельство обращено своей гранью внутрь ушедшей эпохи. Эта мысль ничего не весит. В игре системных взаимодействий она есть именно то, что никогда ничего не весит. «Мыслить» – это значит починать эпистему резцом своего письма.

Если бы эта мысль осталась в пределах грамматологии, она и поныне была бы замурована и обездвижена наличием»¹⁷

Попробуем пересказать данные направленные против мысли мысли с учетом обусловленности постмодернизма компьютерными науками и информационной философией.¹⁸

Итак, речь идет о создании науки письма, т.е. грамматологии, т.е. философии про-граммирования, программирования как миро-воззрения, «онтологии», отвечающей эпохе различания, т.е. господству информационной реальности. Подчеркивается, что в ней обычная человеческая мысль ничего не значит, не весит. «Не вещит» (!), ибо не имеет предметного референта, не отражает вещей. Она не слово и не понятие. Это игра системных, лучше бы сказать (перевести?) сетевых взаимодействий или коммуникация как субстанция, интернет-мышление как нечто отличающееся от человеческого. Оно еще впереди, но его надо починать (entamer). С этим «любимым глаголом Деррида» переводчики измучились, предлагая разные варианты: открывать, надрезать, запускать. Думается, что в контексте преодоления логоцентризма лучше перевести: «кликнуть». Клавиша, мышка, джойстик – вот «информационный резец», починающий (вызывающий) ту или иную программу ( информационную реальность). В заключительном предложении итогового пассажа, как итог итога Ж. Деррида выделяет курсивом половину (настолько это значимо) слова. Для решения задачи перехода от человеческого мышления к постчеловеческому, он требует освободить грамму от оков логии «обездвиживающей ее наличием» ( как это верно). Природа граммы другая – без-наличная. Безбытийная! Надо избавиться от Логоса, от Слова. Стать мыслью после мысли. Постмышлением. Некой «внелогической рациональностью». Стать мыслью.

Действительно, информационно-компьютерное «мышление» не аналоговое. Не словесное. Оно – цифровое. Его язык, его новое тело – ПСС – позиционная система счисленния. Это чистая математика, где счет есть модель любых серийных действий, где любая продолжающаяся деятельность редуцируется к проблеме повторения и исчисления. От LOGOSа к MATHESISу – фундамент и суть информационной революции, самая глубокая тайна, «последний секрет» постмодернизма. Ниспровержение слова! Значение этого события трудно переоценить. Просто нет слов. Это тоже следствие (а может быть причина?) лингво-тексто-грамма-информационного поворота. Отрыва от «присутствия»=«наличия» =«бытия». Это выход за границу телесно опосредованного, двуполушарного, репрезентативно-семантического, диалектико-метафизического, т.е. словесного, т.е. естественного человеческого мышления. Евнух логоса, образовавшийся на заключительной стадии рационалистического оскопления духа, превращается в постмодернистский манекен, оснащенный цефаллоимитатором - симулякром мысли. Осуществляются «мысли о немыслимом»: «мыслить без мысли о том, что мыслит человек» (М. Фуко). Это постмышление или постчеловеческая рациональность, язык и субстанция Искусственного Интеллекта. Борьба с Логосом нужна для утверждения Цифры, Топоса, дигитализации существующей и создания новых виртуальных и вообще постчеловеческих реальностей. Других миров. Борьба с этно-фалло-фоно-логоцентризмом (антропо-тело-эмпирио-словоцентризмом) есть борьба за утверждение техно-интелло-инфо-цифроцентризма. В ее контексте лозунг «смерти человека» выглядит не как эпатирующая фраза, а добросовестно обоснованным. Это трансгрессия за пределы Dasein, Природы и Бога. Прогресс перерастает в трансгресс, т.е. пересекает границу собственно человеческого бытия (вот он, апокалипсис!) и в таком случае afterпостмодернизм целесообразно определять как Трансмодернизм. Это содержательная конкретизация afterпостмодернизма.

Но разве математическое отношение к миру не присуще человеку, не естественно для него? «В любой науке истины столько, сколько в ней математики» (классика рационализма). Да, если оно средство и орудие словесного, феноменологического, если, не претендуя на субстанциальность, подчинено логосу. В противном случае: «Для нас, математиков, сказать - это написать формулу или начертить диаграмму. Все остальное – словоблудие», - сказал как-то на конференции один видный носитель теоретического сознания. Давать ссылку где и когда, нет необходимости. Таково распространенное мнение многих ученых, а в математической среде оно - убеждение. Поскольку формулы и графики наилучшим образом удаются вычислительной технике, то их производство постепенно «уходит в машину», осуществляется «внутри», «за спиной» человека, включая получение нового знания, которое возникает в процессах коммуницирования в Сети. Без психики и ментальности. Без семантики. Без(с) смысла. Принимаемая в постмодернизме презумпция «жертвования смыслом» является отражением актуальной исторической тенденции жертвования мышлением. Торжествует иное мышлени(е)я. Мышление (постмодернизма). Информация. На долю людей все больше остается ее поиск, сортировка и «трансфер». Они попадают в обстоятельства, где все известно и где для достижения ответа достаточно правильно задать вопрос. Креативный универсум на/по/чинает функционировать как бы в параллельном измерении, а человек – это табло, на которое выводятся результаты безличной и внесловесной рациональной активности. «Смерть творца»! Старомодных живых творцов это беспокоит. Нобелевский лауреат по физике академик А.М. Прохоров перед смертью (прощальные беседы) сказал, что «интернет несет гибель уму» и что нынешний характер познания его удручает. Он не говорил о «конце науки», но толки о нем возбуждаются именно подобным ходом событий. Постлогоцентристская наука воспринимается как постнаука. Для искренних сциентистов это удар из-за угла поистине ниже пояса (по голове). Они думали, что им грозит жизнь, любовь, духовность, а тут трагическая диалектика настигла сам чистый логос, когнитивное знание: «явление само развивает в себе элементы, которые его погубят» (Г.Гегель). Хотя не все так мрачно. «Ученые готовы воплотить в неорганическом материале принципы, на которых работает человеческий мозг и научить его делать то, что человек не умеет или не хочет. И правильно. Пусть нейрокомпьютер думает над нашими проблемами – он железный (курсив не мой!). Нейрокомпьютер не только снимает с человека бремя мыслительной деятельности, но и помогает ему познать самого себя»¹⁹.

Не должно быть никаких шуток насчет того, что автор уже сбросил с себя непосильное ему бремя мыслительной деятельности или что это проявление его персонального идиотизма. Все гораздо серьезнее. Он воспроизводит идеи и планы участников У111 Всероссийской конференции «Нейрокомпьютеры и их применение» (Москва, 2002). От логоса к матезису! Вслед за интернетом и AI логоцентристское научно-теоретическое мышление идет на убыль в среде их создателей и пользователей. Не говоря о трансцендентном, феноменологическом, экзистенциальном. Людей все меньше занимают цели, смыслы и ценности, отдаленные последствия собственной деятельности. Главное – действовать. Чтобы вычислять. И вычислять, чтобы действовать. Из «фабрик мысли» университеты превращаются в «фабрики информации», а лучше в универсамы по ее рекламе и продаже. В «предпринимательские университеты», куда принимать тоже лучше через ЕГ-тестирование: не рассуждайте, а выбирайте (уму непостижимо, сколько пришлось потратить сил, чтобы пробить сопротивление этой реформе консерваторов от образования. Они все еще думают, что студенты должны «думать»; а есть фундаменталисты, которые до сих пор твердят, что школа должна воспитывать и развивать личность). Происходящая во всем мире реформа образования является выражением его превращения из феномена культуры в фактор экономики и технологии. Дабы готовить не личностей для социума, а агентов для техноса. Перевод проверки знаний от живой беседы с педагогом к тестированию – это прямой заказ и следствие компьютеризации образования. Так называемое «дистанционное образование» - это компьютерное образование. Если машины учат, то они должны и экзаменовать, формируя соответствующий себе способ мышления. Инструментальный, сортировочный, рубрикаторский. Говоря грубо, мы глупеем. Не просто эмпирически, а структурно, по характеру отношения к миру. Но в силу самой природы глупости, мы этого не замечаем. Провозглашая идеалом, высшей целью потребительского развития современной цивилизации комфорт, «удобство для жизни», человечество тем самым признает, что готово глупеть: это облегчает жизнь. Его технологизированному миллиарду угрожает прямая деградация до состояния рая: «невыносимая легкость бытия». Недобытие. Пустое – невесомо. Странное на первый взгляд утверждение М. Хайдеггера «наука не мыслит» сбывается как повседневность. Хотя не мыслит – по разному. Если фундаментальное познание под подозрением в избыточности, отраслевые исследования ставятся под сомнение фактом их компьютеризации, то философию едва терпят, и то в качестве служанки науки. Есть люди, социальные группы, у которых когда-то высокоценимая мудрость вызывает мозговую аллергию и вместо философии как любви к мудрости, они исповедуют фобософию – ненависть к ней. С этого починается (entamer) общая логика постмышления в конце которой, правда, опять появляется логика: «сетевая». Но чтобы не запутаться в ее сетях, целесообразнее, по-видимому, говорить об информационно-сетевой рациональности как оптимальной форме функционирования технологических систем и сетей. Их самих. Об авторациональности. Рациональность может быть всякой, в том числе безментальной, постчеловеческой. Собственно человеческая рациональность - продукт его жизненного мышления, обусловленности «наличием». Она, в конечном счете, - словесно-логическая, «телесная». По бытию. И в этом смысле – «по определению». Нужна логодицея!

Трансгрессия «от логоса к матезису» как результат движения от вещей к слову, от речи к тексту, от поэзиса к дискурсу лишает иллюзии тех технократов, которые верят в компьютерную реинкарнацию и готовы, «сдав» живого, смертного, телесно-духовного человека, остаться (с) вечно бродящим по Сети чистым бессмертным Разумом. Не будет такого разума. Человеческий разум сущностно связан со своим субстратом и как уникальная система не может быть воспроизведен ни на каком другом. Разум на другой основе может быть где-то был или есть, но нашим - не будет. Присоединившись к нему, мы ничего бесконечности не добавим, а лишь убавим – себя. «Человек без свойств», человек от которого остался сначала «разговор», а потом «письмо» теряет свою самость, идентичность. Тенденция к замене антропологии персонологией данный процесс усугубляет. Персона-то без содержания. Характерно, что в транстмодернизме проблема идентичности заменяется проблемой идентификации, т.е. маркировки, отличения одного разговора от другого. Но все это тексты, сливающиеся в одну сплошную информацию и игру топологических форм. Характерно, что наиболее одиозный адепт компьютерного сознания Д.Деннет собственно человеческое сознание сравнивает с «fame», что в контексте означает мимолетную известность, недолговечную славу, «дым». Это очевидная репродукция с картины плывущих от одного угла экрана монитора к другому, трансформирующихся и где-то за ним исчезающих геометрических фигурок – сингулярностей. Се - человек.²⁰ На Земле возникает своего рода мыслящий океан Ст. Лема, представительство которого, усиливая свое влияние, превращает ее в другую планету. Инопланетяне среди нас! Они пришли. И концептуально атакуют, перерождая, подобно вирусам, наше сознание. Борьба с реальностью как «присутствием», всем, что на него опирается, из него произрастает, сначала с Мифом, потом с Софией (Софосом), вплоть до Логоса – это борьба за его дигитализацию и новое, постчеловеческое присутствие. За реальность нашего, кто считает себя человеком, отсутствия. Постмодернистская философия, будучи превращенной формой сознания, маскирует, в том числе от самих постмодернистов (исключая переродившихся в открытых врагов человечества), начавшуюся на Земле борьбу миров. Постмодернизм в целом, в широком смысле слова, включающий в себя и деконструкцию, и грамматологию, и опирающийся на них трансмодернизм т.е. как Инонизм – это философско-культурологическая транскрипция информационной революции, качественное описание наступающего мира количества, словесное лишение человека слова, гуманитарная форма антигуманизма, онтология чужого и нигитология на/с/шего, идеология отказа человеческого вида от продолжения своего рода. Инонизм – это инонизм (церебральный).

* * *

Так в борьбе и противоречиях (раз)решается «основной вопрос» философии в его вековой, тысячелетней форме. Практически. Однако если брать не тенденции и экспоненты, а сегодняшние конкретно-исторические обстоятельства, т. е. говорить не о постмодернизме, а о постмодерне, когда еще не все стало информацией, то мы видим, что монизм и субстанциализм заменяются полионтичностью и континуальностью, гомогенная простота гетерогенной сложностью. Оппозиция материального - идеального, бытия - зеркала снимается «всеобщей реальностью возможных миров». Время метафизики – время единого и единственного, соразмерного человеку мира. Но в ХХ веке возникли микро, мега, виртуальные, параллельные и другие возможные миры. Они действительно возможны, ибо реальны. В том смысле, что открытые, окликнутые, созданные человеком, они могут существовать без него. Объективно. И действуя на нас, трансформируя, вовлекать в себя, так что виртуальная реальность (ВР) становится реальностью виртуального (РВ), хотя за исключением породившего нас, они не бытийны, ибо человек как целостное существо в них «не вмещается». В них можно действовать, но не жить. С появлением возможных миров реальность перестала совпадать с бытием. В этом принципиальный смысл «всех революций» ХХ века и причина перехода к постметафизическому отсчету времени в философии. Бытие – такая реальность, в которой сохраняется тождественность сущего самому себе. Для нас - это Dasein. Любое сущее имеет «горизонт бытия» как свою подвижную границу, нарушая которую – трансгрессируя, оно исчезает. Остальные миры для него реальны , но они – иные. «Пусты/ня/е реальности» (С. Жижек). Реальные ничто.

Парадигма полионтичного континуума, давая возможность оторваться от исторической, уже не соответствующей современному положению человека философии, способна противостоять ничто, порождаемому экспансией потенциализма и ВР. В процессуальном плане ей соответствует концепция коэволюции, предполагающая взаимодействие, сотрудничество и борьбу миров. Если метафизика пришла к универсальному эволюционизму, возгоняющему все сущее к какой-то абстрактной точке, то коэволюция предстает как пересечение, наложение друг на друга разных форм реальности в ходе их общей эволюции. (Абсолют не как личность, а как абстрактная точка, Омега или другая буква, знак есть, в сущности, обозначение ничто). В концепции полионтичного континуума универсальным статусом обладает коэволюция, а однонаправленные эволюционные процессы есть ее «отрезки» в виде того или иного возможного мира. Это динамическая , синергийная проекция континуума. Взаимодействие разных миров порождает нелинейность и неопределенность развития, бифуркационные состояния и изменения его направления, о чем на гуманитарном языке говорят как о наличии в нем свободы. Принцип взаимодействия миров предполагает терпимость к историческому уровню, темпам и законам развития каждой отдельной формы реальности. Отсюда значит, что мы не можем помешать части человечества переходить в «мир иной», подвергаться виртуальной и прочей эвтаназии, если это осознанный выбор или несчастье, павшее на индивида по его собственной вине. Задача ответственного философствования (когда философия кому-нибудь нужна) в том, чтобы не допустить обмана, изгнания людей из жизни по чужой воле, в результате агрессии тех, чье сознание уже похищено силами искусственного. Практико-эмпирическое содержание борьбы миров всегда имеет концептуальное сопровождение. Скольжение к ничто, к самоотрицанию в значительной мере питается пост/транс/модернистской идеологией и другими, пусть новационными, сложными, методологически выверенными, но в силу глухоты ко всему, кроме себя, бессмысленными формами мысли (когда философии не нужен никто). В них выражаются абиотические тенденции ноотехносферной цивилизации, ее переход не просто в постличностное, а действительно в постчеловеческое состояние. От humans к nonhumans. Все «смерти» – Бога, автора, субъекта, человека, все «пост» и «транс» - от бытия и природы, до логоса и науки – служат сотворению пустоты, освобождают место для торжества бессмертной технологии как «позитивной смерти» человека. Выжженная земля, разбросанные камни взорванного фундамента и дымящиеся развалины деконструированного предметного и духовного миров, трупы бога и людей… «И вот (вот-бытие, Dasein, присутствие –В.К.) – зола». (Ж.Деррида). Шагая по Концам Бытия трансмодернизм ведет нас к светлому будущему Иного. Иное – это небытийная реальность. Это то озадачивающее комментаторов «абсолютно внешнее», к которому «отсылает» непрерывное Становление Ж. Делеза. Так реализуются великие утопии: вместо небесного царства или коммунизма – инонизм.

Помимо прямых идеологов гиперискусственного, больше всего озабоченных «дискриминацией компьютерного интеллекта» и трактующих человека как «переходное состояние» к нему, на философско-мировоззренческом фронте отмечаются попытки совершить «переворот миров», сделав это скрытно, незаметно, в том числе от себя, и перепутывая бытие с небытием, присвоить статус «первого», «нормального», «константного» – цифрровым и виртуальным – Сети. Придать ей статус Матрицы. Публикуются тексты с заголовками типа: «Иносознание», «Книга как чужой», «Сам как другой» и т.п., где иным объявляется живой социально-исторический человек, его предметная среда и неинформационная духовная культура. Люди – иные, а сингулярности, персонажи, гуманоиды, киборги - нелюди – настоящие. Тот же Славой Жижек пишет о границе, которая отделяет сегодня «дигитализованный первый мир от пустыни Реального третьего мира», хотя одновременно критикует Запад за его пустоту. Нельзя также исключить, что не найдутся теоретизаторы, способные проблематику другого как она рассматривается в диалоговых подходах, в бахтиноведении и в философии альтруизма, когда «другой» - свой, отождествить с иным, как чужим. Подобную путаницу, бессознательные перверсии и сознательные подмены надо видеть и раскрывать. При этом не стоит торопиться принимать абстрактно-логические возможности за реально свершившиеся события – временная аберрация, обычно аранжируемая праздноумием и риторикой. В «Литературной газете» под рубрикой «Ацефал» (безголовый), воспроизводящей название журнала Ж. Батая, широкой общественности (газета) предлагается «Новая программа философии»: «Если человека и мира больше нет, выходит они не так уж значимы в последнем счете, выходит можно и без них. Выходит…

Я выдвигаю новую программу жизни: смотреть на то, что вокруг нас не щуря глаз, не оборачиваясь назад. Обреченность, от которой человек пытался укрыться, настигла нас в последний момент истории. Хорошо же, мы поняли урок… В бессердечном замаскированном космосе мы должны строить новые плотины жизни, доставая искры присутствия из-под последних скорлуп взятого в кредит прозрения…

Новая программа философии состоит в том, чтобы упорно идти вперед, когда пути нет и не может быть».⁶⁶

Программа(!), призывающая сломя голову и не оборачиваясь, то есть в шорах, с открыто закрытыми глазами, идти туда, не знаю куда, не заслуживает аналитической полемики. Печально, что известный и когда-то твердый традиционалист кончил таким «постмодернизмом». Или провокационно довел его до абсурда?

Все это лишний раз подтверждает, что при встрече с Иным люди не должны поддаваться пессимизму, бессознательному убеждению в отсутствии у нас выбора, настроению, что в его образе за человеком пришла Смерть. Линейный детерминизм стал главным оружием нашего разоружения перед лицом экспансии /ре/трансформ. Особенно склонны к нему либеральные борцы за свободу от культурных ограничителей, содержащихся в религии и морали. Да, теперь мы «не одни». Кроме Homo sapiens естественного развертывается Computer science искусственный. Однако разве после появления жизни царство минералов распалось? Или ее последующая эволюционная волна стирала с лица Земли всех предшественников? «Бог умер», когда возник научный атеизм и религия потеряла монополию на духовную жизнь. Но люди до сих пор не стали и скорее всего никогда не станут научно-теоретическими. Они верующие, суеверные, иногда любящие, интуитивные, эстетические, символические и т.д. «Человек умер», «мир погиб» – эти панические оценки обусловлены прогрессистской логикой монистического, пирамидального мышления. В его основе дилемма: все или ничего. Как экстраполяция одной из тенденций исторического развития оно правильное, но по отношению к сложной целостности мира, а точнее, миров – дезориентирующее. Позитивное значение постмодернизма, особенно деконструктивистского этапа, в том, что он «раскачал», сломал инерцию прогрессизма и поставил вопрос о новой парадигме мышления. Негативное - что будучи духовным выражением иного, он несет в себе собственную, еще более прогрессистскую, ультрапрогрессистскую интенцию, при том, не ведая, что творит или творит злонамеренно. Проектируемая трансмодернизмом «новая позитивность посткритической эпохи» относится к нигитологии. Она позитивна для постчеловека. Действительно позитивная философия выживания должна рассматривать постмодерн как часть, течение, подчиненное антропологической онтологии Dasein. Общая философия эпохи или, если так надо, «Новая программа», «Метафилософия», «Посткритическая парадигма» должна, включая в себя философию иного как отражение техно-информационной темпогенной реальности, вырабатывать стратегию и тактику взаимодействия с ней. Где надо – борьбы. Со страстной нетерпимостью ко всему, что умаляет жизнь. За «высокий»фундаментализмтрадиционализмконсерватизмфеноменологизмгуманизм. Этот подход позволяет осуществить полионтическая парадигма. Бытие, в отличие от возможных реальностей, невозможно редуцировать к чему-то другому, даже более высокому. Оно самоценно, «цель в себе», хотя длится во времени, но сколько, зависит от того, как его берегут. Как сохраняют человека, расставляя точки над И-ным.

Глава У. ОСНОВНОЙ ВОПРОС ФИЛОСОФИИ ХХ-ХХ1 ВЕКА:

НАЧАЛА И КОНЦЫ.