Импорт потребностей и сдвиг к «жизни взаймы»

Рассмотрим важную сторону реформы: разрушение трудовой мотивации и внедрение в массовое сознание неудовлетворенных потребностей. Успешная реализация этих проектов была важной предпосылкой для проведения и экономической реформы (прежде всего приватизации), ликвидации СССР и демонтажа советской социальной системы. В дальнейшем, однако, оказалось, что массовое сознание при такой обработке было настолько деформировано, что декларированные реформаторами планы построения на пепелище советской системы нового общества («цивилизованного рынка») стали нереализуемы. Разумеется, не только по этой причине, но и она очень существенна.

Вот что обнаружили на первом этапе исследователи Института социологии АН СССР и вот какие идеологические выводы они сделали из своих эмпирических результатов.

Социологические исследования отношения советских людей к их доходам и уровню потребления выявили два свойства: непритязательность и солидарность (уравнительность). Наряду с трудовой мотивацией оба этих качества массовой культуры могли бы послужить огромным социальным ресурсом в большой программе модернизации экономики. Но они были целенаправленно разрушены как продукт советской уравниловки и идеологии.

Конкретно социологи обнаружили в 1987 г., что советские люди в целом были удовлетворены своим достатком и оплатой труда. Формально распределение мнений респондентов было таким: «Среднестатистический работник, попавший в выборку, на момент опроса получал 165 руб. на руки… Отличными назвали свои заработки всего 4 % опрошенных работников, которые получают в среднем в месяц 217,5 руб… 30 % работников оценили размеры вознаграждения за свой труд как „хорошие“. Среднеарифметическая сумма заработков в этой группе составила 191 руб… Удовлетворительную оценку размерам получаемых за свой труд сумм выставила самая многочисленная группа — 46 % опрошенных, чей средний заработок составил 159,5 руб… Плохими назвали размеры своих заработков 15 % опрошенных, которые получают в среднем 129,8 руб. в месяц» [310, с. 56].

Конечно, большинство людей считает, что следовало бы им зарплату прибавить. Но что замечательно — чем выше уровень зарплаты в категории работников, тем меньшую надбавку для себя они считали справедливой! Социологи приводят такую зависимость: «Работники, получающие менее 120 руб. в месяц, полагают, что им следовало бы платить за их труд на 50-60 % больше. Те, кто получает на руки от 120 до 200 руб., оценивают свой труд чуть более чем на треть дороже. При заработках порядка 200-300 руб. устроило бы повышение зарплаты на четверть или чуть больше. Те, кто получает свыше 300 руб. в месяц, ценят свой труд всего на 15 % дороже. Легко видеть, что внедрение в жизнь результатов такой „самоаттестации“ привело бы к сокращению разрыва в уровне оплаты труда» [310, с. 57].

Это отсутствие невротической озабоченности уровнем дохода — ценное социальное достижение, оно говорило о спокойствии людей, о связности и устойчивости общества. Это именно то, что следовало бы считать человеческим потенциалом, который сам падал в руки реформаторам. И как же они его оценили? Вот толкование полученных результатов социологами: «Идеология „социальной консолидации“ на основе мнимой общности интересов дала свои плоды… Атмосфера благодушия, удовлетворенности достигнутым, по сути дела, означала торжество так называемой „психологии середняка“… В повседневной жизни, в неформальном общении употребляется расхожее выражение: „Все в норме“. „Нормальное состояние“, „нормальные отношения“ — так принято говорить о коллективе, семье, группах общения. В подобного рода нормативных представлениях содержатся оценочные показатели относительного равновесия, сбалансированности отношений, бесконфликтности. И наоборот, возникновение конфликтов, противоречий оценивается как нарушение равновесия, благополучия, т.е. как ненормальное состояние» [310, с. 55, 57].

Авторы книги без всяких доводов объявляют спокойные, равновесные отношения членов благополучного общества «мнимой общностью интересов». Так жить нельзя! Надо нарушить «атмосферу благодушия» мирных жителей! И группа обществоведов (в их числе академик С.С. Шаталин) рассчитала в 1987 г. «значение оптимума материальной обеспеченности; его денежное выражение соответствует душевому доходу 220-235 руб. в месяц». Рассчитала — исходя из представлений академиков и профессоров. И заработала идеологическая машина реформаторов. Социологи пишут: «Таким образом, для большинства людей норматив разумности лежит значительно ниже теоретически выведенного оптимума» [310, с. 59].

Исследователи-обществоведы уверовали в чисто идеологический постулат, а потом под него подгоняют наблюдаемую реальность. Ни исторических условий, в которых вырабатывался «норматив разумности» массового сознания, ни реальных ограничений, в рамках которых здраво рассуждали в то время советские люди, социологи из АН СССР знать не знали и ведать не хотели.

Они были уверены в своей концепции, которой придали статус самостоятельной сущности: «Возможность значительной дифференциации в оплате в зависимости от трудового вклада приносится в жертву беспринципной, зато бесконфликтной уравниловке. Об этом свидетельствует также медленное, а местами драматическое внедрение индивидуальной и кооперативной трудовой деятельности, арендного подряда. Старые социальные нормы противятся утверждению новых норм. Идеологические меры к преодолению этих неблагоприятных тенденций видятся… в повышении престижа благ и услуг, способствующих всестороннему развитию личности» [310, с. 60].

Свои сомнительные доктрины эти социологи называли «теорией», а культурные нормы, прошедшие длительный отбор в ходе реальной народной жизни, — неглубокими и стихийными. С этими «теориями» СССР и потерпел катастрофу.

В ходе опросов было подтверждено наличие в массовом сознании сильной трудовой мотивации. Социологи пишут: «По данным повторного Всесоюзного исследования образа жизни (1987 г.), для всех без исключения категорий населения ценность труда несомненна. Так, выбирая три важнейшие для себя стороны жизни, 44 % опрошенных упомянули интересную работу (чаще отмечались лишь супружеское счастье и воспитание детей). 3/4 опрошенных в качестве важнейшего средства достижения успеха, благополучия в жизни отметили трудолюбие, добросовестное отношение к делу» [310, с. 54].

Как же оценивают близкие к власти социологи эту укорененную в массовом сознании культурную норму? Как порок общественного сознания! Они трактуют ее как «догматическое понимание места труда в системе социалистического образа жизни», опираясь на следующую цитату А.Н. Яковлева из журнала «Коммунист»: «В общественное сознание и практику оказался внедренным постулат: дескать, отсутствие частной собственности и даже просто государственный план предопределяют, что всякий труд (полезный — вредный; безупречный — халтурный) является непосредственно общественным, необходимым» [311].

Представьте: социологи из АН СССР приняли эту примитивную тираду за непререкаемую истину. Но причем здесь частная собственность, государственный план? Разве крестьянин в ХVIII в. не считал труд «непосредственно общественным, необходимым»? Труд в России, как и во всех незападных обществах (да и в большой части Запада), имеет литургический смысл. Arare est orare! (Пахать значит молиться! )

И вот как развивают эти социологи свою оценку укорененного в сознании отношения к труду: «Этот порочный вывод — следствие непонимания того факта, что отмена капиталистической частной собственности не приводит автоматически к торжеству общенародной социалистической собственности и связанных с ней социалистических общественных отношений. Он призван затушевать отчуждение труда, разрыв между интересами бюрократии и трудящихся масс, скрыть существование двух противостоящих друг другу социальных норм. И эта догма будет долго выступать одним из главных препятствий на пути перестройки, поскольку она глубоко внедрилась во все компоненты общественного сознания» [310, с. 54].

Как это все поверхностно! Насколько глубже и шире смотрели тогда на этот вопрос сами «опрошенные». Но воплощение в практику новых «теорий» привело к фундаментальному сдвигу в социальных отношениях и в культуре — повороту России к большим внешним заимствованиям.

Придя к власти, реформаторы собрали колоссальные денежные средства: были прекращены война в Афганистане и гонка вооружений; были прекращены инвестиции в основные фонды (за годы реформ из расходов на основные фонды недовложено относительно 1990 г. около 12 трлн долл.) и сокращены расходы на науку и социальные службы; были конфискованы сбережения населения размером 450 млрд долл.; были резко снижены зарплаты и пенсии; продан золотой запас страны.

Но, видимо, жить в долг было условием «стать своими» для Запада. Экономисты уже в 1988 г. стали настойчиво пропагандировать жизнь в кредит — сделать большие внешние заимствования, а отдавать долги государственной собственностью. Начальник аналитической службы Московской межбанковской валютной биржи В.В. Симонов описывает процесс сползания в долговую яму: «Соответствие суммы долга экспортным возможностям и ресурсам [СССР], строгое соблюдение платежной дисциплины обеспечили стране репутацию первоклассного заемщика, ее кредитный рейтинг был высок и стабилен.

Ситуация резко изменилась начиная с 1988-1989 гг. С одной стороны, это было вызвано давлением дефицита… с другой стороны, многие западные государства выразили желание давать СССР кредиты «под Горбачева», преследуя при этом и собственные экономические и политические цели» [316].

РФ втянулась в качественно новый этап. Она стала уже брать займы «зависимого типа». В 1993 г. внешний долг РФ составил 81,5 млрд долл. В.В. Симонов пишет: «Наметившаяся тенденция к удлинению сроков кредитования свидетельствовала о том, что руководство страны стало склоняться к попыткам переноса центра тяжести решения долгосрочных проблем экономики на внешние источники финансирования. При этом внешние заемные средства предоставлялись стране на обычных коммерческих условиях международного рынка ссудных капиталов, и попытки представить эти кредиты как помощь развитию выглядели весьма наивно и в советское, и в ближайшее постсоветское время. Более того, страна получала внешние займы и кредиты на условиях, гораздо более жестких, чем страны с аналогичным уровнем обремененности внешним долгом.62 Указанный рост заимствований не сопровождался разработкой сколько-нибудь реальных долгосрочных стратегий использования и погашения задолженности…

Как государство с явно невысокой платежеспособностью, которое не в состоянии выполнять обязательства по обслуживанию задолженности, Россия столкнулась со всеми последствиями кризиса долга: с отсрочками платежей, реструктуризацией задолженности в рамках Парижского и Лондонского клубов и, наконец, со стабилизационными программами МВФ» [316].

Уход государства из экономики и отсутствие жесткой этической платформы у новых собственников капитала сдвинули хозяйство к спекуляциям и росту долга. Только что Россия выбралась из финансового кризиса 2008-2010 гг., истратив на спасение банков большую часть накопления (и видимо, утратив часть активов), — и опять банки и предприятия набрали за границей долгов. Внешний долг России в 2012 г. вырос до 624 млрд, а в 2014 г. — до 729 млрд долл.

При разгуле заимствований даже у таких крупных корпораций, как «Русал», резко снижается запас прочности. Колебание цен на алюминий и небольшой убыток в 2012 г. (55 млн долл.) привели владельцев «Русала» к решению о сокращении производства и закрытии четырех заводов. Долг «Русала» уже составлял 10,7 млрд долл. Чтобы получить на Западе кредит для рефинансирования долга, «Русал» должен был отправить принадлежащие ему 25 % акций «Норникеля» на депозит на Кипре [312].

Более того, за последние 10 лет в «среднем классе» России укоренилась культура жизни в кредит (рис. 16). Одно это подрезает основание программы реиндустриализации: она может быть выполнена только при мобилизации всех ресурсов, которая возможна лишь при «отложенном вознаграждении», что есть антипод жизни в кредит.

Рис. 16. Кредиты физическим лицам в России, млрд руб.

Соблазн кредита сильно изменил тип мышления и шкалу ценностей существенной части граждан, особенно молодежи. Их впустили в «общество потребления» в момент кризиса и деградации производства — втянули в «революцию притязаний». Буржуазное общество создало целую индустрию производства потребностей на экспорт, и это стало важным оружием колонизаторов.

О.Н. Яницкий, представляя структуру современных войн с точки зрения социологии, выделяет как один из важнейших типов оружия информационное воздействие на сознание и систему ценностей населения. Он пишет: «Мои коллеги до сих пор не осознают того факта, что начавшееся в 1991 г. внедрение в массовое сознание россиян потребительской идеологии и соответствующего уклада жизни имеет далеко идущие негативные социальные последствия» [313].

Вот наша общая беда: сообщество обществоведов в массе своей до сих пор не осознает, что внедрение в массовое сознание россиян потребительской идеологии разоружает наше общество в условиях начала мировых «гибридных» войн. Ведь один этот факт говорит о неадекватности методологической основы нашего обществоведения!

Разные народы по-разному закрывались от экспорта потребительской идеологии, сохраняя баланс между структурой потребностей и реально доступными ресурсами для их удовлетворения. При ослаблении этих защит происходит, по выражению Маркса, «ускользание национальной почвы» из-под производства потребностей, и они начинают полностью формироваться в центрах мирового капитализма. Такие народы он сравнил с аборигенами, чахнущими от европейских болезней. Россия оказалась перед угрозой «зачахнуть», превратившись в слаборазвитое общество.

За годы реформы в России в три раза сократилось число тракторов и в три раза увеличилось число личных легковых автомобилей. Средства, предназначенные для инвестиций в структуры восстановления и развития, проедаются нынешним поколением (рис. 17).

Рис. 17. Индекс капиталовложений в основные фонды и розничного товарооборота в России, 1990 = 100

Сейчас в России непогашенные кредиты есть у 39,4 млн человек — это более половины экономически активного населения страны. Согласно прессе, в России начались массовые социальные дефолты — более 5 млн человек не платят по кредитам. Их долги перед банками достигают 1,3 трлн руб. [315]. Возникла еще одна общность с плохим социальным самочувствием.

Результат известен: разведенные реформой части общества уже осознали наличие между ними пропасти. «Системный» раскол прошел по экономическим, социальным и мировоззренческим основаниям. Резко изменились социальный статус и образ жизни рабочих. Большая часть их прошла через тяжелый период безработицы.63 Дискредитирована сама профессия рабочего — удар по основному производству России. Культурная травма привела к резкому снижению ценности труда в сознании.