«Перетекание рынка в общество» — фундаментальная ошибка

В марте 1990 г. академик Т.И. Заславская представила в АН СССР программный доклад, который стал подведением итогов перестройки. Суть ее формулировалась так: «Переход от самого негуманного и антисоциалистического капитализма в мире к значительно более цивилизованному, гуманному и „социализированному“ капитализму».

Так в 1987-1988 гг. была начата реализация стратегического проекта ликвидации экономической системы и общественного строя СССР. Разработка этого проекта велась долгое время. Чтобы описать стратегические доктрины и принципы главных акторов, которые действовали в тот период, эмпирического материала достаточно.

Хотя разработчиков доктрины консультировали в основном экономисты из англо-саксонской неолиберальной школы, в планы реформы не были заложены смягчающие социальный шок механизмы, которые были известны основоположникам классического английского либерализма. Об этом пишет в 2000 г. профессор Калифорнийского университета М. Буравой: «Если Англия реагировала на рынок активностью общества и регулятивными действиями государства, в России общество полностью отступило перед рынком к примитивным формам экономики. Государство же, не стремясь к синергии с обществом, связало себя с глобальной экономикой, с транснациональными потоками природных ресурсов, финансов, информации…

У Поланьи государство Англии представляет «коллективные интересы», добиваясь баланса рынка и общества. В России государство похитила финансово-природно-ресурсномедийная олигархия. Опыт Китая показывает, что государственный социализм может обеспечить основы расцвета рыночной экономики, развивая синергию государство-общество; для Поланьи это данное. Россия утратила такую возможность, став жертвой программы разрушения государственной экономики, как будто разрушение самодостаточно для генезиса нового» [253].

Из доктрины реформ выпала одна из важных функций, которые государственная власть должна выполнять при либерализации хозяйства. Эта функция в терминологии консерваторов-либералов формулируется так: не допустить «перетекания рыночной экономики в рыночное общество». Другими словами, в любой общественной системе, в том числе либеральной, есть интересы и ценности, бытование которых не должно регулироваться рынком. Один из зачинателей институциональной политической экономии Ален Кайе пишет: «Если бы не было Государства-Провидения, относительный социальный мир был бы сметен рыночной логикой абсолютно и незамедлительно» (см. [254]).

Как можно было профессорам и академикам не заметить этого предупреждения?

Но в России смысл и роль этой функции в ходе реформы игнорировались. Можно сказать, эта функция принципиально была исключена из доктрины реформы, как бы во исполнение постулата идейного основателя современного неолиберализма Ф. фон Хайека: «Всенародная солидарность со всеобъемлющим этическим кодексом или с единой системой ценностей, скрыто присутствующей в любом экономическом плане, — вещь неведомая в свободном обществе» [255].

Строго говоря, разработчики доктрины российской реформы отбросили даже базовую либеральную ценность — либерализм. Как выразился сам Адам Смит, либерализм отвергает «подлую максиму хозяев», которая гласит: «Все для нас и ничего для других». Можно ли было допустить «перетекать» этой максиме в общественные отношения России?

Эта проблема поднималась в самом начале реформы, но даже в академической среде не была обсуждена. А.С. Панарин пишет: «Самая большая тайна, ныне скрываемая от нас новой господствующей идеологией, состоит в том, что экономические отношения сами по себе не сплачивают людей » [256].

Значение барьера, препятствующего распространению в обществе «рыночного» мировоззрения, в главном растолковал уже Адам Смит. Он предупреждал об опасности трагического обеднения всей общественной жизни под воздействием рынка. Дж. Грей цитирует такое резюме этих рассуждений А. Смита: «Таковы недостатки духа коммерции. Умы людей сужаются и становятся более неспособными к возвышенным мыслям, образование записывается в разряд чего-то презренного или как минимум незначительного, а героический дух почти полностью сходит на нет. Исправление таких недостатков было бы целью, достойной самого серьезного внимания» [104, с. 194].

Задача ограничить пространство рынка культурными и политическими заслонами очень сложна. Американский философ К. Лэш пишет: «[Рынок] оказывает почти непреодолимое давление на любую деятельность, с тем чтобы она оправдывала себя на единственно понятном ему языке: становилась деловым предприятием, сама себя окупала, подводила бухгалтерский баланс с прибылью. Он обращает новости в развлечение, ученые занятия в профессиональный карьеризм, социальную работу в научное управление нищетой. Любое установление он неминуемо превращает в свои образ и подобие» [130].

Но надо отдать должное — Запад приложил огромные усилия, чтобы нейтрализовать вирулентность «духа коммерции». Но ведь российские реформаторы не просто пренебрегли опытом этих усилий Запада, они подавляли даже попытки обсудить эту проблему. Так к рычагам и явной, и теневой власти просочились самые хищные слои и субкультуры рынка. Хорошо хоть фанатизм рынка не захватил широкие массы, они и стали буфером.

Какие угрозы России породил диктат «рынка»? Многие из них лежат на поверхности, и мы их лишь перечислим:

— коррупция госаппарата — «продажа частицы власти на черном рынке»;

— резкое сокращение инвестиций в основные фонды страны (капиталовложений в будущее) ради быстрой выгоды;

— внедрение идеологии потребительства и деформация культуры — сдвиг к «обществу потребления» со множеством разрушительных последствий (преступность, сокращение рождаемости, дезинтеграция общества);

— деградация культуры и рост массы обездоленных из-за коммерциализации образования и здравоохранения.

Скажем об угрозах менее очевидных, но уже в среднесрочной перспективе очень опасных. Есть формула: «То, что имеет цену, не имеет ценности». Резкое расширение зоны купли-продажи быстро снижает мотивацию населения на личные усилия по сохранению страны. Мы наблюдали, как жизнеспособность постсоветской России снижалась в 90-е гг. из-за падения этой мотивации.

Индикатором может служить отношение к службе в армии. Еще в 1988-1989 гг. армия была институтом, который пользовался очень высоким доверием граждан (70-80 %). Но уже в 1993 г. от службы уклонилось 80 % юношей призывного возраста, укомплектованность армии и флота упала до 53 %. В осенний призыв 1994 г. Сухопутные войска получили только 9 % необходимого числа призывников — «родная земля продается!».

«Власть коммерциантов» разорвала узы между большинством населения и государством. Практическое наделение олигархов властью подорвало гражданскую мотивацию. Вот вывод социологов в 2004 г.: «В период 1993-1997 гг. все параметры гражданской идентификации теряли силу вследствие отчуждения от государственных институтов и недоверия к властным структурам. В настоящее время высокий рейтинг Президента можно рассматривать как сугубо символический, поскольку доверие гаранту Конституции и законности не сопровождается уважительным отношением к государственным институтам власти: Думе, Правительству, органам правопорядка» [257].

Угроза жизнеспособности России возникла и от того, что, подняв к власти и собственности мещанство с его философией «мелкого коммерсанта», государство подорвало (если не пресекло) воспроизводство интеллигенции. Мещанство — ее антипод, экзистенциальный враг.

Историк и социолог О.К. Степанова пишет: «Антитезой „интеллигенции“ в контексте оценки взаимоотношения личности и мира идей, в том числе — идей о лучшем социальном устройстве, являлось понятие „мещанство“. Об этом прямо писал П. Милюков: «Интеллигенция безусловно отрицает мещанство; мещанство безусловно исключает интеллигенцию…»

Интеллигенция в России появилась как итог социально-религиозных исканий, как протест против ослабления связи видимой реальности с идеальным миром, который для части людей ощущался как ничуть не меньшая реальность. Она стремилась во что бы то ни стало избежать полного втягивания страны в зону абсолютного господства «золотого тельца», ведущего к отказу от духовных приоритетов. Под лозунгами социализма, став на сторону большевиков, она создала в конечном итоге парадоксальную концепцию противостояния неокрестьянского традиционализма в форме „пролетарского государства“ капиталистическому модернизму» [258].

Страна не может быть «собранной» без достаточного числа людей с «трансцендентальной системой ценностей» — аристократов духа. В работе П.А. Сорокина «Человек и общество в условиях бедствия» он дает характеристику этого типа личности: «Люди с трансцендентальной системой ценностей и глубоким чувством нравственного долга обладают ценностями, которых не может у них отнять ни один человек и ни одна катастрофа. При всех обстоятельствах они сохранят ясность ума, чувство человеческого достоинства, самоуважение и чувство долга. Имея эти качества, они могут вынести любое испытание, каким суровым бы оно не было» [259].

Эти люди «внерыночного» типа были рассыпаны по всем социокультурным группам. Особенно важным их «резервуаром» стала интеллигенция — в этой социальной нише такие люди образовали сообщество с близким для всех их типом образования и рациональности, а также с внутренней информационной системой.

Их ценили и в Российской империи, и в СССР — хотя они часто были очень неудобны для власти, да и для общества. Поведение интеллигенции не раз приобретало взрывной характер из-за сочетания рационализма с глубокой, даже архаической верой. Об этом размышлял Достоевский, а Ницше даже ввел понятие об особом типе нигилизма — «нигилизм петербургского образца (т.е. вера в неверие, вплоть до мученичества за нее)».

В 1990-е гг. таких людей маргинализовали и в общности рабочих, и крестьян, и офицеров… Они или носят социальную маску конформиста, или ведут катакомбную духовную жизнь. А интеллигенция не устояла под натиском «рыночной экономики» и распалась как система.

Удивительно, что в буржуазный энтузиазм впала интеллигенция, которая всегда претендовала на то, чтобы быть духовной аристократией, хранительницей культурных ценностей России. Как получилось, что она вдруг оказалась охваченной мировоззрением мещанства и стала более буржуазной, нежели российская буржуазия начала ХХ в.? Еще более удивительно, что при этом в ней усилились и утопические, мессианские черты мышления. Быть мещанином и в то же время совершенно непрактичным — ведь это провал рациональности.

Как представляла себе интеллигенция свое бытие в буржуазном обществе, если бы его действительно удалось построить в России? Она как культурный тип там никому не нужна. Й. Шумпетер писал: «Буржуазное общество выступает исключительно в экономическом обличье; как его фундаментальные черты, так и его поверхностные признаки — все они сотканы из экономического материала » (см. [260, с. 184]). Напротив, русская интеллигенция — явление исключительно внеэкономическое. Сказано было много раз и вполне ясно: интеллигентность с рыночной экономикой несовместима.

Она могла и может существовать только в «культуре с символами» (Гегель), то есть в небуржуазном сегменте общества. Если бы интеллигенция, бурно поддержав Горбачева и Ельцина, сознательно желала бы своего уничтожения и растворения в массе ларечников и нищих — было бы странно, но логично. В этом было бы даже нечто героическое. Но наши интеллектуалы мечтали так и остаться аристократией, при государственной кормушке, служить «инженерами человеческих душ» — но чтобы вне их круга экономика была бы рыночной, а общество — буржуазным.

Интеллигенция всегда была связана с государством и существовала под его опекой, хотя и фрондировала против него. А в этот раз государство бросило ее на произвол судьбы, и ее сожрала «рыночная экономика». А.С. Панарин писал: «Буржуа в принципе стремится в такие пространства, где его асоциальные практики не получают должного отпора». Но этот отпор могли дать только совместно государство и сама интеллигенция.

В начале реформы в России встала национальная проблема рекрутирования и формирования совершенно новой для нашего общества и государства социокультурной общности — частных предпринимателей, владельцев капитала. К задаче сборки этой общности ни власть, ни общество не были готовы. Сложности этой задачи предвиделись уже в 1989-1991 гг., об этом предупреждали и западные социологи и философы, и ряд отечественных ученых. Однако в послевоенный период в мировой общественной науке были проведены интенсивные исследования процессов создания социокультурных групп, и российское обществоведение могло почерпнуть из этих исследований ценное знание.

В частности, было показано, что предпринимательство в любой культуре предполагает собой духовно-нравственный проект, а не только экономический. Это знание было категорически отвергнуто обществоведами, которые обеспечивали интеллектуальное обслуживание группы реформаторов Горбачева и Ельцина. За первые десять лет перестройки и реформы сервильное обществоведение много сделало, чтобы вообще устранить из мировоззренческой матрицы экономической элиты понятия греха и нравственности, заменив их критерием экономической эффективности.

Решение о методе создания общности бизнесменов было принято в закрытом порядке, ученые-«консерваторы» не были допущены к обсуждению. А в целом сообщество обществоведов как будто «не замечало» этой сложной проблемы, которую требовалось изучить и обсудить. Так был создан порочный круг, который надолго блокировал и возможность консолидации общества, и восстановление хозяйства, и модернизацию всего бытия России. В самой доктрине реформы была допущена фундаментальная ошибка: авторы доктрины игнорировали тот факт, что любой хозяйственный уклад имеет под собой определенную мировоззренческую основу. Ни в одной стране, которая проводила индустриализацию, не допускали возникновения частного предпринимательства, не связанного какой-либо этической системой.

Современный капитализм и буржуазное общество могли быть построены на Западе потому, что им предшествовало построение новой нравственной матрицы — протестантской этики. Это специфическая культурная основа, во многих смыслах несовместимая с культурой России. В Японии и потом в Юго-Восточной Азии сложился «конфуцианский капитализм», организованный государством на основе межсословного договора, корнями уходящего в традиции ХI в. Япония, когда ей надо было создавать современную промышленность («Реставрация Мэйдзи), отправила в Европу самураев учиться на предпринимателей. Но их деятельность была, как и у пуритан, формой служения, в данном случае служения Японии. Предпринимательство Тайваня, доктрина которого была выработана Гоминданом (хотя и при поддержке США), подчинялось «социалистической» этике. За 1950-1960-е гг. там резко сократилось социальное расслоение: децильный фондовый коэффициент с 30,4 в 1953 г. сократился до 8,6 в 1964 г. и 6,8 в 1972 г.

Русский капитализм XIX в. был многим обязан старообрядцам, они вручали сбережения религиозной общины для создания фабрик молодым образованным выходцам из их среды. Но в России 1990-х гг. готовую промышленность вручили людям, лишенным всяких нравственных обязательств перед производством, зачастую не знающим и не любящим его. Редкие исключения не изменили общей картины.

Общий вывод такой: не может возникнуть успешной рыночной экономики, если общность частных предпринимателей, которым дают право распоряжаться капиталами, не связана жесткими этическими нормами, нарушение которых карается санкциями уже внутри сообщества. А реформаторы 1990-х в России исходили из того, что ослабление государственного контроля и надзора, свобода от обыденных для советского времени норм, увеличение свобод и льгот приведут к появлению дееспособного и ответственного предпринимателя.

Это — глубокое заблуждение. Эффективный и ответственный предприниматель — продукт большой системы социальных, культурных и экономических усилий государства и общества. Без этой системы уход государства приводит лишь к появлению хищного антисоциального и антинационального культурно-исторического типа, который начинает доминировать в элите. Вот один из многих симптомов: согласно оценке Министерства финансов РФ, в результате ухода от налогов государство недополучает около 90 млрд долл. ежегодно. А по оценкам американского центра Global Financial Integrity, в 2011 г. в России масштабы теневой экономики достигли 46 % ВВП. Во всех странах СНГ в условиях кризиса теневая экономика еще более выросла: 68 % ВВП — в Грузии, 57 % ВВП — на Украине, более 62 % ВВП — в Азербайджане [261]. Как с такими бизнесменами можно создать социальное государство? Вспомним, что группа западных экспертов высшего класса объясняла нашим видным социологам и экономистам, что нельзя было рекрутировать бизнесменов посредством приватизации, ибо они «демонстрируют паразитическое поведение» [85].

Академик А.Г. Аганбегян, бывший помощником Горбачева в экономике и несущий ответственность за доктрину формирования общности бизнесменов, сейчас рассказывает такой эпизод: «Руководители General Motors, Ford и Chrysler пришли в конгресс США просить деньги для Детройта, где безработица достигла 40 %, но их отправили назад, сказав: во-первых, продайте свои личные самолеты, во-вторых, установите себе зарплаты ниже зарплаты президента и т.п… General Motors вынужден был объявить банкротство и взять эту помощь, но постарался скорее выплатить долг, настолько жесткими были условия.»

Возьмем наш пример. Обратился Р. Абрамович с просьбой о помощи. Ему дали 2,2 млрд долл. — больше, чем всему малому бизнесу России. При этом Р. Абрамовичу дали деньги в начале кризиса, а малый бизнес получил помощь только осенью 2009 г., когда значительная часть малых предприятий уже разорилась. Что сделал Абрамович? Как пишет иностранная пресса, он купил себе третью по счету яхту, самую большую в мире, за 390 млн долл., и на одном из островов в Карибском море купил имение за 90 млн долл. Владея целой эскадрильей самолетов, судов, несколькими замками, ничего из этого не продал» [262].

Так уж были воспитаны наши порожденные реформой магнаты. Обществоведами не были учтены даже предупреждения теоретиков рыночной экономики. Адам Смит заканчивает первый том своей главной книги «Богатство народов» предостережением о культурных особенностях предпринимателей. Более того, исследователь трудов Смита Т. Линдгрен в книге «Социальная философия Адама Смита» (1973) писал, что главной задачей политэкономии была не проблема эффективности, а совместимость правил социальной практики с принципами справедливости, которые разделяет большинство населения. По словам Линдгрена, «Смит был убежден, что справедливость, а не эффективность является sine qua non любого общества».

Об этом пишет и философ К.А. Свасьян: «После наспех проведенной перестройки… началась пересадка: диковинный эксперимент социал-мичуринцев, вознамерившихся скрестить хоругвь с либертарианством и выращивать протестантские культуры на православном камне веры. Эти начитавшиеся в свое время Макса Вебера шестидесятники ухитрились упустить из виду очевидное: чтобы капитализм возникал из духа аскетической этики, а не из разбоя вчерашних комсомольских выскочек, выскочивших вдруг из своих закрытых партийных кормушек в «закрома родины», потребовалась бы, как минимум, религиозная реформация с заменой православия трансплантатом кальвинизма» [263].

Уже двадцать пять лет общество с презрением смотрит на стяжательство, которое в России олицетворяет «крупный бизнес». Это отношение настолько негативно, что социологи затрудняются с его измерением. Качественный вывод из общероссийского опроса населения «Россияне о крупном бизнесе» (2003 г.) таков: «Отношение респондентов к крупному бизнесу во многом определяется тем, что опрошенные в большинстве своем, по сути, отказывают ему в праве на существование — хотя и не всегда в полной мере отдают себе в этом отчет» [264, с. 154].

Само наделение собственностью производилось по механизмам и критериям, которые сразу разрушили остатки и так хлипкой этической основы предпринимательства. Капитал, полученный общностью предпринимателей, не получает легитимности и потому, что их действия в 1990-е гг. нанесли большой ущерб народному хозяйству и населению. Сразу после приватизации были «выдавлены» в теневую экономику (в челноки, ларечники и пр.) 10 млн рабочих и инженеров — золотой фонд любой индустриально развитой страны. В основном они постепенно опустились на «социальное дно». Так новые собственники, предприниматели, стали агентом разрушения общности промышленных рабочих. Приватизация превратилась в программу деиндустриализации России.

Одна из непосредственных причин провала рыночной реформы в России — в том, что «сословие» предпринимателей формировалось в России неправовым и антисоциальным способом захвата и распределения общенародной собственности — и оказалось повязанным с преступным миром.

Вот официальное заключение российских специалистов: «Наиболее деструктивным из факторов, влиявших как на состояние общества в целом, так и на криминальную ситуацию в стране, стал неоправданно высокий темп концентрации капиталов и средств производства в руках частных лиц. Это не только углубило социальное неравенство и антагонизм между отдельными группами населения, но и ожесточило борьбу за сферы влияния среди новоявленных бизнесменов, обладающих криминальным опытом или связями с преступным миром. В результате наблюдается активный процесс криминализации экономики с одновременным усилением альянса экономической и общеуголовной преступности в наиболее опасных формах. Отсюда — заказные убийства банкиров и крупных коммерсантов; серии банкротств и разорений банковских и иных финансовых структур, подконтрольных менее влиятельным криминальным группировкам» [265].

Возникшая общность предпринимателей поразила людей своим социал-дарвинизмом, который всегда был чужд культуре России. Примечательно, что у идеологов российского предпринимательства метафора хищника очень популярна. Вице-президент РСПП И. Юргенс так объяснял необходимость освободить предпринимателей от контроля государства (2004 г.): «Хищник в неволе не размножается. А именно хищники, т.е. крупные предприниматели, готовые рисковать и своей шкурой, и шкурой других, — именно они вытаскивали экономики рыночного типа» [266].50

Вот еще более откровенные философские рассуждения о роли олигархов (может, провокация?): «Глупо отрицать, что олигархические капиталы в России выросли на общенародной собственности (была у нас когда-то такая). Наши ротшильды взяли то, что плохо лежало, а некоторые и вовсе залезли в карман государству. Но давайте зададимся вопросом: так ли уж это несправедливо? И вообще уместно ли в данной ситуации ставить вопрос о справедливости?.. Судить об олигархах с точки зрения морали — все равно что ругать львов за то, что они поедают антилоп… Они — элита общества и потому руководствуются иными, нежели обычные люди, принципами.

Да, российские олигархи лишены нравственных предрассудков. Но только благодаря этому они и выжили в прямом смысле этого слова и выдвинулись на первые роли в жесточайшей конкурентной борьбе, на деле доказав свое право владеть лучшими кусками российской экономики. Нас же не удивляет, почему самый сильный и опытный лев не охотится, но тем не менее первым поедает добычу, которую ему приносят члены прайда. Таков закон природы: сильнейшему достается все. Человеческое общество по своей природе мало чем отличается от прайда. На вершине социальной пирамиды и оказываются самые оборотистые и проворные.

Олигархов обвиняют в том, что они выводят свои активы в офшорные зоны и покупают дорогую недвижимость за границей. Но положа руку на сердце ответьте: вы бы стали вкладывать миллионы долларов в нынешнюю Россию?

Президент должен определить, кто поведет экономику России вперед, сделав ставку на таких прагматиков, как Вексельберг, сумевших сколотить огромную финансово-промышленную империю, охватывающую не только отдельные города, но и целые регионы» [268].

Наше сообщество обществоведов и гуманитариев на все это никак не реагировало, как будто это детские шалости. Почему? В этом не видят грозного симптома глубокой болезни культуры? Считают, что «все схвачено» и население с этим примирилось? Если так, то наше обществоведение и гуманитарные науки неадекватны более, чем казалось. Ведь этот провал в знании и предвидении, допущенный в начале реформ, необходимо заделывать, добром такие провалы не кончаются.