Утопия конвергенции

Лозунгом перестройки, в числе других, было «Вернуться в лоно цивилизации!». Хотя прямо не говорилось, но под «цивилизацией» подразумевался именно Запад. Эту идею вынашивали видные обществоведы СССР.

Идея конвергенции США и СССР как двух сверхдержав была выдвинута в 1944 г. русским и американским социологом Питиримом Сорокиным. Он писал в книге «Россия и Соединенные Штаты» (1944): «Предлагаемое фундаментальное расхождение между духовными, культурными и социальными ценностями этих двух стран до сих пор сильно преувеличивали. Фактически Соединенные Штаты и Россия проявляют существенное сходство в ряде важных психологических, культурных и социальных ценностей… При отсутствии столкновения между жизненными интересами двух стран такая близость действительно склонна способствовать миру, как в случае отношения между Россией и Америкой» [208].

П.А. Сорокин исходил из опыта союза США и СССР в войне и представлял их конвергенцию как равноправное взаимодействие. Он верил в такую возможность и в 1960 г. опубликовал статью «Взаимное сближение США и СССР к смешанному социокультурному типу» — с точки зрения культурологи и социологии, исключительно смелое утверждение. Он в стиле футурологии предполагал, что в результате такого сближения «господствующим типом общества и культуры, вероятно, будет не капиталистический и не коммунистический, а тип, который мы можем обозначить как интегральный» [25].

В СССР энтузиастом идеи конвергенции был академик А.Д. Сахаров. Он писал в 1968 г.: «Эти идеи возникли как ответ на проблемы нашей эпохи и получили распространение среди западной интеллигенции, в особенности после Второй мировой войны. Они нашли своих защитников среди таких людей, как Эйнштейн, Бор, Рассел, Сцилард. Эти идеи оказали на меня глубокое влияние, я увидел в них надежду на преодоление трагического кризиса современности» [209].

Но в элите СССР уже вызревал мировоззренческий кризис, и развитие идеи конвергенции пошло в другом направлении. Речь уже шла не о том, чтобы, «заимствуя друг у друга все лучшие черты, сближаться друг с другом», а о том, чтобы стать в фарватер США как мирового лидера. В 1975 г. А.Д. Сахаров пишет: «Единство требует лидера, таким по праву и по тяжелой обязанности является самая мощная в экономическом, технологическом и военном отношении из стран Запада — США» [206, с. 146]. А уже в 1976 г. в интервью «Ассошиэйтед Пресс» он заявляет: «Западный мир несет на себе огромную ответственность в противостоянии тоталитарному миру социалистических стран» [210, с. 55].

Можно считать, что с середины 70-х гг. в этой части интеллектуальной элиты отношение к США как внешнему союзнику в борьбе с советским строем сменилось чувством идентификации с США как лидером не только политическим, но и цивилизационным. Отношения союзника сменились отношениями подданного, влиятельная часть общества стала патриотами США, а не СССР (России).

Перестройка под лозунгом «Вернуться в лоно цивилизации!» расколола советское общество мировоззренческим конфликтом, поставила людей перед выбором из двух разных типов жизнеустройства. Известный во время перестройки историк Л. Баткин объяснял, что «иного не дано»: «„Запад“ в конце ХХ в. — не географическое понятие и даже не понятие капитализма (хотя генетически, разумеется, связано именно с ним). Это всеобщее определение того хозяйственного, научно-технического и структурно-демократического уровня, без которого немыслимо существование любого истинно современного, очищенного от архаики общества» [211].

Конвергенции не получилось. Посол СССР в США А.Ф. Добрынин непосредственно помогал вести переговоры Горбачева с Дж. Бушем, и он пишет: «В те годы американская дипломатия и сам Мэтлок, который был послом США в Москве при Горбачеве, старались максимально использовать те беспрецедентные возможности, которые возникли для них в результате деятельности советского руководителя. И делось это, разумеется, не ради горбачевских «общечеловеческих ценностей», а в первую очередь во имя национальных интересов США, чтобы сокрушить своего основного соперника в мире» [212].

Горбачев даже дал согласие прекратить всякую помощь Кубе и быстро вывести оттуда советских военных — что было «давней мечтой и задачей американской дипломатии еще со времени кубинского кризиса». Но встречных уступок от США Горбачев не получил, что его сильно обескуражило. Госсекретарь Бейкер в телеграмме Бушу закончил донесение так: «Горбачев начинает говорить как обманутый любовник, которого покинули у алтаря».

В заключение А.Ф. Добрынин так пишет о Горбачеве: «Он фактически сдавал — с необъяснимой поспешностью — важные геополитические и военные позиции, которые были крайне нужны нашей стране не для продолжения холодной войны, а как раз для ее завершения, но в достойной и приемлемой форме, на основе общего стратегического равновесия и стабильности, которые существовали в самом начале свертывание холодной войны и которые позволили бы создать солидную базу для ее окончания путем взаимно согласованной эволюционной трансформации международных отношений на другой, неконфронтационной основе» [212].

Но ведь и сам Горбачев был образованным обществоведом, и бригада его помощников, аналитиков и консультантов состояла из представителей обществоведов высшего ранга. Почему они оказались столь несостоятельными в профессиональном плане? Трудно найти иное объяснение, чем принципиальная неадекватность методологической основы всей этой общности.

Сразу после ликвидации СССР в России началась глубокая реформа с трансформацией практически всех государственных и общественных институтов. За основу доктрины реформ были приняты концепции неолиберализма и советы экспертов США. Программа радикальной и массивной трансформации получила название «шоковой терапии». Либеральный философ Дж. Грей писал: «Ожидать от России, что она гладко и мирно примет одну из западных моделей, означает демонстрировать вопиющее незнание ее истории, однако подобного рода ожидания, подкрепляемые подслеповатым историческим видением неолиберальных теоретиков, в настоящее время лежат в основе всей политической линии Запада…

Будет жаль, если посткоммунистические страны, где политические ставки и цена политических ошибок для населения несравнимо выше, чем в любом западном государстве, станут испытательным полем для идеологий, чья стержневая идея на практике уже обернулась разрушениями для западных обществ, где условия их применения были куда более благоприятными» [104, с. 81, 89].

Несмотря на это, интеллектуальная команда Б.Н. Ельцина приняла эту программу и выполнила все основные рекомендации западных экспертов. Были раскрыты информационное пространство, финансовая система и рынки, была принята официальная антисоветская идеология, проведена приватизация, начаты реформы армии, школы и здравоохранения по западным шаблонам.

Начиная неолиберальную реформу в СССР, обществоведам надо было разобраться, почему при попытке войти в «клуб капиталистических стран» сразу возникли непреодолимые препятствия, а СССР мог сосуществовать и даже сотрудничать с капитализмом. Этот фундаментальный вопрос игнорировали, как и предупреждения некоторых специалистов.

4 мая 1992 г. Координационный совет по гуманитарным и общественным наукам при вице-президенте РАН провел заседание «круглого стола», посвященное оценке нынешнего и прогноза будущего общественного устройства России. В дискуссии приняли участие ведущие философы, экономисты, социологи и историки. В обзоре сказано: «Участники „круглого стола“ исходили из неизбежности перехода России к рыночной экономике… Под „особым путем России“ понималась необходимость сочетать достоинства и исключать недостатки капитализма и социализма… Нужно поработать над тем, как идею конвергенции облечь в приемлемые для всех народов и наций страны одежды. Переходная, опирающаяся на смешанную социально ориентированную экономику модель была поддержана участниками обсуждения» [213].

Из всех участников заседания точный прогноз высказал только д.э.н. М.М. Голанский. В отчете сказано, что по принятому решению он высказал сомнение и объяснил: чтобы создать в России регулирующий рынок, необходимо удовлетворять требованиям, для нас практически невыполнимым. Более того, он предсказал, что к 2010 г. начнется системный кризис мирового капитализма, и «частная собственность будет повсеместно заменяться статичной общественной собственностью, которая только и сумеет выдюжить неблагоприятную экономическую обстановку». Он сказал, что производительность труда в России недостаточна, а «рынок поощряет развитых и душит отсталых». Как сказано в отчете, «такой пессимистический прогноз не был поддержан».

Труды М.М. Голанского замалчивали, но целый ряд его суждений сегодня актуален, в том числе относительно конвергенции. Он доказывал, что идея заменить плановую экономику на рыночную ошибочна, что и самому Западу придется сдвигаться к конвергенции систем, а не к поглощению хозяйства постсоветских стран: «Вместо требовательной и капризной капиталистической системы хозяйствования понадобится непритязательная и невзыскательная система, основанная на господстве государственной собственности. Только благодаря устойчивости и неприхотливости ведения хозяйства человечеству, по-видимому, удастся преодолеть неблагоприятные последствия экологического кризиса».

По его мнению, Россия, в свою очередь, должна будет интегрировать в свое хозяйство рыночные институты, но это будет вовсе не та утопическая конвергенция, которую проектировали экономисты реформы. Он писал в 1992 г.: «По-видимому, искать выход из создавшегося положения нам все-таки придется самим, и полагаться мы должны будем не на всесилие и всемогущество рынка, а на самих себя, на наше умение и наш опыт. При этом нам, конечно, не обойтись без использования инструментария рынка… Однако рациональное использование рыночного механизма не будет иметь ничего общего со сдачей экономики целиком и полностью на „милость рынка“ и с отказом от собственной активности. В нашем случае рынок должен играть сугубо подсобную роль, в качестве одного из действенных средств реализации плановых заданий» [197].

Но раскрытие границ и «разоружение» были не только принципиальной установкой реформы, но и жестом доверия и лояльности США. Это поразительно, потому что правящая верхушка США воспринимала и постсоветскую Россию как источник опасности — как иной, который пытается вторгнуться в «европейский дом» Запада. СССР на это не претендовал и такую угрозу для Запада не создавал. Поэтому вражда к постсоветской России, государству совсем нового типа, выплеснулась сразу, как только с СССР было покончено.

Основания для этого были, возможно, иррациональны, но фундаментальны. Россия выросла как христианская цивилизация, но альтернативная Западу. Она по главным вопросам бытия постоянно предлагала человечеству иные решения, нежели Запад, и стала его экзистенциальным, бытийным оппонентом — как бы не пытались государство и элита России избежать такого положения.

О. Шпенглер писал (1918 г.): «Я до сих пор умалчивал о России; намеренно, так как здесь есть различие не двух народов, но двух миров… Разницу между русским и западным духом необходимо подчеркивать самым решительным образом. Как бы глубоко ни было душевное и, следовательно, религиозное, политическое и хозяйственное противоречие между англичанами, немцами, американцами и французами, но перед русским началом они немедленно смыкаются в один замкнутый мир. Нас обманывает впечатление от некоторых, принявших западную окраску жителей русских городов. Настоящий русский нам внутренне столь же чужд, как римлянин эпохи царей и китаец времен задолго до Конфуция, если бы они внезапно появились среди нас. Он сам это всегда сознавал, проводя разграничительную черту между «матушкой Россией» и «Европой».

Для нас русская душа — за грязью, музыкой, водкой, смирением и своеобразной грустью — остается чем-то непостижимым… Тем не менее некоторым, быть может, доступно едва выразимое словами впечатление об этой душе. Оно, по крайней мере, не заставляет сомневаться в той неизмеримой пропасти, которая лежит между нами и ими» [205, с. 147-148].

Это совсем иное представление о культурных и ценностных основаниях США и России, нежели утверждение П.А. Сорокина, которое он привел как довод в пользу конвергенции двух систем.

Через десять лет после Шпенглера В. Шубарт в книге «Европа и душа Востока» (1938 г.) писал: «Никогда еще Европа, даже во времена Рима цезарей, не была так далека от Востока и его души, как ныне в прометеевскую эпоху. Противоположность между Востоком и Западом достигла своего высшего напряжения, но столь же огромно и стремление к его изживанию… Как бы это ни показалось смелым, но с полной определенностью следует сказать: Россия — единственная страна, которая может освободить Европу и ее освободит, так как по отношению ко всем жизненным проблемам она занимает позицию, противоположную той, которую заняли все европейские народы» [214].

Не будем судить об освободительной миссии России, здесь важно утверждение, что «по отношению ко всем жизненным проблемам она [Россия] занимает позицию, противоположную той, которую заняли все европейские народы». Это серьезное основание для элиты Запада не принимать Россию в «европейский дом».

Советская идеология и печать искажали образ холодной войны, многократно занижали опасность, чтобы не нагнетать страхов и не разжечь психоз в стране. Власть никогда не позволяла раздувать антизападные настроения, а в элите всегда выставляла вперед ширму в виде слоя «западников». Возможно, это разоружило новое поколение номенклатуры, которое взялось за реформы с избыточными иллюзиями — западническая элита России заявила о своей «европейской цивилизационной идентичности».

Стали говорить о желательности вступления в НАТО и его расширения до границ Ирана и Китая как общего у Запада с Россией цивилизационного противника. Глава МИДа А. Козырев представлял Россию как цивилизационного союзника Запада в «совместной защите ценностей» при «продвижении на восток». По его словам, Западу «следует помнить об азиатских границах стран, образующих зону Совета североатлантического сотрудничества. И здесь основное бремя ложится на плечи России». В 1994 г. политолог С. Караганов в статье «У дверей НАТО мы должны оказаться первыми» («Известия», 24 фев.) доказывал, что России надо бороться с Польшей, Чехией и Венгрией за право вступить в НАТО первой.

Все это очень трудно разумно объяснить. Ведь уже при Рейгане верхушка США приняла в отношении к СССР иррациональный и архаический дискурс, а затем вплоть до нынешнего момента развивала это представление уже о постсоветской России. Еще в Древнем Риме для оправдания его экспансии сложились понятия справедливой войны (bellum justum) и «незаконного врага» (hostis injustus). В Средневековье римские понятия соединили с ветхозаветным понятием «обязательной священной войны», которую ведут против врагов Бога, т.е. против зла. И. Кант добавил, что «право государства по отношению к несправедливому врагу не имеет ограничений». Исходя из этих средневековых категорий, США и стали действовать в конце ХХ и начале XXI в.

Так, НАТО совершала бомбардировки Югославии в 1999 г. без мандата ООН, а в 2003 г. — вторжение США в Ирак, также без мандата ООН. А в последние годы предприняла военную интервенцию в Ливию, а затем обеспечила военную поддержку одной из сторон гражданской войны в Сирии требованиями отстранения законного президента. Во всех случаях военные действия были представлены как война со злом, против незаконного врага, hostis injustus. Международное право было отброшено, действовала норма «право Запада по отношению к несправедливому врагу не имеет ограничений». В «однополярном» мире роль судьи, жандарма и палача возлагается на США [215].

И при этом США ясно и во многих формах заявляли, что Россия и есть «незаконный враг», источник зла. Как в этих очевидных условиях элита наших обществоведов продолжала проектировать конвергенцию с Западом! Это не какая-то частная ошибка, это принципиальная неадекватность, методологический провал.

При этом реформаторская элита России («демократы») прекрасно знала, что большинство населения очень быстро утратило иллюзии «вернуться в наш общий европейский дом». Вот табл. 3 из результатов большого трехлетнего исследования.

Элита обществоведов как будто не заметила, в какой болезненной форме произошло в среде интеллигенции крушение западнической иллюзии. Уже летом 1994 г. социологи ВЦИОМ обнаружили такое явление: «На протяжении последних лет почвеннические сантименты характеризовали прежде всего необразованную публику. Теперь наиболее яростными антизападниками выступили обладатели вузовских дипломов, в первую очередь немолодые. (Респондент этой категории ныне обнаруживает врагов российского народа на Западе вдвое чаще, чем даже такая, преимущественно немолодая и традиционно консервативная среда, как неквалифицированные рабочие.)

Таблица 3. Динамика отношения населения России к идее «следовать за Западом,48 %

Именно эта категория людей (а не молодежь!) в свое время встретила с наибольшим энтузиазмом горбачевскую политику «нового мышления» и оказала ей наибольшую поддержку. Теперь они зачисляют Запад во враги вдвое чаще, чем нынешние образованные люди более молодого возраста» [216].

Этот важный сдвиг не был подвергнут рефлексии в обществоведении, хотя симптом был многозначительным. Ведь за изменениями установок интеллигенции «перестроечного» времени вскоре и молодежь потянулась за старшими. В январе 1995 г. 59 % опрошенных (в «общем» опросе) согласились с утверждением «Западные государства хотят превратить Россию в колонию» и 55 %, что «Запад пытается привести Россию к обнищанию и распаду». Но уже и 48 % молодых людей с высшим образованием высказали это отношение к Западу [217]. Однако обществоведение проигнорировало и этот сигнал.

В декабре 2006 г. Аналитический центр Ю. Левады провел большой опрос на тему «Россия и Запад». На вопрос «Является ли Россия частью западной цивилизации?» положительно ответили 15 %. Большинство, 70 % опрошенных, выбрало ответ «Россия принадлежит особой («евразийской» или «православно-славянской») цивилизации, и поэтому западный путь развития ей не подходит». Затруднились ответить 15 % [218].

Население трезво оценило шансы и преимущества обещанной конвергенции. Но ведь и в интеллектуальных кругах трудно было объяснить утопические надежды околовластной элиты. Американский политолог, директор Центра изучения России и стран Восточной Европы Аллен С. Линч подробно перечисляет «неудавшиеся попытки России стать полноправным членом западных экономических, политических и оборонительных сообществ». Он говорит как об очевидном факте о «быстрой утрате иллюзии относительно возможности скорой интеграции России в международное сообщество „Большой семерки“» и о том, как российская дипломатия пыталась достичь взаимоисключающих целей: «поддержания своего великодержавного статуса на международных форумах, не допустив при этом разрыва отношений со странами «большой семерки», прежде всего с Соединенными Штатами, сотрудничество с которыми остается важнейшим фактором обеспечения будущего России как во внутриполитическом, так и во внешнеполитическом плане».

Понятно, что усидеть на двух таких стульев было очень трудно. Окончательно все прояснилось 24 марта 1999 г., когда НАТО начала бомбить Сербию. А.С. Линч пишет: «Воздушная война НАТО в Сербии… приоткрыла облик мира, каким он может стать после расширения НАТО, — мира, в котором государства-члены Североатлантического альянса, ведомые Соединенными Штатами Америки, в обход Совета Безопасности ООН (где у России есть право вето) и вопреки букве Устава НАТО (предусматривающего исключительно оборонительный характер альянса, зона ответственности которого не простирается за пределы территории стран-участниц) принимают решения, где, когда и как применить вооруженные силы НАТО, чтобы воздействовать на политическую ситуацию, возможно, даже в районах, граничащих с Россией. В ситуации, когда руководство НАТО не связывает себя обязательствами относительно того, когда альянс прекратит прием новых членов в свои ряды или какие страны (например, государства Балтии или Украину) он будет считать не готовыми к вхождению в него, решение НАТО о начале военных действий в Сербии обнажило фиктивный характер договоренностей между Россией и НАТО, которые в большой степени были символическими».

В своей большой статье 2001 г. Линч мимоходом отмечает: «В настоящее время российско-западные, и особенно российско-американские, отношения почти полностью утратили ту сентиментальную ауру, которая объединяла обе страны в антикоммунистическом и прореформистском порыве начала 90-х годов» [219].

Удивительно, что буквально в это же время вышла книга размышлений группы видных ученых-обществоведов (Л.И. Абалкина, Г.А. Арбатова, Х.Т. Богомолова, А.Л. Бутенко, П.В. Волобуева, Л.Н. Митрохина, Т.И. Ойзермана, А.М. Румянцева, Г.Б. Старушенко, Г.Х. Шахназарова) [226]. В обзоре этой книги сказано: «Тенденции развития общества ведут к тому, что в будущем обществе возникает качественно новый синтез ценностей капитализма и социализма. Об этом пишут в рецензируемой книге почти все авторы… Отсюда можно сделать вывод о том, что в настоящее время возникают условия для создания новой идеологии, в которой будет осуществлен синтез прагматических — осуществимых (а не утопических) идеалов либеральной (буржуазной) и социалистической (пролетарской) и других современных, охватывающих большие слои населения идеологий» [220]. Для таких утверждений надо было крепко закрыть глаза на реальность.

После этого США произвели проверку России на лояльность и послушание уже при существенно новом политическом режиме, с президентом В.В. Путиным. Предметом экзамена была война в Ираке. «Вашингтон таймс» писала совершенно открыто: «Г-на Путина следует поставить перед жестким выбором… История свидетельствует, что российские лидеры имеют тенденцию лучше всего понимать ясный и недвусмысленный язык. Пора г-ну Бушу-младшему обратиться к г-ну Путину именно на таком языке и сказать: „Хочешь быть союзником Америки — надо себя вести как союзник“». «Бизнес уик» добавляет: «Неприятие Путиным ведущейся Соединенными Штатами войны — не что иное, как недовольство страны, которая была когда-то сверхдержавой».

Вспомним: требование американской прессы ясно определить позицию России относительно этой войны поставило российские власти в трудное положение. Глава МИДа РФ И. Иванов в докладе Совету Федерации сказал: «Никаких правовых оснований для осуществления военной операции в отношении Ирака у США и Великобритании нет». В переводе на обычный язык это значит, что США совершили преступное нападение на небольшую страну, разрушают ее города и убивают ее жителей. Верхняя палата представительной власти страны, Совет Федерации Федерального Собрания Российской Федерации, 26 марта приняла Заявление, первая фраза которого гласит: «Соединенные Штаты Америки с 20 марта 2003 года осуществляют агрессию против Республики Ирак». Агрессию !

Трудно было это выговорить, но, выступая 2 апреля в Тамбове перед журналистами, В.В. Путин заявил, что «по политическим и экономическим соображениям Россия не заинтересована в поражении США». Назавтра газеты на Западе пестрели заголовками: «Путин не желает поражения США». И в то же время опросы показали, что 80 % населения РФ (в некоторых опросах 85-90 %) именно желали США поражения в этой войне — не желая при этом зла американскому народу. Считали, что эта война была столь очевидно несправедливой, что победа в ней будет злом для США.

Так совпало, что в Вифлееме по случаю православной Крестопоклонной недели 2 апреля состоялось массовое религиозное шествие. Выступая перед его участниками, представитель Иерусалимского Патриарха и настоятель вифлеемской церкви Рождества Христова о. Панаритос объявил, что «отныне и вовеки» запрещен вход в эту церковь президенту США Джорджу Бушу и его министру обороны Дональду Рамсфелду, британскому премьеру Тони Блэру и его министру иностранных дел Джеку Стро. Он объявил всех четверых «военными преступниками и детоубийцами», осудил убийства в Ираке мирных людей, бомбардировки церквей и мечетей. Он также потребовал от муниципалитета Вифлеема никогда не принимать в городе этих людей.

Ни Россия, ни православный мир не выдержали экзамена злом.

Как известно, США совершили агрессию против Ирака под предлогом уничтожения оружия массового поражения, которым, как утверждалось, стал обладать Ирак. Несмотря на все старания оккупационных частей США, такого оружия там найдено не было, что и было официально заявлено. Тем не менее в конце 2003 г. большинство американцев поддерживало агрессию. Различие ценностных систем США и России было несомненным.

Разумеется, и на Западе многие недовольны цинизмом агрессивной внешней политики держав Запада, но в массовом сознании России моральный аспект подкрепляется тем, что эти операции Запада непосредственно направлены на ослабление и подавление России и духа ее культуры.

Известный в России Джеффри Сакс пишет в связи с обстановкой на Ближнем Востоке: «Больно это признавать, но Запад, особенно США, несет значительную ответственность за создание условий, в которых ИГИЛ расцвел… Общественности действительно никогда не рассказывали истинную историю Усамы бен Ладена, Аль-Каиды или подъема ИГИЛ в Ираке и Сирии. Начиная с 1979 года, ЦРУ мобилизовало, набирало, готовило и вооружало молодых людей суннитов для борьбы с Советским Союзом в Афганистане. ЦРУ усиленно вербовало молодых людей из мусульманского населения (в том числе Европы), чтобы сформировать моджахедов, многонациональную боевую силу суннитов, мобилизованную для того, чтобы вытеснить „советских неверных“ из Афганистана.

Ничем не спровоцированная война Америки в Ираке в 2003 году высвободила демонов… В последние годы США, Франция и Великобритания свергли Муаммара эль Каддафи в Ливии, а США работали с египетскими генералами, которые свергли избранное правительство Братьев мусульман» [219].

Тяжелым вызовом для России стало разрушение светской государственности на Ближнем Востоке, которое направляет экспансию к российским границам массы людей, выброшенных из социальных и культурных структур модерна и превращенных в боевиков и террористов. И самым тяжелым ударом по России и Украине стал конструктивистский проект создания в населении Украины радикальной антироссийской общности. Кризисные общества постсоветских республик не знают этих технологий, не нашли еще средств защиты и несут тяжелые потери.

В таких условиях нет никаких шансов войти в «лоно западной цивилизации». В идеологическом дискурсе правящей элиты Запада Россия представлена как «враждебный Иной» — стереотипное понятие западной геополитики. А.Ф. Расмуссен, премьер-министр Дании (2001-2009 гг.) и генеральный секретарь НАТО (2009-2014 гг.), называет современное состояние Запада «войной ценностей с Россией».

Он пишет: «Нынешний конфликт между Россией и Западом, выразившийся в украинском кризисе, является по своей сути столкновением ценностей… Для России угроза, созданная протестующими украинцами, была экзистенциальной. Требуя перемен, свободы и демократии, причем прямо у российского порога, демонстранты поставили под сомнение путинскую модель „суверенной демократии“… Конфликт в Украине — не про Украину. И не про Россию. И даже не про НАТО. Он про демократию. Запад должен ответить соответствующе» [221].

Более того, «Times» 8 ноября 2015 г. сообщила, что «Великобритания готова признать Россию угрозой высшего уровня в рамках новой стратегии национальной безопасности, которую премьер-министр страны представит 23 ноября».

Хотя ведущие представители социальной и экономической философии Запада давно пришли к выводу, что системный кризис индустриальной цивилизации порожден фундаментальными противоречиями в ядре мирового капитализма, которые он пока успевает экспортировать на периферию, влиятельные идеологи неолиберализма до сих пор пытаются возложить вину за участившиеся кризисы на Россию. И это несмотря на то, что российские реформаторы выполнили все рекомендации «вашингтонского консесуса»!

Парадокс в том, что влиятельные обществоведы, после того как они в течение 25 лет продолжали представлять реформированную Россию «империей зла», претендуют стать желанными членами «европейской семьи» и даже упрекают эту «семью».

Вот В. Иноземцев, активный идеолог либеральной реформы, сначала возлагает вину за кризисы на «Россию Путина»: «Развитие России начиная с 2000 г. подчинялось лишь одной задаче: сохранению ныне правящей элитой власти в своих руках ради бесконечного обогащения через неконтролируемое присвоение природных богатств страны и бюджетных средств».

Это как припев всех их песен. Затем В. Иноземцев выговаривает Западу за то, что он почему-то не встречает Россию с объятиями, и дает ему ценные наставления: «Бывшим „союзникам“ СССР — Польше, Чехословакии, Венгрии, и даже странам Балтии — было недвусмысленно обещано членство в этом новом объединении. Россия же, реформы в которой способствовали историческому воссоединению всех европейских народов и концу холодной войны, оказалась „в стороне“ от происходивших перемен. Европейцы не только не предложили ей перспективного членства (которое могло быть обставлено массой обстоятельств и переговоры о котором могли длиться десятилетиями), но и в целом отказались от рассмотрения России как полноценной части Европы.

Уже в этот период было бы гораздо правильнее признать Россию естественной составной частью Европы и попытаться объединить потенциалы западной и восточной ветвей европейской цивилизации. Однако сделано этого не было…

Политические безумства России в последнее время — это как раз трагедия великого государства, которое не может ни само стать лидером, ни войти органичным образом в некое ядро государств, открывающих новые горизонты… Сегодня, я убежден, крайне важно повторять, что значительная часть вины за то, что современная Россия действительно не является Европой, лежит на самих европейцах» [222].

Эти претензии совершенно нелогичны. Видимо, верно сказали американские эксперты, работавшие в РФ в 1990-е гг.: «Политика экономических преобразований потерпела провал из-за породившей ее смеси страха и невежества». Как можно обвинять европейцев в том, что «современная Россия действительно не является Европой»? Ни европейцы, ни сами русские, татары, коми и пр. никогда не думали, что можно и нужно превратить Россию в провинцию Западной Европы. Неужели образованный человек В. Иноземцев не знает природных, культурных, этнических, исторических и других различий между Россией и Западом? Более того, все эти различия резко усилились именно во время Великой трансформации Запада — революционного разрыва с традиционным обществом Средневековья и строительством уникальной системы западного капитализма. Ведь Запад формировал свое самосознание, глядя на Россию как в зеркало. Достаточно прочитать Броделя, Вебера и Маркса, не будем уж поминать русскую литературу.

Здесь даже есть загадка: на что рассчитывали наши либеральные реформаторы, строя свою доктрину на имитации западных институтов? Ведь никто даже не решился взять на себя ответственность и сказать, что он, такой-то, верит в успех этой реформы. Какими доводами подавляли здравый смысл интеллигенции? Поезд ушел! Нельзя быть немножко беременной! Пропасть не перепрыгнуть в два прыжка! Дискурс реформы — утопия, манипуляция и аутизм. В результате из мировой державы, бывшей партнером Запада и в экономическом, и в геополитическом смысле, мы не можем войти в Запад даже на задворках его периферии.

Попытка переделать Россию в Запад, положив в основу реформ неолиберальную теорию, изначально была обречена на провал. Лауреат Нобелевской премии по экономике Дж. Бьюкенен так определил то условие, при котором экономическая теория обладает полезностью: «Теория будет полезной, если экономические отношения распространены в достаточной степени, чтобы возможно было прогнозировать и толковать человеческое поведение. Более того, экономическая теория может быть применима к реальному миру только в том случае, если экономическая мотивация преобладает в поведении всех участников рыночной деятельности» [223, с. 53].

Этих условий в России не было. Но аутистические грезы наяву продолжаются — притом, что наши потрепанные псевдолибералы знают, что 85 % населения требуют прекратить эти бессмысленные попытки и начать восстановление приемлемых структур жизнеустройства. Видного идеолога зашедшей в тупик реформы И.Ю. Юргенса спросили в интервью:

«— Игорь Юрьевич, недавно казалось, что охранительная, изоляционистская позиция одержала уверенную победу и в истеблишменте, и в российском обществе. Насколько верной будет такая оценка сейчас?

— На 85 процентов. Но ведь 15 процентов населения, несмотря на воздействие пропаганды, скажут вам, что — нет, мы европейцы, надо заканчивать эту историю с „укропами“, „фашистами“, нормализовывать отношения с Западом… Память эта свежа, документы все написаны, люди, которые это осуществляли, все при должностях в экономическом блоке. Многое в наших отношениях с Западом и конкретно с Европой испорчено всерьез и на длительную перспективу, но очень многое можно поправить и начать другую жизнь» [224].

Расхождения во мнениях с 85 % населения небольшая общность (15 %) не желает обсудить в общественном диалоге и попытаться найти компромисс. Уповают на то, что «люди, которые это осуществляли, все при должностях в экономическом блоке».

Такое отношение к реальности нашей гуманитарной и обществоведческой элиты говорит о глубоком мировоззренческом кризисе российской интеллигенции. Георгий Флоровский писал о русских либералах-западниках: «Им не приходит в голову, что можно и нужно задумываться над предельными судьбами европейской культуры… Их мнимое преклонение пред Европой лишь прикрывает их глубокое невнимание и неуважение к ее трагической судьбе». Это мы снова наблюдаем в России.

Что значит — стать частью западного капитализма? Ведь этот капитализм — сложная культурная система, результат катастрофической мутации, начавшейся с Реформации и переросшей в макрореволюцию, маховик которой не остановлен — он недавно породил две мировые войны, глобальные проекты фашизма и «золотого миллиарда», мировые финансовые кризисы и потепление климата, «цветные революции» и международный терроризм.

К. Поланьи, описывая в книге «Великая трансформация Запада» процесс становления капитализма в Западной Европе, отмечал, что речь шла о «всенародной стройке» — главные идеи нового жизнеустройства были приняты народом. Он писал: «Вера в стихийный прогресс овладела сознанием масс, а самые „просвещенные“ с фанатизмом религиозных сектантов занялись неограниченным и нерегулируемым реформированием общества. Влияние этих процессов на жизнь народов было столь ужасным, что не поддается никакому описанию. В сущности, человеческое общество могло погибнуть, если бы предупредительные контрмеры не ослабили действия этого саморазрушающегося механизма» (см. [225]).

В России, которую в конце XIX в. втягивали в подобную трансформацию, произошла революция с целью избежать такой «всенародной стройки». Она отсрочила ее на целый век и продолжает ее тормозить. По всем признакам и сейчас эта идея вовсе не «овладела сознанием масс» — так как же горстка наших неофитов-«либералов» собирается загнать в эту мясорубку 85 % населения? Какая антиутопия! И ведь при этом реформаторы и не собираются принимать «предупредительные контрмеры, чтобы ослабить действия этого саморазрушающегося механизма».

Сейчас, когда мы втягиваемся в кризисы на нескольких фронтах, а внутри страны не имеем площадки для диалога, надо срочно зафиксировать целый ряд принципиальных положений, чтобы можно было обдумывать альтернативы направлений движения. Без этого невозможен будет не только мир, но и перемирие. На нашей национальной повестке дня снова стал приоритетным вопрос о формате и механизмах отношений и с Западом, и с Востоком. Но для этого надо прояснить образ нашего желанного будущего. Кто мы? Откуда? Куда идем?

Советское и постсоветское обществоведение было несостоятельным в предвидении и анализе тяжелого кризиса, в который мы погрузились. Мы и сейчас слишком медленно движемся в понимании происходящего и не фиксируем принципиальные для нас теоремы и выводы. То, что Запад нас к себе не впустит, стало очевидно уже к концу 1990-х гг. Но беспристрастной и хладнокровной рефлексии в этом изменении нашей картины мира не было до сих пор. Дискуссии на эту тему принимают форму низкопробного шоу. А ведь можно было структурировать эту проблему и прийти к выводу уже в 1980-е гг.

В среде интеллигенции даже не возник вопрос: почему в начале ХХ в. у России не было возможности встроиться в систему западного капитализма? А ведь тогда эта проблема вызвала общую дискуссию и в социал-демократии, и у консерваторов, и у либералов, над этим вопросом работал М. Вебер и оставил ценные наблюдения, актуальные и сегодня. Надо было разобраться, почему в ходе революции из четырех больших проектов будущего был выбран советский проект. Не менее важно было разобраться в дискуссии относительно возможности создать в России социализм (т.е. систему, альтернативную западному капитализму), причем не дожидаясь пролетарской революции на Западе.

Догматы исторического материализма внушили иллюзии, что капитализм — это просто формация, простая, как очередное поколение машины. А раз так, эту машину мы сможем легко установить на нашей почве, если удастся сменить политическую систему и идеологию. На Западе, напротив, свой капитализм считают уникальной культурой и посторонних в нее не пускают. Даже из своей периферии Запад почти никого не включает в ядро системы и использует эту периферию как буферное пространство, куда можно сбрасывать токсические отходы своих кризисов.

Но если рассматривать капитализм не в понятиях механицизма, как формацию, а как культуру (точнее, как социокультурную систему), то мы увидим широкий спектр культур, в которых можно найти структуры капитализма, по-разному вложенные в контексты социальных отношений конкретных культур. Этот спектр расширяется, возникают «гибридные» системы, в которых переплетаются социальные отношения, присущие разным формациям. В парадигме формационного подхода эти системы с трудом поддавались анализу, реальные уклады назывались «докапиталистическими» или, позже, «некапиталистическими», теперь приходится вводить понятие «постиндустриальные» (или «посткапиталистические»).

Уже когда в результате кризиса физики менялась научная картина мира и преодолевался механицизм, лежавший в основе классической политэкономии, А.В. Чаянов показал, что реальность крестьянского мира не втискивалась в категории политэкономии — ни в ее либеральной, ни в ее маpксовой версии. Общинный крестьянский двор был вовлечен в отношения капиталистического хлебного рынка, существуя и производя в некапиталистическом укладе. А.В. Чаянов писал: «Обобщения, которые делают современные авторы современных политэкономических теорий, порождают лишь фикцию и затемняют понимание сущности некапиталистических формирований как прошлой, так и современной экономической жизни» [2, с. 141]. Он убедительно показал, что почти до конца XIX в. капиталистическая экономика США была «гибридом» современного капитализма и рабовладельческой экономики.

В XX в., особенно после волны революций в незападных странах и ликвидации колониальной системы, разнообразие форм капитализма и социализма расширилось. Попытка российских реформаторов «построить капитализм в России», а затем войти в систему «западного капитализма» выглядит странной утопией из XIX в. Сейчас нет никакого смысла создавать конфликты относительно идеологических ярлыков. Очевидно, что в России не ведется тайком строительство социализма, но мы не претендуем, чтобы нас приняли в ЕС или НАТО. Мы должны строить жизнеустройство, адекватное нашей природе, ресурсам, культуре и отношениям с международной средой. Если надо, можно сказать, что мы строим капитализм, но свой — в чем-то схожий с западным капитализмом, а в чем-то отличный.