Двенадцатая лекция Дорнах 11 января 1918 г.

В этих рассмотрениях мы хотим говорить о важных вопросах эволюции человечества, и вы уже видели, что для этого необходима более углубленная дальнейшая подготовка. Сегодня я хочу для получения нами по возможности наиболее широкой основы, напомнить вам в отдельности то, что было изложено во время моего пребывания здесь в этот раз. Напомнить то, что было сказано с той или иной точки зрения, и что необходимо нам, если мы завтра и послезавтра хотим увидеть это рассмотрение в правильном свете.

Я указывал вам на то, как в ходе эволюции человечества, - который может быть рассмотрен нами в интересующий нас в первую очередь период после великой атлантической катастрофы, - с человечеством произошли значительные изменения. Несколько месяцев тому назад я уже обращал внимание на то, насколько иначе изменилось человечество в целом, нежели отдельный человек. Отдельный человек по мере продвижения лет становится старше. В известном отношении можно сказать, что в случае человечества как такового имеет место нечто противоположное. Человек сначала является ребенком, затем он вырастает и достигает старости, возраста, который известен как средняя продолжительность жизни. При этом дело обстоит так, что физические силы человека претерпевают разнообразные изменения и метаморфозы. Мы уже характеризовали, в каком смысле у человечества этот процесс носит перевернутый характер. Можно сказать, что человечество в то древнее время, которое последовало за великой атлантической катастрофой, - в геологии это принято называть ледниковым периодом, а в религиозной традиции всемирным потопом, - итак, человечество в то время, которое следовало непосредственно за великим всемирным потопом на Земле, из-за которого наступило своего рода оледенение, в течение следующих 2160 лет было способно к развитию в совершенно другой форме, нежели позднее.

Мы знаем, что мы в нашей современности до известного возраста способны к развитию свободно от нашего содействия; посредством нашей природы, посредством наших психических сил мы способны к развитию. Первое время после великой атлантической катастрофы, - как мы говорили, - человек был значительно дольше способен к развитию. Он оставался способным к развитию до пятидесяти лет своей жизни, так что он всегда знал: в это время с возрастающим старением связано также преображение душевно-духовного начала. Если сегодня мы хотим развития нашего душевно-духовного начала после нашего двадцатилетия, мы должны искать этого развития посредством наших волевых сил. До двадцатых годов мы становимся в физическом отношении иными; в то же время в этом физическом изменении живёт нечто, что определяет наше дальнейшее продвижение на душевно-духовном уровне. Затем наша зависимость от физического прекращается; тогда наше физическое, так сказать, ничего больше не дает нам, и мы должны доставлять себе нечто благодаря нашим силам воли. Так по видимости выглядит это внешне. Мы сразу же после этого увидим, как обстоит дело на внутреннем уровне.

Примерно в первые 2160 лет после великой атлантической катастрофы это было иначе. Тогда человек до более старшего возраста оставался в зависимости от своего физического, но он был рад такой зависимости. Он радовался, не только делая дальнейшие шаги в росте и прибавлении роста. Он радовался также и тому, что, утрачивая жизненные силы, он переживал в душевном своего рода расцвет, как плод утраченных жизненных сил; теперь человек этого не может. Ведь внешние физически-космические условия человеческого бытия изменяются в относительно не столь долгое время.

Затем снова наступило время, когда человек уже не был способен развиваться до столь позднего возраста, до пятидесятых годов жизни. Во второй период после великой атлантической катастрофы, период, который снова продолжался 2160 лет и который мы называем древнеперсидским, человек сохранил способность к развитию примерно до уровня сороковых годов жизни. Затем в следующий период, египетско-халдейский период, человек оставался способным к развитию до 35 лет. Теперь, в период с 15 века человек продолжает своё развитие лишь до двадцатых годов жизни.

Обо всём этом внешняя история не рассказывает, внешняя историческая наука в это не верит; однако с этим связано бесконечно много тайн человеческого развития. Так что, можно сказать: человечества в целом идёт вспять, оно становится всё моложе и моложе, если только эти изменения в развитии можно называть омоложением. Мы видим, какие следствия должны вытекать отсюда. Эти следствия ещё не носили столь жгучий характер в греко-латинскую эпоху; тогда человек до своего тридцатипятилетнего возраста естественным образом оставался способным к развитию. Эти следствия становились всё более и более жгучими и стали особенно значительными, начиная с нашего времени. Ибо в отношении человечества в целом мы теперь живём, так сказать, на двадцать седьмом году жизни и идём к двадцать шестому году и так далее. Так что люди предназначены к тому, чтобы через всю жизнь проносить то, чем стали они в своей ранней юности благодаря естественному природному развитию. И будущее человечества будет состоять в том, что человечество будет всё больше и больше отступать назад, будет отступать назад всё дальше, так что, если спиритуальный импульс не охватит человечество, могут наступить времена, когда господствовать будут лишь взгляды молодежи. Во внешних симптомах это омоложение человечества напечатлевается в том, - и тот, кто рассматривает историческое развитие с некоторым умудрённым чувством, может увидеть это и внешним образом, - это напечатлевается в том, что, скажем, ещё в Древней Греции человек должен был иметь определенный зрелый возраст, если он должен был принимать какое-либо участие в общественных делах. Сегодня мы видим, как со стороны большого круга в человечестве выдвигаются требования, как можно сильнее сократить этот возраст, поскольку эти люди думают, что они в двадцатилетнем возрасте уже знают всё, чего может достичь человек. Будут выдвигаться требования идти в этом направлении всё дальше и дальше, если только благоразумие не парализует таких требований; то есть считать людей не только с начала двадцатых годов жизни настолько разумными, чтобы позволять им участвовать во всех парламентских делах, в как-либо организованной парламентской форме в мире, но даже относительно девятнадцатилетних, восемнадцатилетних считать, что они, якобы, уже несут в себе всё то, что может охватить человек.

Эта форма омоложения людей в то же самое время является требованием по отношению к человечеству: добывать себе из духовности то, что природа уже более не даёт человеку. Я в последний раз обращал ваше внимание на то, какой огромный перелом был заложен в историю эволюции человечества в 15 веке, о чём внешняя история не сообщает, ибо эта внешняя история является, как я уже часто говорил, своего рода басней, fable convenue. Должно придти совершенно новое познание человеческого существа, ибо только, если придет такое совершенно новое познание человеческого существа, можно будет обрести тот импульс, в котором нуждается человечество, чтобы из свободной воли взять в свои руки то, чего природа уже больше не даёт. Мы не смеем полагать, что в будущем человечество сможет обходиться теми идеями, теми мыслями, которые принесло новое время и которыми это новое время так гордится. Человек не может достаточным образом прилагать усилия, чтобы уяснить себе, сколь необходимо исходить из новых импульсов, импульсов нового типа для развития человечества. Конечно, это тривиально, говорить то, что я часто говорил: что наше время есть переходное время, ибо любое время, в сущности, является таковым. Однако знать, что именно переходит в какое-то определенное время - это уже нечто иное. Конечно, всякое время является переходным временем; но в любое время надо также рассматривать то, что понимается как находящееся в переходе.

Я хочу добавить один факт. Я мог бы добавить сотни других, но я хочу присовокупить один определенный факт, который мог бы послужить примером для многого. Как сказано, во всех областях Европы можно было бы присоединить сотни подобных вещей. Это было ещё в первой половине 19 века, когда Фридрих Шлегель, (Фридрих Шлегель (нем. Friedrich Schlegel; 10 марта 1772, Ганновер — 11 января 1829, Дрезден) — немецкий писатель, поэт, критик, философ, лингвист. Он и его старший брат Август Вильгельм были главными теоретиками йенского романтизма. – примеч. перев.)

один из двух высоко заслуженных в среднеевропейской культуре братьев Шлегель, прочёл в Вене несколько лекций в 1825 году. В этих лекциях Фридрих Шлегель попытался, с высоко исторической точки зрения сказать людям, какие потребности были заложены в развитие эпохи, куда следует направить свой взор, чтобы найти правильный путь для развития 19 века и грядущего времени.

Тогда Фридрих Шлегель находился под влиянием двух основных исторических событий. С одной стороны он оглядывался на 18 столетие, как оно постепенно развилось до атеизма, до материализма, до ложной религиозности. И Фридрих Шлегель, - мы не хотим критиковать, но лишь приводим один факт, рассматривая воззрения человека, - Фридрих Шлегель видел, как то, что разыгрывалось в умах в ходе 18 столетия, затем взорвалось во французской революции. В этой французской революции он видел большую односторонность. Конечно, сегодня можно счесть реакционным то, что такой человек как Фридрих Шлегель видел во французской революции большую односторонность, однако такое суждение надо рассмотреть и с другой стороны, с другой точки зрения, под другим углом. Это вообще довольно просто, сказать себе, что то или иное будто бы было достигнуто для человечества благодаря французской революции. Конечно, это весьма просто; но спросим себя, а так ли уж откровенен тот, кто с энтузиазмом говорит так о французской революции, действительно ли он искренен в глубине своего сердца? Существует, так сказать, перекрестная проба на искренность, и эта перекрёстная проба состоит только в том, что следует обдумать: как стал бы этот человек рассматривать такое революционное движение, если бы оно разразилось вокруг него в настоящее время? Этот вопрос следует предлагать всегда, если некто рассматривает такие вещи. Только тогда получают своего рода пробу его собственной искренности. Ибо, в общем, совсем нетрудно воодушевляться тем, что произошло столько-то и столько-то десятилетий тому назад. Но надо спросить себя, мог ли человек воодушевиться, если бы в настоящее время ему пришлось бы в этом поучаствовать?

Фридрих Шлегель, как сказано, рассматривал революцию как взрыв так называемого Просвещения, атеистического Просвещения 18 столетия. И рядом с этим событием, на которое он направлял свой взор, он ставил нечто другое: выступление того человека, который пришёл на смену революции, который исключительно много внёс в позднейшее построение Европы, - выступление Наполеона. И Фридрих Шлегель, - как сказано, он рассматривал мировую историю с высокой точки зрения, - Фридрих Шлегель обращает внимание на то обстоятельство, что такая личность, когда она с такой силой вступает в мировое развитие, поистине должна рассматриваться с иной точки зрения, нежели, которая принимается обычно. Фридрих Шлегель сделал одно прекрасное замечание, говоря о Наполеоне. Он говорит: не следует забывать, что у Наполеона было семь лет, чтобы вжиться в то, что позднее он рассматривал как свою задачу; дважды семь лет длилась та суматоха, которую он пронес через Европу, и ещё раз семь лет длилась его жизнь, которая была отпущена ему после его крушения. Много раз по семь лет составил жизненный путь этого человека. Фридрих Шлегель прекрасным образом обращает внимание на это.

При самых различных обстоятельствах я указывал вам на то, какую роль играет такая внутренняя закономерность у людей, которые поистине представительны в ходе истории развития человечества. Я обращал ваше внимание на то, что Рафаэль после определенного числа лет, достигнув определенного возраста, создал значительные художественные произведения; я указывал вам на то, как у Гёте в семилетних периодах вспыхивала поэтическая сила, тогда как в промежуточное время между семилетиями наступало затишье. Можно было бы привести много примеров таких вещей. Фридрих Шлегель, впрочем, не рассматривал Наполеона в качестве благого импульса для европейского человечества.

В этих лекциях Фридрих Шлегель обращает внимание на то, в чём, по его мнению, должно состоять исцеление Европы, после того, как наступила путаница, растерянность, вызванная революцией, растерянность, вследствие наполеоновской эпохи. И Фридрих Шлегель находит, что глубинная причина этой растерянности состоит в том, что люди оказались не в состоянии подняться со своим мировоззрением до уровня всеохватывающей точки зрения, который может быть достигнут только благодаря вживанию в духовный мир. Это произошло вследствие того, - как считает Фридрих Шлегель, что на место общечеловеческого мировоззрения выступила повсюду партийная точка зрения; эта партийная точка зрения состоит в том, что каждый рассматривает в качестве абсолюта, в качестве того, что должно принести всеобщее благо то, что с его точки зрения дала ему жизнь; в то время как в соответствие с воззрениями Фридриха Шлегеля, единственное благо человечества состоит в том, чтобы человек осознал: он сам имеет одну точку зрения, другой имеет другую точку зрения, и надо в жизни обрести равновесие между этими точками зрения. Абсолютизация одной точки зрения не должна иметь место.

Фридрих Шлегель находит, что людьми может руководить одно единственное: это не склонность к индифферентизму, безразличию, но толерантность, склонная к исполненной сил жизненной активности. Осуществление толерантности, как он считает, - это и есть одно единственное истинное христианство. Поэтому Фридрих Шлегель, - я должен подчеркнуть, что эта речь его датируется 1828 годом, - из рассмотрения, которое он проводит перед своими слушателями, делает один вывод, что вся жизнь Европы, но, в первую очередь жизнь науки и жизнь государства, должна быть христианизирована. Он видит большое несчастье в том, что наука стала нехристианской, что государство стало нехристианским, что нигде то, что, в сущности, означает импульс Христа, не проникло в новую эпоху: ни в научные рассмотрения, ни в жизнь государств. Он призывает к тому, чтобы христианский импульс внедрился в научную и государственную жизнь.

Фридрих Шлегель, разумеется, говорил о научности и государственности своего времени, то есть в 1828 году. Однако по некоторым причинам, которые сразу же после этого станут для нас лучше освещенными, чем теперь, даже сегодняшняя наука и нынешняя государственная жизнь может рассматриваться так же, как рассматривал её Фридрих Шлегель в 1828 году. Попытайтесь сегодня поставить вопрос относительно науки, которая сегодня в общественной жизни расценивается по преимуществу, - то есть относительно физики, химии, биологии, экономики, науке о государстве, - попытайтесь спросить относительно них, есть ли в них где-либо на серьезном уровне христианский импульс. Хотя этого и не признают, однако, в действительности все эти науки имеют атеистический характер; различные церкви пытаются поддерживать хорошие отношения с этими атеистическими науками, поскольку церкви не чувствуют себя настолько сильными, чтобы действительно пронизать эти науки принципами христианства. Отсюда удобная дешевая теория, что религиозная жизнь требует иного, нежели внешняя наука, что внешняя наука должна придерживаться того, что можно наблюдать, тогда как религиозная жизнь должна придерживаться чувства. И наука, и религиозная жизнь, обе могут прекрасно существовать раздельно; одно направление не должно вмешиваться в другое. Таким образом, можно жить друг с другом, это возможно, но ведет к такому состоянию, которое имеет место сегодня.

То, что принес тогда Фридрих Шлегель, было проникнуто глубоким внутренним теплом, было действительно проникнуто идущим от него великим личным импульсом служить своему времени. Требовать, чтобы религию не превращали в воскресную школу, но вносили её во всю жизнь, и, прежде всего, в научную и государственную жизнь. По той форме, в которой говорил Фридрих Шлегель в то время в Вене, можно увидеть, насколько большую надежду имел он на то, что из сумятицы, которую создали революции и Наполеон, возникнет некая Европа, которая в своей научной и государственной жизни будет христианизирована. В последней из этих лекций речь особенно идёт о правящем духе времени и о всеобщем восстановлении. В качестве мотто к этой лекции Фридрих Шлегель ставит слова, которые поистине принесены великим Духом, слова из Библии: «Я приду скоро… и сделаю всё по-новому» («Се, гряду скоро» Откровение 22, 7; «Се, творю всё новое» 21,5 –примеч. перев.) Он ставит это мотто по той причине, поскольку верит, что в людях 19 века, в людях, которые в то время, будучи молодыми людьми, могли производить хорошее впечатление, заложена сила принять то, что сможет сделать всё по-новому.

Кто прочитает эти лекции Фридриха Шлегеля, тот завершит чтение со смешанными чувствами. С одной стороны, он скажет себе: с какой высокой точки зрения, на основе какого просвещенного мировоззрения говорится людям о научности и о государственной жизни! Как должен был бы желать человек, чтобы такие слова зажгли как можно больше душ. И если бы они зажглись, то чем стала бы Европа в ходе 19 века. – Я говорю, что оставляешь это чтение со смешанными чувствами. Ибо, во-первых, этого не произошло, это привело к тем катастрофически событиям, которые устрашающим образом предстают перед нами; этим катастрофическим событиям предшествовала та подготовка, по которой можно было точно увидеть, что эти катастрофические события должны придти; им предшествовал период материалистической научности, - которая стала ещё более материалистической, чем было она во времена Фридриха Шлегеля, - им предшествовал период материалистической государственности по всей Европе. И только с грустью можно теперь смотреть на такое мотто, как: «Се, гряду скоро», «Се творю всё новое» - «Я приду скоро… и устрою всё по-новому».

Где-то тут должна быть заложена ошибка. Фридрих Шлегель наверняка говорил из самых честных убеждений, и он был в немалой степени проницательным наблюдателем своего времени. Он мог судить об этих отношениях, но кое-что, всё же, оказалось неверным. Что именно понимал Фридрих Шлегель под христианизацией Европы? Можно сказать, что в нём есть ощущение величия и значения импульса Христа. В нём есть также и чувство того, что импульс Христа в новое время должен быть понят новым образом, что нельзя оставаться при тех формах, в которых понимали импульс Христа в более ранние столетия. Это он знает, у него есть чувство этого. Но он опять относит это чувство к уже признанному, уже существующему христианству, христианству, как оно исторически сложилось к его времени. Он верил, что от Рима может изойти движение, о котором можно было бы сказать: «Се, гряду скоро», «Се, творю всё новое». Он тоже был среди тех людей 19 века, которые от протестантизма обратились к католицизму, поскольку они верили, что в католической жизни они ощущают больше силы, чем в протестантской жизни. Но он был достаточно свободным мыслителем, чтобы не стать зелотом, исключительно фанатичным приверженцем католицизма.

Однако чего-то Фридрих Шлегель не сказал. Он не сказал об одной глубочайшей и значительнейшей тайне христианства, которая заключена в словах «Я с вами во все дни до конца земных времен» ( Мф. 28, 19-20; Мк. 16, 15-18 - примеч. перев.). Откровение не прекращалось, но оно снова периодически возвращается. И в то время, как Фридрих Шлегель основывался на том, что уже имело место, он должен был увидеть, должен был почувствовать, что настоящая христианизация науки и государственной жизни может наступить лишь тогда, если из духовного мира познания будут извлечены заново. Этого он не увидел; об этом он не знал. И это, как бы на одном многозначительном примере, показывает нам, что всё снова и снова, даже у наиболее блестящих мыслителей всплывают иллюзии, будто бы сейчас можно примкнуть к чему-то состоявшемуся, существующему; будто бы нет необходимости из молодых источников, молодых мехов черпать что-то новое, и что они, эти блестящие мыслители, хотя и могут при наличии этих иллюзий говорить и создавать нечто великое и гениальное, но это гениальное ни к чему не приводит. Именно такой была и надежда Фридриха Шлегеля на некую Европу, христианизированную в отношении науки и государственной жизни в 19 веке. Он полагал, что будто бы скоро должно придти всеобщее обновление мира, всеобщее восстановление импульса Христа. А что пришло? Материалистическое направление в науке во второй половине 19 века, в сравнении с которым материализм, пережитый Фридрихом Шлегелем в 1828, был поистине детской игрой. Также и материализация государственной жизни, - надо только познакомиться с историей, настоящей историей, а не с той басней, fable convenue, которую преподают в школах и университетах, - материализация государственной жизни, которой ещё не мог видеть вокруг себя Фридрих Шлегель в 1828 году. Итак, он предсказывал христианизацию Европы, но оказался плохим пророком, поскольку наступила материализация Европы, Европа впала в материализм.

Люди охотно живут в иллюзиях. И это связано с большой проблемой, которая занимает нас теперь, проблемой, которую я уже повторно называл, и которая должна окончательно проясниться для нас в эти дни. Это связано с большой проблемой: люди разучились по-настоящему стареть, становиться старше, и мы должны снова учиться тому, чтобы становиться старше. Неким новым образом должны мы учиться становиться старыми, и это возможно для нас лишь благодаря спиритуальному углублению. Но, как сказано, это может быть совершенно ясно для нас лишь в ходе этого рассмотрения. Время в целом не склонно к такому спиритуальному углублению, но вы должны быть готовы к этому, вы должны освободиться от этой неприязни.

Во всяком случае, мыслительные и эмоциональные привычки этой эпохи не таковы, чтобы с известной легкостью, умелостью вживаться в то, что, например, является требованиями антропософски ориентированной духовной науки. Это можно очень хорошо увидеть на примерах. Один близлежащий пример я хотел бы привести.

Только позавчера я получил одно письмо от одного человека, который принадлежит ученому миру. Он пишет мне, что только что прочёл лекцию о задачах духовной науки, которая была прочитана мною два года тому назад, и увидел, после того, как прочёл лекцию, что духовная наука всё же содержит в себе нечто плодотворное. Письмо это написано действительно теплым тоном, поистине любезным, милым, приятным тоном. Видно, что этот человек захвачен тем, что он прочёл в той лекции о задачах духовной науки. Это человек высокообразованный в области естествознания, этот человек поставлен в жизни, даже в трудной жизни настоящего времени. Итак, он увидел из той лекции, что духовная наука не является чем-то глупым и непрактичным, но может дать импульс этому времени. Однако давайте рассмотрим и оборотную сторону дел; тот же самый человек пять лет тому назад пытался установить контакт с этой духовной наукой, пытался контактировать с одной ветвью, где занимались этой духовной наукой, умолял тогда вести со мной разные беседы и даже имел их, пять лет тому назад участвовал в собраниях ветви и пять лет тому назад отреагировал на это, как если бы это было ему противно, он отказался от них. Между тем он с энтузиазмом воздавал хвалу господину Фреймарку (Ганс Фреймарк, автор сочинений, направленных против антропософии – примеч. перев.), с которым вы знакомы по разным его сочинениям. Теперь этот человек (естествоиспытатель) извиняет себя тем, что говорит: возможно, было бы лучше вместо того, что он делал, уже тогда прочесть что-либо написанное мной, прочесть какие-нибудь книги и познакомиться с предметом. Однако он не сделал этого, но судил на основании того, что ему сообщали другие; так что он получал отталкивающее представление о духовной науке, найдя её мало пригодной для его собственного пути развития. Теперь, через пять лет, он прочёл одну лекцию и нашел, что дело обстоит иначе.

Я привожу этот пример, который можно было бы многократно умножить, только ради той формы, того образа действий, каким ставит себя человек по отношению к предмету, посредством которого он хочет. - не таким образом, как Фридрих Шлегель, но единственно возможным образом, - христианизировать всю науку, христианизировать всю общественную жизнь. Я привожу это как пример привычки мышления нынешнего времени, особенно науки в наше время.

Итак, если кто-то, подступая к антропософскому движению, - неоднократно беседуя, участвуя в собраниях ветви, основательно поругивает членов этих собраний и то, что они ему говорили, делает отсюда вывод, что и антропософию в целом следует ругать, а затем с воодушевлением воздаёт хвалу Фреймарку, который в крайне нечистоплотных сочинениях писал об антропософски ориентированной духовной науке, - это ещё вовсе не доказывает, что найденное им антипатично ему. Через пять лет та же самая личность решается всё же кое-что прочитать.

Итак, если так много людей сегодня высказывают худшие поношения или соглашаются с худшими поношениями, это ещё не доказывает того, что они не могут иметь глубоких задатков, чтобы присоединиться к антропософской духовной науке. Если у них есть такая же добрая воля, как у того человека, им потребуется пять лет; иному надо десять, иному пятнадцать, иному пятьдесят лет, а кому-то нужно столь долгое время, что в этой инкарнации он столько не проживёт. Вы видите, как мало поступки человека являются каким-либо доказательством, что люди не ищут того, что можно найти в антропософски ориентированной духовной науке.

Я привожу этот пример по той причине, поскольку он указывает на нечто существенное, важное, о чём я часто упоминал: на нехватку умелости, ловкости при вхождении в предмет, в застревании в давно отработанных предрассудках, от которых не хотят оторваться. Это опять-таки связано с другими вещами. Надо только на эмоциональном уровне вернуться в те древние времена, о которых я вам говорю сегодня и говорил раньше. Представьте себе какого-либо молодого человека в период после атлантической катастрофы, человека, включённого в его социальные связи. Ему, скажем, двадцать, двадцать пят лет, он видит рядом с собой сорокалетних, пятидесятилетних и шестидесятилетних. Он говорит себе: какое счастье, тоже суметь дожить до такой старости, ведь живет же кто-то так много! – Существовало совершенно естественное, огромное почтение к состарившимся. На тех, кто состарился, смотрели снизу вверх, их связывали с сознанием того, что старый человек может сказать о жизни нечто иное, чем юнец. Знать об этом чисто теоретически, ровно ничего не значит, но вот проникнуться этим всем своим чувством, вырастать под этим впечатлением, означает нечто. Бесконечно многое означает, если вырастают не только так, что, вспоминая о своей ранней юности, говорят: ах, как это было прекрасно, когда я был ребенком! - Конечно, какое-либо духовное рассмотрение никогда не отбирает у человека красоту жизни. Но такой взгляд носит односторонний характер; в древности его дополняли другим взглядом: как великолепно быть старым! – Ибо человек возрастает в душевных силах в той же мере, в какой слабеет он телесно; он срастается с мировой мудростью. Такова была формула, которую человек принимал благодаря своему воспитанию.

В дополнение к этому мы рассмотрим и другую истину, которую я ещё не высказывал в ходе этих недель, но которую по ходу года я тут и там сообщал нашим друзьям: мы становимся старше, но лишь наше физическое тело становится старше. Ибо, с духовной точки зрения не верно, что мы стареем, становимся старше. Это майя, внешний обман, хотя это и является действительностью в отношении физического тела, но это неверно в отношении жизненных связей человека в целом. Можно с полным правом говорить: это неверно, если знают о том, что человек, живущий между рождением и смертью в физическом мире, обладает чем-то совершенно другим, нежели его физическое тело; он состоит из более высоких членов, прежде всего, из того, что мы называем эфирным телом или телом формообразующих сил, затем из астрального тела, из «я», - если мы рассматриваем только эти четыре части.

Но, даже когда мы останавливаемся на эфирном теле, на невидимом, сверхчувственном эфирном теле или теле образующих сил, мы видим; мы несём его в себе между рождением и смертью таким образом, как несём мы на себе наше физическое тело из плоти, крови и костей; так несём мы в нас это тело формообразующих сил, эфирное тело, но между обоими, физическим и эфирным телами есть разница. Физическое тело всегда становится старше. Эфирное тело или тело формообразующих сил является старым, когда мы родимся; если исследовать его в его истинной природе, оно является старым именно при рождении, а затем становится всё моложе и моложе. Так что мы можем сказать, что это первое духовное в нас, - в противоположность к физически-телесному, которое становится всё слабее и бессильнее, - это первое духовное начало в нас становится всё моложе и сильнее. Верно, буквально верно следующее: когда мы начинаем бороться с морщинами на лице, наше эфирное тело расцветает и становится толстощёким.

Да, но ведь этому противоречит, - мог бы сказать материалистически мыслящий человек, - этому кардинально противоречит то, что мы этого не чувствуем! - В древности это чувствовали. Только в новое время дело обстоит так, что человек не обращает внимания на эти вещи, не придает им ценности. В древности сама природа приносила это: в новое время это стало почти что исключением. Но такие исключения, всё же имеются. Я помню, как однажды в конце восьмидесятых годов (19в) мне пришлось обсуждать подобную тему с Эдуардом фон Гартманом, философом «бессознательного». Нам довелось поговорить с двумя людьми, оба из которых были профессорами Берлинского университета. Одному из них, Целлеру (Эдуард Целлер 1814-1908, философ – примеч. перев.), швабу, было тогда семьдесят два года; он пытался выйти на пенсию и считал; я уже так стар, что не могу читать лекции, - он был стар и дряхл, в свои семьдесят два года. Другим был Михелет (Карл Людвиг Михелет, 1801-1893, философ - примеч. перев.); ему было почти девяносто лет. Михелет, который как раз находился у Эдуарда фон Гартмана, сказал: я не понимаю этого Целлера! Был бы мне столько лет, сколько Целлеру, я был бы вообще молодым барсучком; только сейчас, сейчас я чувствую себя способным что-то говорить людям. Я буду ещё долгие годы читать лекции! – Однако этот Михелет имел кое-что от того, что можно назвать: становление по-юношески сильным. Само собой разумеется, не существовало никакой внутренней необходимости, чтобы он стал таким старым; ведь его мог бы убить кирпич лет в пятьдесят или раньше, не так ли; о таких вещах я не говорю. Но, после того, как он достиг старости, он, в соответствие со своей душой не стал старым, он как раз стал молодым. Всё же этот Михелет по всему своему существу не был материалистом. Хотя гегельянцы часто становились материалистами, пусть даже не желая признавать этого, но Михелет, хоть он и говорил тяжелыми фразами, был внутренне проникнут духом. Во всяком случае, лишь немногие могут быть так внутренне охвачены духом. Но ведь это и есть именно то, чего ищут посредством антропософски ориентированной духовной науки: дать то, что может иметь значение для всех людей, как и религия должна быть тем, что может говорить ко всем людям. Но это связано со всем воспитательным процессом, со всей сущностью педагогики.

Вся наша система образования, воспитания, построена всецело на материалистических импульсах; в более глубоком контексте следует видеть, как построить её иначе. Считаются лишь с физическим телом человека и никогда не считаются с омоложением человека. С омоложением при старении не считаются. На первый взгляд это незаметно, но дело, всё же, обстоит так, что всё то, что по ходу времени стало предметом педагогики, предметом преподавания, таково, что может увлекать человека, - если он сразу не стал профессором или писателем от науки, - лишь в его юности. Не так уж часто узнаешь о том, что какой-то человек в позднем возрасте ещё хотел бы точно так же изучать тот материал, который он сегодня изучает в свои школьные годы, если только у него нет необходимости в этом. Я был знаком с медиками, которые были корифеями в своей профессии, которые, следовательно, так провели свои студенческие годы и остальную молодость, что смогли стать корифеями. Но не могло быть и речи о том, чтобы они тем же методом продолжали усваивать научные дисциплины в более поздние годы. Одного весьма знаменитого мужа, - я не хочу называть его имени, так он знаменит, - я знал. Он обладал одним из первых имен в медицине. Позднейшее издание своих книг он доверил своему ассистенту, так как сам он уже не шёл в ногу с наукой; это больше не подходило для его позднего возраста.

Вот с чем, однако, это связано; мы всё больше и больше вырабатываем сознание того, что материал, который можно взять в качестве учебного, годится, в сущности, только для молодых лет, с которыми человек позднее расстается. Это тоже имеет место. Позднее приходится заставлять себя возвратиться к некоторым вещам, но тут уж человек вынужден принуждать себя; естественным образом этого обычно не происходит. И, тем не менее, без того, что человек всегда принимает нечто новое, - причём принимает не так, что согласен принимать и в концертном зале, и в театре, и в респектабельных газетных сообщениях или как-либо иначе в этот роде, - если человек постоянно не принимает нечто новое, он стареет в своей душе. Он должен принимать иным образом, принимать так, чтобы действительно иметь в душе такое чувство: он узнает нечто новое, он преображает себя, он относится к тому, что принял так, как относился бы, будучи ребенком. Искусственным образом сделать это невозможно, это может происходить только тогда, если присутствует нечто, к чему человек в позднем возрасте подходит именно так, как, будучи ребенком, подходит он к общепринятому учебному материалу.

Однако возьмите нашу антропософски ориентированную духовную науку. Сейчас нам нет необходимости ломать себе голову над тем, какой будет она в более поздние столетия. Для более поздних столетий она найдёт для себя соответствующую форму, но теперь она такова, - будучи антипатична многим, - что её можно беспрерывно принимать, даже если современный человек стал глубоким стариком. В ней можно постоянно узнавать нечто новое, то, что захватывает душу, что снова делает душу молодой. Нечто новое может быть найдено на духовнонаучной почве, причём это новое позволяет бросить взгляд на важнейшие проблемы современности. Но в первую очередь эта современность нуждается в импульсе, который непосредственно захватывает человека как такового. Лишь благодаря этому эта современность сможет выбраться из того бедственного положения, в которое она ввергнута, и которое действует столь катастрофически.

Импульсы, о которых идёт речь, должны поступать непосредственно к человеку. И если человек, хоть и не Фридрих Шлегель, но разумно судит о том, что действительно нужно делать человечеству, он может, несмотря на это, придерживаться отдельных прекрасных мыслей, которые имел Фридрих Шлегель, или, по крайней мере, радоваться им. Он говорил о том, что, как бы ни смотрели на вещи, их нельзя абсолютизировать. Он, в первую очередь видел партии, которые всегда рассматривали свои собственные принципы как единственно благодетельные для всех людей. Но в наше время абсолютизируется значительно больше. Прежде всего, не учитывают то, что в жизни один импульс может быть сам по себе неблагоприятен, бедственен, но при взаимодействии с другими импульсами он может быть целительным, благим, поскольку и сам он становится тогда чем-то иным. Представьте себе: схематически я обозначаю это как три направления, которые сходятся вместе:

Ariman; Sozialismus - Ариман; социализм

Luzifer; Gedankenfreiheit - Люцифер; свобода мысли

Menschheitsrepraesentant; Geisteswissenschaft - Представитель человечества; духовная наука

Одно направление должно символизировать для нас не обязательно нечто общепринятое, тривиальное или ленинизм, но социализм, курс на который держит современное человечество. Вторая линия должна символизировать то, что я часто характеризовал вам как свободомыслие, свободу мысли, а третье направление – духовная наука. Эти три вещи составляют одну группу, сопринадлежность. В жизни они должны взаимодействовать.

Если пытаются внедрить в человечество тот социализм, который, будучи грубо материалистическим, выступает сегодня, то тем самым человечеству было бы принесено величайшее несчастье. У нас он будет символизирован Ариманом внизу в нашей скульптурной группе во всех его формах. Пытаются внедрить ложное свободомыслие, которое хотело бы застревать во всякой мысли, запускать её в действие, внедрять; опять-таки это принесло бы человечеству несчастье. Это будет символизировано посредством Люцифера в нашей (скульптурной) группе. Однако мы не можем исключить из современности ни Аримана, ни Люцифера; только они должны быть уравновешены с помощью пневматологии, с помощью духовной науки, которая в середине нашей скульптурной группы будет отражена Представителем человечества.

Всё снова и снова надо указывать на то, что духовная наука должна существовать не только для людей, вырвавших себя из жизненных связей вследствие тех или иных обстоятельств, которые хотят слегка возбудить себя всякими вещами, связанными с высшими обстоятельствами. Нет, духовная наука, антропософски ориентированная духовная наука должна стать чем-то таким, что связано с глубинными потребностями нашей эпохи. Ибо эта наша эпоха такова, что обозреть её силы возможно лишь тогда, если человек заглядывает в духовное. С наихудшим злом в наше время связано то, что бесчисленное множество людей сегодня не имеют понятия о том, что в социальной, нравственной и исторической жизни правят сверхчувственные силы, что точно так же, как воздух, правят вокруг нас сверхчувственные силы. Эти силы присутствуют и они требуют, чтобы мы, познавая, принимали их, чтобы мы дирижировали, познав их; в ином случае они могут быть направлены по ложному пути теми, кто не познал или не понял их. В любом случае не следует упрощать эти вещи, представлять их как тривиальные. Не следует полагать, что можно указывать на эти силы так, как часто предсказывают будущее, гадая на кофейных зернах или на чём-то ином. Однако с будущим, с построением этого будущего связано то, - причём, иногда самым близлежащим образом, - что может быть познано только тогда, когда будут исходить из духовнонаучных принципов.

Чтобы увидеть это, некоторым людям, возможно, потребуется гораздо больше времени, чем пять лет. Но так уж обстоит это дело, - вы знаете, что я говорю эти вещи не из какой-либо нелепой прихоти, - однако, когда-либо смогут получить доказательства того, что в известном смысле обозначалось мною как некоторые цели, намерения. Сейчас это идёт в мир как новые военные фанфары, военная пропаганда со стороны Вудро Вильсона(Вудро Вильсон (1856—1924); был президен¬том США 1913—1921 гг., в его правление США достигли по¬литического могущества и диктовали свою волю послевоенной Европе; в январе 1918 г. выдвинул так называемые 14 пунктов — программу мирного переустройства Европы, содействовал развалу Австро-Венгрии и Российской импе¬рии; по настоянию его ближайшего советника полковника Хауса был освобожден Л. Бронштейн-Троцкий, задержан¬ный в канадском порту с 200 млн долларов, полученными от американского банкира Якова Шиффа для поддержки революции в России. - Примеч. перев.), со стороны вильсонизма. И даже здесь, в этом зале сидит несколько человек, которые совершенно точно знают, что содержание этой новой военной пропаганды было нам известно заранее, и об этом содержании военного фанфаронства мы думали верным образом. В общем, трудно говорить об этих вещах совершенно непредвзято. Но именно по отношению к этим актуальным событиям, - знамения времени требуют этого сегодня, - надо всё снова и снова подчёркивать, что величайшим требованием нашего времени является: обратить внимание людей на то, как некоторые вещи, происходящие сегодня можно увидеть и правильно судить о них лишь в том случае, если принять ту точку зрения, которая может быть достигнута только благодаря антропософски ориентированной духовной науке.