Шестнадцатая лекция Дорнах, 17 января 1918 г.

Вещи, несколько прозаически преподнесенные мною в последней лекции, касающейся большого обзора, которым мы занимались в этих рассмотрениях, имеют, однако, внутреннюю связь со всеми нашими рассмотрениями и даже с современностью, с настоящим временем. У меня имеется, в некотором смысле, потребность, - пусть даже это может произойти в афористической форме, а в этот раз в форме заметок, без дальнейших привязок, - ведь на эту тему можно говорить день за днем, - итак, у меня имеется потребность ещё раз обсудить с вами некоторые вещи. Мы пытались с помощью пары замечаний проникнуть в ту эпоху, которую увенчивало 8 столетие по Р.Х., то же самое хотим мы проделать сегодня, рассмотрев следующую эпоху, которая затем в европейской жизни увенчалась в некотором смысле в 15 веке по Р.Х.

Это 15 столетие чрезвычайно интересно рассматривать в самых разных отношениях; а именно, рассматривать, как оно вытекает из условий европейской жизни в предшествующие столетия. Это столетие является значительным по той причине, что, в сущности, только в 15 столетии в Европе сформировались такие отношения, внутри которых мы живём в настоящее время. Ведь люди думают, можно сказать, - об этом мы уже упоминали с других точек зрения, - думают коротко; они представляют себе, что тот тип отношений, который они переживают вокруг, является постоянным, представляет собой константу. Однако, это не так. Жизненные отношения подвергаются метаморфозам. И если человек не рассматривает всё с точки зрения современности, как это, к сожалению, бесчинно происходит в современной истории, но если он пытается, обрести себя в своеобразии пятой эпохи, - что можно сделать только на духовнонаучном уровне, именно в практическом отношении можно сделать лишь на духовнонаучном уровне, - то он приходит к тому, что времена существенно переменились. Я полагаю, что в ходе этих лекций я уже упоминал о том, что мне сказал недавно один господин в завершение, когда я сообщил в лекции нечто подобное; да, хотя духовная наука принимает, что эти эпохи, в том, как они развивались, были отличны друг от друга, история, тем не менее, показывает нам, что люди, в сущности, были теми же, что они всегда имели те же самые пороки, ту же ревность, и так далее, что люди существенно не изменились. То, что вызывает конфликт сегодня, вызывало конфликт и раньше. – Тогда я ответил этому господину следующее: вы со своим типом рассмотрения могли бы зайти и дальше, вы просто могли бы известный, весьма бросающийся в глаза конфликтный материал современности искать даже у древнегреческих богов, которые со всей очевидностью имели другие отношения, другие условия бытия, нежели земные люди, и вы бы нашли, что те вещи, на которые вы направляете своё внимание, обнаруживаются даже среди древнегреческих богов.

Само собой разумеется, что обнаруживаются некоторые человеческие черты, человеческие отношения, которые повсюду были теми же самыми, если эти дела рассматривать абстрактно. Существуют даже некоторые современные естественнонаучные рассмотрения, исследования, которые находят очень сходные (с человеческими) отношения, семейные отношения и тому подобное в супружеских парах тех или иных животных. Почему же нет? Если использовать одни только подходящие абстракции, можно выявить такое сходство. Но дело не в этом. Такой тип рассмотрения в высшей степени непрактичен.

Прежде всего, современные люди, - причём поистине не только люди в широких кругах, но в огромных, очень, очень широких кругах, - рассматривают то, что является национальными отношениями в Европе и вообще в образованном мире так, как если бы эти национальные отношения были вечными. Но эти вещи не вечны; но именно та форма ощущения, которая, например, из национального элемента становится свойственной современным людям, задается современным людям, всецело зависит от того, что сформировалось в 15 столетии, ибо прежде по отношению к этим вещам Европа представляла собой нечто совсем иное. То, что сегодня является национальными образованиями, которые выкристаллизовались в государства, происходит лишь из 15 столетия. А то, что было в Европе прежде, вообще нельзя сравнивать сегодня с этими национальными образованиями. Этому должно людей научить историческое рассмотрение прошлого.

Если в прошлое не заходят назад далее 15столетия, может произойти так, что кто-либо какое-либо суждение, которое можно получить относительно современности, высказывает так, будто бы сложившиеся отношения вечны. Например, если бы некое государственное образование, - а как таковых государственных образований в Европе перед 15 столетием вообще не было, - и могло быть основано впервые на одной территории в соответствие с европейской мыслью, то это для европейских отношений становится известным только после 15 века. Его прошлое не было бы прошлым в том же смысле, что и прошлое Европы, где люди только через пару столетий стали над этим думать, причём надуманное считают вечными отношениями. Если уж с таким мышлением приходится выдумывать государственные идеи или даже народные идеи, то, по крайней мере, европейцы должны были бы знать, что у таких «народных идей» слишком короткие ноги.

В 15 столетии снова выступило нечто, связанное с тем, на что я должен был указать, как на начало христианского развития в Европе, а именно в обширной Римской Империи. Я сообщал тогда, что Римская Империя погибла вследствие разных сил, но к этим силам надо причислить и то, что имел место невероятно сильный отток золота на Восток, что обширная Римская Империя стала бедной золотом, именно обнищала в отношении золота. Римлянам не пошли на пользу привычки использовать золото в учреждениях своей Империи: надо было использовать золото, а его у них не было. Это и привело к декадансу.

1. Однако, это пошло на пользу народностям, наступавшим с Севера. Вследствие разных условий, о которых я уже упоминал в прошлый раз, эти народы были ориентированы на непосредственное натуральное хозяйство. Своеобразие состояло в том, что, - вопреки некоторым завоевателям, о которых мы говорили, сделавшихся господами в странах, которые прежде жили спокойно, - в совместной жизни завоёванных и завоевателей сложилась некоторая осёдлость. Те, кто уже был в Европе, в известном смысле любили землю, а те, кто пришёл туда, искали такой родной земли. Так из того события, которое обычно называют Великим переселением народов (Великое переселение народов — условное название совокупности этнических перемещений в Европе в IV—VII веках, главным образом с периферии Римской империи на её территорию.- примеч. перев.) , возникло то, что можно назвать: жизненные отношения, более благоприятные для натурального хозяйства, чем для товарного хозяйства.

Постепенно Европа становится такой, что Каролинги были поставлены перед необходимостью считаться с тем, чтобы отношения были организованы так, чтобы можно было обойтись без обильной циркуляции денег. Каролинги (8-10 вв), и даже ещё Меровинги (5-8 вв), эти династии правителей, для внутреннего хода развития часто означали, в сущности, всего лишь то, - если мы хотим рассматривать вещи конкретно, - что называют часовой и минутной стрелкой часов. Ведь мы убеждены, не так ли, что вовсе не часовая или минутная стрелки вынуждают нас делать то или иное, но всё же мы это делаем. Когда рассказывают, говорят: я это сделал в двенадцать часов или в час. – Итак, при историческом изображении дело заключается в цели, которую при этом преследуют. Когда я это говорю, я имею в виду время, жизненные отношения, условия в это время. Однако, надо осознавать, что один человек, такой, как Карл Великий (римско-немецкий Император 800-813 –примеч перев.) значил нечто уже благодаря своей личности, благодаря своему внешнему выступлению в Европе: ибо эти вещи конкретно отличаются. Конечно, Людовик Благочестивый (Людовик Глупый (Благочестивый) 778-840: сын Карла Великого, римско-немецкий Император 813-840 примеч. ред.) в дальнейшем уже не имел такого значения. И если находятся драматурги, которые семейную свару Людовика Благочестивого «причёсывают» под великое государственное деяние, то это безобразие, которым могут интересоваться лишь инфантильные натуры, сидящие в театре; однако это не имеет ничего общего с какой-либо «историей», это стоит в стороне от какой-либо настоящей истории.

Иначе обстоит дело, если берут задающее тон начало Карла Великого и затем игнорируют тех, более мелких, что последовали за ним, - их порой в тех кругах характеризовали странным образом посредством излюбленных прозвищ. История указывает тут на странные прозвища: «Простой», «Толстый», что, не правда ли, вовсе не кажется значительным для создателя всемирно исторической эпохи. Однако в Каролингах был известный тон, в них была заложена известная тенденция, и эта тенденция имела гораздо более широкое воздействие, нежели могла иметь воздействие тенденция какого-либо личного центра в 15 столетии. В средние века человек жил в то время, когда личность имела куда большую ценность, куда большее значение, нежели имела она позже. Эти Каролинги считались с тем, что постепенно сформировалось из конгломерата Великого переселения народов, сформировалось как осёдлое население Европы. Эта осёдлость совершенно особым образом выражалась у саксов в Средней Европе, а при их упадке, декадансе, у саксов, которые переселились затем в Англию, на Британские острова, - эта осёдлость была общей чертой характера германских народов. Я имею в виду то время, время Каролингов, после того, как Великое переселение народов иссякло, завершилось. Осёдлость, связанная с бытием, ориентированным на то, что непосредственно производилось на земле, то есть крестьянское население, управляемое администрацией из графов так, как я это недавно рассказывал, управляемое администрацией из духовных лиц, население вокруг городов, управляемое администрацией епископских кафедр в городах. Это население, однако, было осёдлым и производило продукцию сельского хозяйства, пашни, продукцию ремёсел: оно задерживалось в том регионе, с которым оно было связано, поскольку условия жизни удерживали его в данном месте. Конечно, уже начиналось развитие торговых отношений, но в большей степени в прибрежных областях. В тех областях, которые в первую очередь выступают на передний план в средневековой жизни, мы имеем дело с осёдлостью. Следствием отсюда было то, что никто не был в состоянии управлять, администрировать так, как это было принято в Римской Империи. Было традицией перенимать, учиться у образованных людей, которые знали, что за обычаи были в Римской Империи: перенимали, как, делая то или иное, так или иначе управляли в таком случае в Римской Империи, что представляли себе как нечто правильное. Однако это оказывалось неприемлемым, непригодным в тех условиях, при тех отношениях, которые установились по всей Европе. Это было непригодно, поскольку вся Римская Империя, после того, как она достигла известного размера, строилась, в сущности, на военном, военизированном начале этой Римской Империи. Римская Империя в своей величине была немыслима без возможности повсюду, вплоть до периферии рассылать солдат. А солдат надо было вознаграждать.

В последний раз я уже упоминал о том, что для этого была необходима циркуляция золота, золотое обращение. Когда же золотое обращение иссякло, дело дальше не пошло. В то время, когда складывались эти отношения, когда формировалась Империя, всё было по необходимости ориентировано на то, чтобы свою внутреннюю опору, возможность своего расширения изнутри, возможность администрирования, развития, формирования взглядов, реализовать, основываясь на воззрении, что всё должно строиться на военизации, на военном начале. О времени Каролингов можно сказать так: я ставлю на работу каждого, кто знаком с техникой администрирования, с юридической техникой Римской Империи. – Эти традиции, эта техника осталась. Но они не очень-то помогали, так как административное искусство держалось на (мечах) легионов. Оно было непригодно, неприемлемо там, где по всей Европе, а теперь и в самой Италии, - ибо эти условия распространились на всё, - их надо было применять там, где имели дело с осёдлыми христианами. Ибо в тот момент, когда крестьяне, или те, кто сначала осели как землевладельцы и были всего лишь крупными крестьянами, были вынуждены формировать легионы, - как это было в Римской Империи, - они лишались средств к жизни. При товарном, денежном хозяйстве, как это было в Римской Империи, легионы можно было рассылать повсюду. Но внутри Европы отношения постепенно складывались так, что когда хотели поступать точно так же, как поступали в Римской Империи, когда крестьян должны были привлекать к войне, или землевладелец как граф, должен был вести крестьян на войну, им пришлось бы тащить на своём горбу все свои пашни, чего, как известно, быть не могло.

Следствием было то, - так как движение между народами было необходимо, - что постепенно должно было сформироваться нечто совершенно иное, некий элемент, который не был таким, как легионерство в Римской Империи. Этот, складывающийся здесь элемент осуществлялся следующим образом. Он реализовывал, - я говорю сейчас о тех столетиях, которые последовали за эпохой Каролингов, ибо то, о чём я рассказываю, происходило в ходе столетий, - это осуществлялось посредством того, что постепенно отдельные землевладельцы привлекали таких людей, которые вступали в специальную службу и становились зависимыми от этих владельцев. Это в большинстве своём были те, кто оказался лишним на обширных полях натурального хозяйства. Этих-то людей, оказавшихся лишними на обширных полях натурального хозяйства, можно было группировать вокруг себя, если хотели предпринять военный или боевой поход. Люди, которые оказались лишними вследствие перенаселенности там или тут, или оказавшиеся лишними потому, что должны были исполнять работу у других, - это и были те люди, из которых по всей Европе рекрутировалось то, что в средневековье описывали как рыцарство. Рыцарство – это, в сущности, то, что можно было назвать «качественными воинами», профессиональными воинами, это люди, которые сделали войну своим ремеслом, это те, кто, будучи на службе у того или иного господина, хотели исполнять это «ремесло». С рыцарством развивался в то же время особый военный народ, который стал представлять собой особенное сословие по всей Европе.

Тем самым, как необходимое следствие было задано нечто другое: появилось два круга интересов. Если не принять к сведению эти два круга интересов, нельзя понять средневековья. Так существовали обширные круги интересов тех, кому, в сущности, было абсолютно безразлично, предпринимают ли то или иное рыцари или их предводители, кто не желал ничего иного, как только обрабатывать свой клочок родной земли и вести в ближайшей округе свою торговлю, занимаясь своим ремеслом. Эти интересы постепенно стали образом мыслей, умонастроением в Европе, тогда как во времена Великого переселения народов его ещё не было; он выступил лишь позднее, а именно в городском ремесленничестве; это был бюргерский, гражданский образ мыслей. Он распространялся в пределах одного слоя населения, а рыцарский образ мыслей, базой для которого стали профессиональные, качественные воины, шёл параллельно, совсем рядом, наряду с другим образом мыслей.

Тем самым вы имеете пример того, - если мировая история рассматривается правильно, то такие вещи обнаруживаются повсюду, хотя и в иной форме, - вы имеете пример того, как различные сословия формируются в связи с известными конкретными потребностями, необходимостями, выступающими по ходу времени. Но тем самым создавался разлад, расхождение. Те, кому вследствие таких отношений удавалось подняться, - не правда ли, я ведь могу рассказывать не всё, я могу лишь делать замечания в афористической форме, - поднимались из одного землевладения, когда оно постепенно приводило в зависимость всю округу. Вся сущность Меровингов реализовывалась ни коим иным образом, как следующим: подобно другим крупным землевладельцам они раскидывали свою сеть всё дальше и делали зависимыми всё больше людей. Ведь если сегодня в истории идёт речь о «государстве Меровингов», то это настоящий вздор! (Blech). (Так Р. Штейнер отвечает тем современным фальсификаторам истории, кто в настоящее время пытается создать фальшивую апологетику династии Меровингов – примеч. перев.) То, что теперь называют государством, берёт начало лишь в 15 веке по Р.Х.

Меровинги, поднявшись, сначала считались только с теми людьми, которые указанным образом предпринимали свои авантюры в качестве рыцарского населения, как примкнувшие к Меровингам, будучи лишними. Поскольку территория была общей, они постоянно или противостояли другим заинтересованным кругам, или имели их рядом с собой, так, что у них не было правовых столкновений. О настоящем охвате, о некой государственной администрации, которая охватывала бы все стороны жизни, в то время не могло быть и речи. Если говорят о вождях, о князьях в то время, то эти князья оказывали, в сущности, какое-либо влияние лишь на тех, кто примыкал к ним. Те, кто сидел на своём клочке земли, рассматривал себя как постоянного господина на своём клочке земли, и, - если мне будет дозволено столь тривиальное выражение, - его, в соответствие с его образом мыслей, беспокоил только тот «голубой чёрт», который хотел тут править вместе с ним.

Возвращаясь ко времени Людовика Благочестивого, нельзя читать историю так, будто бы приписываемое ему государство относилось к нему так же, что будто было поставлено к своему правительству так, как сегодня стоит государство по отношению к своему правительству. Этого не было. Эти вещи пора рассматривать конкретно. Так можно сказать, что сформировались постоянные, разнотипные, сильно дифференцированные круги интересов. Это следует рассматривать как нечто совершенно особенное, поскольку из этих вещей вообще происходит историческая жизнь средневековья.

Я говорил: 15 столетие достойно внимания по той причине, поскольку в 15 столетии постепенно, вследствие освоения горных предприятий и тому подобных, в Европу поступает золото; позднее оно поступает благодаря путешествиям первооткрывателей. Так что с 15 столетия возникают такие отношения, которые коренным образом отличаются от прежних; то есть, снова поступает золото. Это 15 столетие, которое мы можем назвать эпохой Христиана Розенкрейца, является поэтому тем, благодаря чему в Европе снова подняло паруса товарное, денежное хозяйство. В этом отношении оно также явилось мощным переломом. В последнее время четвертой послеатлантической эпохи (747 до Р.Х.-1413 по Р.Х) в Европе существовало безденежное натуральное хозяйство. Это следует принять к сведению. В течение этого времени, проникая во все щели, вследствие описанного мною, развивалось то, что действовало с 15 столетия, чтобы отношения постепенно становились такими, и мы могли сейчас говорить о компактных национальностях, поделенных в соответствие с государствами. Говорить о противоречии между немцами и французами стало возможно лишь с 15 века; до 15 века это было бы совершенно невозможно, даже бессмысленно. Именно то, что можно назвать французской нацией, сначала образовывалось очень медленно и постепенно. Конечно, франки отличались от саксов; но франкский характер отличался от саксонского не больше, чем я описывал это в последний раз. Это была племенная разница, но не народная или национальная; эта разница ни в коем случае не была больше, чем сегодня она имеется между пруссами и баварцами, а во многих отношениях она была ещё меньше.

Всё, что тут развилось, связано, однако, с вышеописанными мною отношениями. Ибо то, чем стало тогда французское королевство, действительно появилось из землевладельческих отношений. Большое различие в образовании замкнутой французской национальности и открытой по всем направлениям так называемой немецкой национальности в середине Европы, в существенном покоится на том, что французские сочлены династий Меровингов и Каролингов и так далее, вследствие племенного характера с большой легкостью умели сглаживать дифференции между собой и другими; они легче ладили с противоположным, противным элементом. Ибо из всего, что я описывал, образовалось то, что люди, которые сидели на своём клочке земли, вообще оседлые люди, не желали входить ни во что; они никогда не отдавали поклона «шляпе» Гесслера (швейцарский фогт, см. «Вильгельм Телль»). Такой обычай сложился по всей Европе; никогда не приветствовать «шляпу Гесслера».

Но даже те, кто были рыцарями, пытались осесть тут или там, стать оседлыми. Они, конечно, достигнув сначала определенного положения под защитой того или иного сеньора, ленного господина, так называемого князя, постепенно очень стремились снова стать самостоятельными. Почему человек тоже не должен стать таким могущественным, как тот, под чьей защитой этот человек усилился?

Этим, однако, было обусловлено то, что тому, кто был господином, вскоре пришлось иметь дело со строптивым элементом. И время 9, 10, 11, 12, 13, 14 столетий в существенном развивалось так, что шла постоянная борьба между противодействующими элементами и тем, кто хотел ими править. То, что возникло как последствие Великого переселения народов, было не так-то просто загнать в какую-либо абстрактную форму.

Тут спрашивают себя: как же случилось так, что в том, что позднее стало Францией, относительно рано смогла сформироваться замкнутая национальность? Для наблюдателя истории это, в известном смысле своего рода загадка, которая, прежде всего, предстаёт перед глазами, и надо попытаться эту загадку разгадать. Ибо здесь с общими оборотам речи, типа: нация образовалась тем или иным образом, ничего не выйдет. - В каждом регионе Земли то, что называется нацией, образуется по-разному, пусть даже позднее это называют одинаково. Спросим себя: как случилось, что, начиная с эпохи Меровингов до 15 столетия смогла образоваться эта компактная французская нация?

Безусловно, это связано с более ранними отношениями. Ещё когда Римская Империя была могущественной, в Среднюю Европу жителей и отдельных личностей из Римской Империи переселялось меньше, чем туда, где позднее возникла Франция. Западные области Европы уже ко времени Римской Империи очень сильно наполнялись романским элементом. Я говорил, что через сито этих отношений проникало многое. Все другое, в сущности, не стало иным во Франции в эти столетия, но вот что стало иным: между другим населением было внедрено много романского элемента, романских личностей с романскими воззрениями, с романскими интересами, склонностями и пережитками старой Римской Империи. И на крыльях старой Римской Империи христианство постепенно, можно сказать переносилось в европейские отношения.

Во Францию христианство пришло вместе с романским началом, пришло так, как произошло его вхождение в саму Римскую Империю. Поэтому оно находилось в некотором преимущественном положении в той области, если желающие управлять держались за то, что было римским наследием. Ибо и оседлые люди, и рыцари, все обладали одним качеством, которое не казалось подходящим для администрирования, для управления, если в наличии имелись другие люди, организованные иначе. Если, как в Средней Европе, долго не оказывалось никого, кроме таких людей, то надо было, конечно, использовать их. Не правда ли, в Средней Европе это делали так: там люди одной определенной области по чисто устному договору, устному соглашению сходились вместе и время от времени учреждали то, что называли тингом. Там, имея ещё те представления, которые произошли из древнего ясновидения, обсуждали, как следует наказать того или иного человека за то, что он проштрафился. Об этом договаривались устно; для областей Средней Европы было довольно обычно договариваться устно о таких вещах. Записывали тут очень мало, поскольку и оседлые крестьяне, и рыцари отличались тем, что все они не умели ни читать, ни писать. Вы, может быть, знаете, что Вольфрам фон Эшенбах, знаменитый поэт средневековья не мог ни прочесть, ни написать, ни одной буквы. Однако романский элемент, наводнивший Западную Европу, владел этим. Они даже были, - в том смысле, как мы это называем сегодня, - образованными людьми. Следствием отсюда было то, что власть имущие, естественно, брали на службу этих «образованных» людей, не говоря о том, что и духовные лица, конечно, набирались, прежде всего, из этого класса. Вследствие этого возникла такая связь административного сословия чиновников с элементами духовенства, которое, по большей части состояло из нахлынувшего римского элемента.

Однако, тем самым, одновременно с церковью, которая была вовлечена в романское начало, пришло то, что речевой элемент начал играть огромную роль. И указанную мною загадку нельзя решить иначе, как только создав себе представление о необычайно суггестивном, внушающем значении речи. С речью, которая сформировалась в Западной Европе из романского начала, которая, однако, на письме сохранила романское начертание, если можно так выразиться, с этой речью был фактически перенесен не только язык, но и весь дух. Ибо в этой речи с огромной суггестивной силой живёт дух. И этот дух одолевает, он действует потрясающе. Это вступление романского духа на крыльях романской речи совершалось, начиная с эпохи Каролингов до 15 столетия по Р.Х.

Тут выступает некая особая черта, состоящая в том, что Западная Европа совершенно отличается по отношениям от Средней Европы. В западной Европе осуществилось то, что речь, язык, постепенно сформировавшийся из романского элемента, суггестивно действовал в человеческой душе как бы снизу вверх. То, что было заложено в широких народных массах, тех, что я только что описал как оседлых крестьян, как оседлое крестьянство с его древним атавистическим ясновидением, - даже если эти люди становились христианами, - это было проявление даже не веры, а непосредственного созерцания того, что было в духовном мире. Итак, то, что было заложено в народе, никак не проявлялось у тех людей, которые правили или администрировали наверху. Тем не менее, именно в Западной Европе образовался верхний слой, элита, которая суггестивно, используя речь, действовала на низы. Нам нет необходимости рассматривать этот верхний слой в отношении его администрирования, рассматривать, что за правовые и управленческие отношения складывались тут. Однако мы всё же должны рассмотреть как таковых тех, кто в качестве касты чиновников, в качестве языкового слоя вносил язык в низшие слои и, вместе с речью вносил весь тот суггестивный элемент, который распространялся как нечто единообразное, унифицированное, распространялся над известной территорией, прежде, чем народ стал реагировать, противодействуя снизу вверх тому, что сложилось как господствующий слой. Ибо до 15 столетия мы видим, как сложившаяся элита, господствующий слой предпринимает различные манипуляции; и те, что внизу, долгое время игнорируют это, оставаясь свободными до тех пор, пока не происходит взаимного столкновения. Те, что господствуют, имеют, не правда ли, тенденцию всё больше притягивать к себе. Страна была столь обширной, что пока крестьянство, изначальное население стало реагировать в ответ, речевой элемент с его суггестивной силой уже был энергично задействован. И вы именно в Западной Европе можете видеть, - обнаружив в качестве прафеномена, - как тут реагировали широкие народные массы, ещё пребывающие в своей древней духовности, в своей атавистической духовности.

Посланцем, Гением этих народных масс стала Орлеанская Дева. В лице Орлеанской Девы выступило то, что после того, как речь оказала своё воздействие посредством суггестивной силы, впервые проявилось как реакция народа снизу. Это вынудило французских королей, королевское начало считаться с народом. Вы видите, вплоть до 15 столетия, до выступления Орлеанской Девы, Францию сделал Францией как таковой романский наплыв, и затем - выступление посланницы народа. Так ещё и в этом виде выступление народности благодаря ясновидческому знанию Жанны д’Арк показывает, как то, что естественным образом жило в этой народной среде, реагировало снизу вверх, и только тут стало «историей» для внешней истории.

Такие «Орлеанские Девы», - то есть наделенные не силой действия, а ясновидческой силой, - имелись в этом столетии по всей Европе. И фундаментом, на котором строила Орлеанская Дева, был элемент, широко распространенный в крестьянстве и в широких народных массах. В Орлеанской Деве он лишь проявился. В случае других людей это не описывали. Людовика Глупого, - нет, Благочестивого, - и его совет и весь тот вздор, который стоит в хрониках, который они там совместно записали должны были кодифицировать в качестве «истории», и надо было показать людям, будто бы эти крупные землевладельцы были правителями государства и тому подобное. Но это, в сущности, стоит вне действительной, конкретной жизни. Действительная, конкретная жизнь, - история об этом не говорит, - была проникнута тем, что потом выступило на поверхности в Гении Орлеанской Девы, что вошло во французскую сущность в то время, когда реализовывалась суггестивная сила речи. И вследствие этого во французской сущности снизу вверх излилось то, что было народной силой. Вот так это осуществилось.

В Средней Европе было не так. Тут никакая речь не выявляла такую суггестивную власть. Все другие отношения были схожи, но не было ничего, что посредством суггестивной силы речи переплавило бы большую массу племен в одну народную силу. Поэтому то, что находится в Средней Европе, оставалось в национальном отношении текучей массой, легко поддаваясь, - это отличительное свойство, - легко позволяя себя колонизировать. Но колонизация, которая была проделана с населением Средней Европы, была иной, чем сегодня. Если сегодня что-то колонизируют, то речь преимущественно идёт о том, что овладевают чужими областями. Но тогда в эти чужие области посылают людей, - эти колонизаторы должны быть призваны в большом количестве, - и тогда они своё понимание родины переносят в эти чужие области.

Такое в очень широком объёме происходило на Востоке Европы. Но это оставалось текучей массой. И в то время, как на Западе, прежде всего, действовала суггестивная сила речи, в Средней Европе происходили драчливые столкновения дифференцированных интересов, которые я описывал. Непокорность, строптивость, направленная, прежде всего, против тех, кто хотел господствовать, имело последствием то, что здесь не смогла сложиться далеко простирающаяся единообразная национальность, как на Западе. Здесь не было чего-то такого, как суггестивная власть речи. Вот почему из прежних отношений поднялись те, кто благодаря этим отношениям был наиболее силен. Поэтому территориальные (удельные) княжества, которые оставались и после 15 века, существовали потому, что тут не было той суггестивной власти, какой была власть речи на Западе.

Со всеми этими отношениями, - которые я вам могу описать сейчас лишь в высшей степени несовершенно, - со всеми этими отношениями должен был считаться другой элемент, который частично понимал, как следует считаться; это церковный элемент, который постепенно активизировался, складывался в Риме из погибшей Римской Империи. Этот церковный элемент в оккультных кругах называют серой тенью Римской Империи, поскольку им было перенято всё то, что было представлениями об администрировании и тому подобном в Римской Империи, но применялось в церковных отношениях. Эти стремления церкви должны были быть направлены к тому, чтобы дифференцированно вжиться в то, что образовывалось в Европе. Я уже указывал вам на то, как из Рима умели считаться с условиями, отношениями. С 9 столетия до конца 10 столетия и в начале 11 столетия прекрасно умели считаться с отношениями, с условиями, когда, исходя их Рима, стремились в административной форме внедрить во все эти отношения то, что тогда называли христианством. Если где-либо появлялась возможность превратить город в местопребывание епископа, то делали это; если было крестьянство, которым хотели завладеть, то строили им церковь, чтобы они группировались вокруг неё; был ли где-либо землевладелец, господин имения, пытались постепенно на место этого господина посадить духовное лицо, давая образование сыну владельца. Церковь использовала все отношения. На самом деле: как никогда позднее, церковь в ходе этих столетий получила возможность стать универсальной европейской властью. Этот процесс работы церкви в 9, 10, 11 веках имеет огромное значение, поскольку он действительно исходил из того, чтобы принимать в расчёт все конкретные отношения. Надо только увидеть это.

Люди, которые были тогда правящими католическими духовными лицами или священниками, были не настолько глупы, чтобы верить, будто бы те духи, о которых говорили люди с атавистическим ясновидением, не были духами; эти лица считались с тем, что было реальной силой, однако выискивали подходящие средства, чтобы бороться с этим. В то время как князья не могли с этим справиться, церковь эти представления, - которые для неё были вполне правомерными, - сумела осчастливить номенклатурой. Не правда ли, в Риме очень хорошо знали: это не настоящие черти, те о ком говорит атавистическое ясновидение. Но это демоны, наши враги, и мы должны с ними бороться.

Средством борьбы было то, что их шельмовали как чертей, то есть устанавливали «номенклатуру». Это была вполне реальная борьба с духовным миром, которую вели тогда, и лишь с 15 века случилось так, что никакого сознания о настоящих духовных силах больше не стало. Сила распространившегося церковного христианства заключалась в том, что умели реально принимать в расчёт то, что было реально: духовные силы. И в 11, 12 веках по Р.Х этот процесс был до известной степени завершен.

Окончание 16 лекции отсутствует.

bdn-steiner.ru