3. Структурно-лингвистическая катастрофа: смерть языка и индивида.

Как выросшие дети отрицают необходимость дальнейшего существования родителей, но терпят, иногда даже заботятся о них, так структурно-лингво-синергетическая парадигма, дезавуируя метафизику, воздвигала собственное миро-здание рядом, почти без разрушения построенного ранее. Иногда даже кое-что используя. Произошло как бы территориальное размежевание соперников, разъезд. Жители старого дома продолжали обсуждать свой «основной вопрос», будто свежий ветер перемен к ним не относится, тем более, что источник угрозы действительно зародился в другом месте. «Коснели в традиции». Историческую миссию новационной о/за/чистки собственно философской сферы человеческого духа взяла на себя деконструкция, в сущности тот же структурализм-постструктурализм, но применённый к философии. Или постмодернизм, говоря применительно к культурно-исторической эпохе. Если, например, Г.П. Щедровицкий, считая, что философия свою роль сыграла, просто не хотел её знать: «вы можете, конечно, закинуть удочку и вытащить рыбу, но будете, в основном, вынимать калоши, старые и рваные» и что от естествознания тоже осталась одна скорлупа, которую грызут «научники», то Ж. Делёз, Ж. Деррида, Р. Рорти переосмыслили практически весь категориальный аппарат метафизики. Если не отвлекаться на оговорки – у-ничто-жили его. Чтобы не повторять сказанное, только напомним: отвергли тождество, вытеснив его повторением и различием; Бытие, предварительно опустив (так, по крайней мере, получается в русских переводах) до наличия присутствия, не более, заменили отсутствием, превратив тем самым онтологию в нигитологию; человека, вырвав у него природные корни и обрезав божественные помочи, сначала освободили, а потом, лишив статуса субъекта, личности, редуцировали к актору, агенту как точке пересечения социально-культурных отношений; с ног на голову перевернули «платонизм», но не в плане перехода на позиции феноменологического материализма ( предположение настолько отсталое, что вызывает краску философского стыда), а ради отказа от самого принципа «оригинал-копия» и т.д. Отрицание Тео-онто-этно-фалло-фоноцентризма, если декодировать символы в понятия, это отрицание Бога, природы и культуры, телесности, предметного существования человеческого мира вообще. Ради другого, рационального мира отношений и структур, языка и знаков. Грязная работа, проделанная ради торжества чистого Логоса. Или, что тоже самое, ради победы дискурса, в том числе над слишком тесно связанным с бытиём эмпирическим, интуитивным, созерцательным мышлением. Деконструктивизм - принципиальный, непримиримый враг метафизики, истребляющий её на её территории. Пленных не брали.

Дальше больше. В период ожесточения этой роковой борьбы возникло подозрение, а всё ли в порядке с самой структурно-лингвистической парадигмой, если посмотреть на неё с точки зрения задач преодоления метафизики несколько пристальнее? Так ли уж чист этот «чистый дискурсивный логос»? А структура? Это всегда организация, система, которая имеет некий образующий фактор, центр, налагающий запрет на взаимозаменяемость элементов и их свободную игру. Слишком близкий аналог сущности и эссенциализма, своего рода необрезанная пуповина вещей и телесности. В структуре предложения наличествует всегда себе равное под-лежащее (тождество, фундамент) как выражение сущего, а к нему сказуемое как выражение его на что-то направленного действия. Знак, конечно, не образ, он абстрактен, но эта абстракция теоретически конкретная, отвлечение от «чего-то», от наличия. В хвалёном, будто бы полностью избавившемся от отражения и истины дискурсе, мы то и дело натыкаемся на противоречия, на вынужденные оксюмороны, когда приходится говорить о «субстанции отношений», «материи языка», «онтологии отсутствия», и т.п. Даже в нашем «крике о небытии» проявляется непреодолимая сила бытия, эмпирии, онто- этно-фоно, а может, чем чёрт не шутит, и тео-фаллоцентризм. Вот почему последовательный постмодернизм вынужден выйти за пределы структурно-лингвистической парадигмы и в конце концов сосредоточиться на критике любого центризма и самого Логоса как воплощённого единства мысли и слова. Не менее жёсткой, чем критика метафизики. Союзник стал противником. У Ж. Деррида деконструкция лого/с/центризма=логотомия – итог, кульминация всей его неустанной подрывной работы в отношении «традиционного» мира, до сих пор существовавшего человека и его сознания: словесного, знакового, языкового, дискурсивного; в отношении этих сублимированных пережитков чувственности, «родимых пятен» эмпирического естества; ради чего-то на самом деле нового, искусственного, и не половинчато, а действительно трансцендентального «после». Ради «Абсолютно внешнего» (Ж. Делез).

Дверь, которая открывала бы выход на просторы трансцендентального космоса, человеческая мысль искала давно, но стучать в нее стало возможным лишь изнутри структурно-лингвистической модели мира. В России этот стук раздался одним из первых, дверь даже пытались взломать. «Язык (звуковой), - писал Н.Я. Марр, - стал ныне уже сдавать свои функции новейшим изобретениям, побеждающим безоговорочно пространство, а мышление идёт в гору от неиспользованных его накоплений в прошлом и новых стяжаний, и имеет смести и заменить полностью язык. Будущий язык – мышление, растущее в свободной от природной материи технике. Перед ним не устоять никакому языку, даже звуковому, связанному с нормами природы»⁷. И. В. Сталин, на поверхностный взгляд неожиданно «влезший» в далекие от традиционной марксистской идеологии проблемы, определил подобные идеи как «трудо-магическую тарабарщину», отрывающую мышление от языка. С точки зрения классической философии определил совершенно правильно. Отражая уровень развития плебейских масс послереволюционной России, высокопоставленный критик Н.Я. Марра стоял на консервативных позициях и дверь, открывающую светлые перспективы новой неклассической науки, воспринял как угрозу материализму и социализму. Насколько возможно её постарались притворить, приперев репрессиями, заодно не впуская в свою классическую эпоху (в отличие от Запада Россия к тому времени её не прошла) микрофизику, резонансную химию, генетическую биологию, кибернетику и т.д., а также модернистскую музыку, литературу, живопись. Но если неклассическая наука и искусство прорвались в неё довольно быстро, то мышление без слов стучится в наши головы до сих пор. И хотя оно существует, широко распространилось, осознанию этого факта, выведению из него необходимых следствий, традиционные философы, культурологи, ученые-«естественники» сопротивляются как обыкновенные, живущие в феноменологическом мире люди. Как не рас(о)каянные материалисты и сталинисты.

Задача преодолеть язык (язвык, язвук, зык), перестать говорить (гов--орить, горлить, ор/л/ать, оратор, ритор), перейти к логосу без голоса, одновременно преодолевая всю «звучащую философию», как будто решается переходом к письменной «речи» (буквенному письму) и тексту. Однако именно как будто - не радикально. Остаётся слово, которое всё равно произносится, хотя «про себя», молча. Пишущий слова – это безмолвно говорящий. (Ребёнка долго отучают от вредной привычки шептать при письме и читать написанное вслух). Молчать – не значит покориться и быть уничтоженным. Это не есть настоящее мышление без языка. Словесное толкование жестов, поз, гримас, полёта пчел, музыки, одежды и т.п. метафорично и предполагает участие в нём логоса. Смертный грех разговорно-буквенного языка в его связи с жизнью и пока эта связь не разорвана, чистого самоценного мышления быть не может. Действительно бессловесным, преодолевающим сознание является медитативное молчание, но - в нём нет мысли. Это уход «вниз», в «безмысленное». Раньше всех проблему «мышления без слов», а значит и без сознания, и не просто как факт, а как новую судьбу человечества, начал осознавать Г.П. Щедровицкий. Почти осознал и в процессе развития мыследеятельностной концепции постоянно её обсуждал, в основном, правда, словами, но с тем, чтобы их отвергнуть.

Не имея нужды сколько-нибудь полно рассматривать содержание его страстной борьбы с природой, человеческими страстями и обусловленным ими субъектным мышлением, выделим идеи, важные прежде всего для формирования постструктуралистской, постязыковой, постсемиотической, насколько возможно очищенной от бытия (и) человека, реальности. Исходная, первоначальная в 50-е годы: мышление было признано особым типом реальности. Это означало преодоление психологизма и субъектности, отделение сознания от мышления. Появилось как бы два мира: один – человек и его сознание, а другой – мышление как самостоятельная сущность=субстанция. В ходе напряженных дискуссий «щедровитян» с другими точками зрения и реализации внутренней логики заявленной идеи, к 60-м годам определилось её/его содержание. Это – деятельность. В положении «мышление есть деятельность» «состояла интенция второго этапа, который закончился в 1971 году. Тогда произошел переход к исследованию мысли-коммуникации в противоположность мышлению (курсив мой – В.К.). Этот переход был задан стремлением достичь полноты описания в теории мышления. Мышление предполагает собственно мышление и мысль-коммуникацию. И вот здесь, в третий период, надо было перейти к изучению собственно коммуникативных структур и мысли, развертывающихся в этих коммуникативных структурах».⁸ Сделав вывод, что сущность мысли - коммуникация, не обусловленная ни психикой, ни сознанием, ни субъектностью, Г.П. Щедровицкий в конце концов вполне логично перешел к отказу от логоса. «Схематизация есть основа мышления, то из чего мышление растет. В этом смысле не словесная речь есть источник мышления… мышление развивается в антитезе речи-языку, именно на функции схематизации, на функции представления»⁹. Как видим, он тоже отказался о «демонии знака» в её словесных проявлениях и перешёл к выражению мысли «на станке», «в методологической графике» - рисунки, схемы, таблицы, рубрики, диаграммы, т.е. устремился к мышлению-коммуникации без языка, от логоса к топосу и матезису (пока мелом, «на досках», а не экранах), от гносеологии к когнитивистике. К спекулятивному, кустарно-теоретическому изобретению «машины мышления» как идеального (виртуального) компьютера.

Как это делают и чем заняты все гуманитарные постмодернисты. Но мы намеренно остановились на работах Г.П. Щедровицкого, потому что возмущает близорукость российских прогрессивных философов, благоговейно пересказывающих чужие, переведённые (зачастую плохо) достижения в руинизации повседневного жизненного мира, не удосуживаясь достойно оценить собственное нигитологическое наследие. Хотя некоторые сдвиги есть. К 75 –летию Г.П. Щедровицкого была сделана первая, но удачная попытка вписать его работы в отечественную и мировую философию, в ходе которой, в частности показано, что характерное для постмодернизма доведение субъекта до утраты идентичности и его смерти уже/даже в качестве индивида, формировалось в общемировом потоке мысли. «Возникает всё больше индивидов, характеризующихся полиидентичностью или «размытой идентичностью»; это – те, сознание которых оказывается фрагментированным и которые не могут ответить на вопрос («кто я такой»?)…Поскольку же без единства сознания невозможно «Я», можно сделать вывод, что и «Я» в строгом смысле слова более не существует. Но ведь ясно, что индивид, у которого отсутствует «Я», у которого жизнь делится на ряд не связанных между собою эпизодов, не может нести ответственности за свои поступки, а тем самым не может считаться человеком в принятом до сих пор смысле этого слова. Получается, что и в самом деле человек как будто исчезает…».¹⁰ Это тревога консервативно настроенного метафизика и гуманиста, желающего сохранить человека как он есть. Между тем как постмодернизм вполне последовательно предполагает его «рассеивание» и в плане «семы», смысла, и в плане «семени», телесности, превращение в «мультивида», замену идентичности идентификацией, т.е. отнесением к знаку, паролю, «nickname». Только тогда мысль становится элементом коммуникации, а коммуникация обретает самость. И функционирует без сознающего себя собственно человеческого мышления. Становится автокоммуникацией. Как в Интернете. Философский постмодернизм – феномен опережающего отражения, своего рода культурно-идеологическое предвосхищение Сети.

…И все-таки самый значимый вклад в разрушение не только метафизической, но и логико-семантической модели мира, в элиминацию человеческой реальности, включая «голово-ручное» мышление, и её замену постчеловеческой, внес, по-видимому, Ж. Деррида. Наряду с отрицанием присутствия и отказом от Тео(Бога)-этно(природы)-фоно(эмпирии)-фалло(телесности)-лого(слово)центризма), он дошел до «позитива», предложив принципиально другую, новую «пост-постмодернистскую» парадигму мышления, совершив тем самым последний, ведущий к финишной прямой человечества, коммуникативно-грамматологический поворот. При том, в отличие от подавляющего большинства постмодернистов и пост-постмодернистов, он понимал, что в таком случае происходит с миром и отдавал отчёт, что за этим поворотом начинается Иное. Конкретизируя введённый им и Ж. Делёзом вместо тождества принцип различия и повторения до «trace and differance», «следа и различания» (различие и различание различаются друг от друга как качественная и количественная формы мысли; аналог для помнящих марксизм: как потребительная и меновая стоимости вещи), Ж. Деррида тем самым создал некий специфический механизм и способ: алфавит без букв - для мышления без слов. След и различание - это его (не)азбука, вместе они составляют «грамму» как новую единицу мысли. На место звучащего и буквенно написанного слова была поставлена молчащая грамма, на место языка и текста – безгласное «письмо». Письмо не как запись речи, к овладению искусством которого человечество шло в течение веков, а как архе, прото, первописьмо, как изначальный и универсальный способ обработки информации. Учение о письме – грамматология. Она пришла на смену языку и слову – лингвистике, а также субъектной мысли-сознанию, которая через них существует и ими выражается. Не говоря (не пиша?) уже о природной, «дотекстовой» реальности.

Первая глава, его достойной по своему значению быть одной из Главных Книг ХХ столетия, книги «О грамматологии», называется парадоксально: «Конец книги и начало письма». Но это на взгляд метафизика и логоцентриста. Парадокс исчезает, если мы поймём, что письмо в данном случае не буквенное и не текстовое, а следовательно «не для книги». Оно «после книги», на основе постлогоцентристского алфавита из следов и пропусков, графическим выражением которого являются 1, 0 и их повторение в разных комбинациях, а техническое название - бит. Это дигитальное письмо-матезис, посредством которого воспроизводится и передаётся, «коммуницируется» информация, однако уже не посредством слова и не непосредственно человеком, а машиной. Отныне сначала языковое, а потом и любое мышление рассматривается как род писания: Thinking as a Kind of Writing. Это компьютерный текстуализм, письмо как «субстанция», «материя», «природа» мира информационно-компьютерных технологий. «Конец книги и начало компьютера», «конец логоса и начало матезиса, «конец дискурса и начало программирования», «конец слова и начало цифры», «конец чтения и начало исчисления», «конец Гутенберга и начало Интернет» - так разрешается мнимый парадокс Ж. Деррида.

Позволим себе большую цитату из этого, оформленного парадоксами и отвлекающими от понимания опасной сути дела смыслами, текста, поскольку она очень многое вполне ясно – нечастый случай - объясняет. «Этот анклав (речь идет о математике – В.К.) - такое место, в котором практика научного языка изнутри и всё глубже оспаривает сам идеал фонетического письма, и скрытую за ним метафизику (метафизику как таковую), и, в частности философскую идею эпистемы, а также идею истории, глубинно с ней связанную… Однако и за рамками теоретической математики развитие информационных практик намного расширяет возможности «сообщения»: оно перестает быть «письменным» переводом с какого-то языка, переносом означаемого, которое в целости и сохранности вполне могло быть передано устно. Одновременно с этим всё шире распространяется звукозапись и другие средства сохранения устного языка и его функционирования в отсутствии говорящего (курсив мой – В.К.). Это изменение вместе с теми переменами, которые произошли в этнологии и истории письменности, показывает, что фонетическое письмо, место великой метафизической, научной, технической, экономической авантюры Запада, имеет свои границы в пространстве и во времени и что эти границы обнаруживаются как раз в тот момент, когда оно силится навязать свои законы тем областям культуры, которые до сей поры им не подчинялись. Однако это не случайная взаимосвязь кибернетики и «гуманитарных наук» о письме свидетельствует о перевороте ещё более глубоком»¹¹.

Конечно, мы рады признанию «снимающей» по отношению к живой и письменной речи, метафизике и культуре роли математики, трактовке фонетического письма как «великой авантюры Запада» (почему Запада, в сущности всей человеческой культуры) и показу «не случайности взаимосвязи грамматологии с кибернетикой», так как все наши предыдущие писания о постмодернизме (пока буквенные и из слов), исходили и исходят из его трактовки как теоретического рефлекса второй великой авантюры человечества - информационной революции и её выражения в computer science. Надо радоваться, что философы и гуманитарии тоже участвуют в информатизации и компьютеризации окружающей среды, но печалит, что при этом они плохо выполняют свою главную роль – осуществление рефлексии происходящих процессов, показу их значения для судеб мира и человека. Их (не)осмысление оставлено журналистам, фантастам и прогрессивным обывателям. Сумятица взглядов, «ботающих по Дерриде» эпигонов постмодернистского философствования, окончательно запутывает суть дела и нуждается в рефлексии прежде всего. Которую, таковы наши иллюзии, мы хотим продолжить, обратившись за помощью в про-шлое и пред-стоящее. К грядущему «нео», «транс» и «иному».