Глава 6 Осада Карса. Операции в районе Алашкерта. Турецкое вторжение в Западную Грузию, 1855–1856 гг.

В начале осени 1854 г. все внимание высшего командования противника было приковано к Крыму, где ожидалась быстрая победа над русскими. Однако в ноябре стало ясно, что без длительной осады Севастополя не обойтись. Вероятность продолжения военных действий летом 1855 г. потребовала реорганизации турецкой армии в Малой Азии; соответственно, была усилена военная миссия полковника (теперь уже генерал-майора) Фенвика Уильямса. Одновременно от занимаемой должности был отстранен Мустафа Зариф, место которого занял Шюкрю-паша, такой же бездарный, но более упрямый.

Дезорганизация турецкой армии на кавказской границе после поражения в кампаниях 1853–1854 гг. поставила перед Уильямсом и его штабом совершенно невыполнимую задачу в связи со скудностью ресурсов и средств, имевшихся в их распоряжении. Санитарной службы, которую развернули в своем лагере союзники в Крыму, в Малой Азии практически не существовало; турецкая боеспособность страдала больше от отсутствия организации, чем от ударов русских войск. В мае 1854 г. Турция имела на кавказской границе около 120 тыс. В мае 1855 г. это число уменьшилось до 70 тыс. человек. Потери во время кампании 1854 г. убитыми, ранеными и взятыми в плен не превышали 15 тыс. человек, однако зимой болезни унесли жизни 30 тыс.; в тот же самый период из армии дезертировали 20 тыс. солдат, взамен поступило не более 10 тыс.

Уильямс пришел к выводу, что организовать полевую армию для наступления в 1855 г. не удастся. Он решил ограничиться лишь укреплением Карсской крепости, которая должна была стать серьезным препятствием для русского продвижения в Анатолию.

Гарнизон Карса, составленный из остатков анатолийских и сирийских батальонов, которые пережили сражение под Куру-Дере и зиму в горах, в мае 1855 г. насчитывал 16 батальонов низамов, три батальона стамбульских стрелков, одну бригаду (восемь батальонов) редифов, полк сювари и восемь полевых пушек, помимо крепостных орудий. В дополнение к этим 15 тыс. регулярных войск были еще отряды лазских и курдских нерегулярных войск и вооруженные жители города Карс, общим числом 9 тыс. человек.

Резерв, сосредоточенный в Эрзеруме, не превышал 5 тыс. человек; столько же солдат стояло небольшими отрядами вокруг Ардагана, Бардиза и Ольты. Независимый корпус под командованием Вели-паши, состоявший из 7 тыс. пехотинцев и такого же числа нерегулярных бойцов, занял дорогу из Баязета в Эрзерум в долине Алашкерт. В районе Батума и других населенных пунктов Черноморского побережья под командой Селим-паши стояло не более 15 тыс. человек.

Турецких войск было явно недостаточно для эффективной обороны, кроме того, их эффективность еще больше уменьшалась плохой организацией линий связи и трудностями с доставкой продовольствия. Две самые мощные группы, стоявшие в Карсе и Алашкерте, располагались на значительном расстоянии от своей основной базы в Эрзеруме.

Русское правительство, довольное результатами операций 1854 г., вынашивало более крупные планы для кампании следующего года. В то время как франко-британский флот завоевал полное господство в Черном море, армии союзников закрепились в Крыму, а отношение австро-венгерского правительства к России становилось все более враждебным, не было смысла предпринимать какие-либо шаги по ликвидации турецкого владычества на Балканах. Поэтому император Николай I обдумывал план нанесения серьезного удара по туркам в Азии, который позволил бы в будущем отвлечь силы Франции и Британии от вторжения в европейскую часть России. Войска на Кавказе были немногочисленны, кроме того, посылать им подкрепления было очень трудно, но отличная выучка и высокий боевой дух превращали их в мощное оружие. Наместником Кавказа вместо Воронцова был назначен генерал Муравьев, служивший еще под командованием Паскевича. Генерал обладал холодной головой, богатым опытом и оптимистичным от природы характером, который умерялся рассудительностью.

В начале 1855 г. Муравьев занялся реорганизацией кавказских войск. Он решил усилить полевые группы восемью батальонами, тремя полками казаков и тремя батареями, снятыми с Кавказской и Лезгинской линий. Одновременно были произведены перемены в командовании. Русские войска на Кавказе в начале мая 1855 г. распределялись следующим образом:

Часть этих соединений или все они позже прекратили выполнять свои функции обеспечения безопасности и были использованы как полевые войска.

Ни Шамиль в Дагестане, ни турки в Ардагане с соседними лазами не проявляли никаких признаков активности, поэтому войска Кахетинской и Ахалцихской групп, а также генеральный резерв из-под Тифлиса постепенно теряли свою боевую мощь – многие части этих групп пополнили ряды полевой армии.

Муравьев планировал двинуть одновременно все три полевые армии. Поэтому их можно считать единой боевой единицей, включавшей 18 тыс. пехотинцев, 10 тыс. кавалеристов и 94 орудия. Позже ее усилили за счет внутренних войск 11 тыс. пехотинцев и 32 орудиями. Общая численность полевой армии составила 29 тыс. пехотинцев, 10 тыс. кавалеристов и 126 орудий. Учитывая несовершенство коммуникаций того периода и недостаточное снабжение из-за присутствия в Черном море флота союзников, эту, вероятно, максимально возможную группировку можно было эффективно содержать в полевых условиях и, несомненно, успешно использовать для наступательных операций в районе Карса и Эрзерума.

Муравьев знал о недостатках противостоящей ему турецкой армии. Однако ситуация в Малой Азии сильно отличалась от той, которая позволила России без труда одержать свои победы в 1828–1829 гг. Турецкая армия, хотя и ослабленная эпидемиями, была прекрасно вооружена, а многие ее части хорошо обучены. Бездарность высшего командования турок умерялась присутствием многочисленных иностранных офицеров, которым, по крайней мере, удалось превратить Карс в мощную современную крепость. Войска Муравьева не имели осадных орудий, поэтому было решено использовать их численное преимущество в кавалерии, чтобы установить мобильную блокаду. Таким образом, Муравьев с большим мастерством организовал успешную осаду, закончившуюся захватом первоклассной крепости в результате главным образом стратегического использования превосходства в кавалерии. Муравьев хорошо знал, какими ресурсами располагает осажденный Карс, ибо раздобыть разведывательные данные из города, где большая часть армянского населения относилась к турецким оккупантам враждебно, не составляло особого труда. Он рассчитал, что если ему удастся организовать полную блокаду города, то в сентябре положение его защитников станет критическим, а к ноябрю – невыносимым. События показали, что его расчеты оказались верными.

Тактика Муравьева заключалась вот в чем. Сильным пехотным соединениям, расположенным в местах, где легко можно было отбить вылазки защитников и одновременно, в случае необходимости, поддержать кавалерию, рассеянную по обширному пространству, поручили наблюдать за крепостными сооружениями Карса. В задачу кавалерии входило уничтожение всех турецких запасов продовольствия в радиусе 160 км вокруг крепости.

Стратегия Муравьева, хорошо продуманная и практичная, основывалась на использовании дефектов в организации и распределении турецких войск, которые, по мнению русского главнокомандующего, были расставлены крайне неудачно. Географическое положение Карса позволяло ему в условиях XIX в. стать великолепной базой для завоевания Закавказья, но для защиты Малой Азии он был совершенно не пригоден. Муравьев, участвовавший в операциях Паскевича против Эрзерума, отлично понимал, что настоящую оборонительную позицию, которая смогла бы прикрыть Эрзерум, надо было создавать в районе Саганлугских гор. Он считал, что, если бы у него имелась еще одна пехотная дивизия, он оставил бы 15 тыс. человек осаждать Карс и предпринял бы наступление на Эрзерум, зная, что запертая в Карсе армия сама сдастся из-за недостатка продовольствия. Муравьев полагал, что турки вполне могли бы оставить половину своей армии в Карсе, а с оставшейся половиной двинуться на соединение с силами Вели-паши, вышедшими из Алашкерта. Они могли бы соединиться в Саганлугских горах. Такой маневр, учитывая ограниченные силы войск Муравьева, мог бы еще в июне поставить русских в очень сложное положение, ибо его армия не смогла бы одновременно осаждать Карс и проводить полевые операции против турецкой армии, сосредоточенной между этой крепостью и Эрзерумом. Все лето и осень 1855 г. Муравьев ожидал появления турецкой армии, вышедшей из Трабзона и Эрзерума на помощь осажденному Карсу. Его оценка ситуации не отличалась от оценки Уильямса – турецкий главнокомандующий Эмир-паша совершил ошибку, придерживаясь совсем другой стратегии.

Проблема, с которой столкнулись командиры турецких союзных войск в Малой Азии в 1855 г., заключалась в том, что турецкой армии было приказано стоять на кавказской границе, прикрывая Эрзерум и пути, ведущие в Анатолию, до того самого момента, когда будет взят Крым. Концентрация наступательной группировки в Карсе и пренебрежение более широкими проблемами обороны Анатолии ради сохранения полевой армии привели турок к поражению.

Впрочем, пребывание их основных сил в Карсе было результатом обстоятельств, а вовсе не неудачных стратегических решений. Карсская армия после разгрома при Куру-Дере и зимних эпидемий была так слаба, что никак не могла покинуть город. Уильямс полагал, что войска в Карсе оказались не способны к какому-либо серьезному передвижению. Поэтому максимум, на что он мог рассчитывать, – это удержание русской армии у стен крепости и недопущение ее наступления на Эрзерум. Уильямс надеялся, что если Севастополь будет взят очень быстро, то он еще успеет послать Карсу подкрепления и продовольствие из Трабзона и Эрзерума. В целом он считал, что турецкие армии не способны совершать полевые маневры, и весьма скептически относился к планам Эмир-паши о вторжении в Западную Грузию.

Это вторжение весной 1855 г. стало любимой темой для разговоров в официальных кругах Османской империи. Союзники еще до поражений турецкой армии в кампанию предыдущего года наложили вето на планы этого вторжения. Однако теперь турецкий главнокомандующий Эмир-паша снова стал настаивать на его осуществлении. Этот амбициозный вояка был по происхождению хорватом; свою репутацию удачливого командира он завоевал в основном во время подавления восстаний угнетенных народов империи. Его окружали польские и венгерские офицеры-эмигранты, большей частью авантюристы с очень сильными антирусскими настроениями. Эмир-паша командовал турецкой армией в Крыму, которая стояла в двух местах – в Балаклаве и Евпатории и наблюдала за боевыми действиями, не имея возможности отличиться в боях. Сторонники Эмира в ставке союзников и Стамбуле стали требовать, чтобы основная часть турецких войск в Крыму была переброшена на Кавказское побережье. Было предложено усилить эту группировку войсками, находившимися на Балканах и в Тунисе. Эмир мечтал о наступлении на Кутаиси, а потом и на Тифлис, а также о заключении союза с мюридами, спустившимися в Кахетию с гор. Это, по его мнению, должно было привести к изоляции русских войск на турецкой границе.

Противодействие союзного командования еще более усилилось после 18 июня, когда попытка взять Севастополь штурмом провалилась. Несмотря на это, в Стамбуле продолжали обсуждать план Эмира, и турки получили очень ценную поддержку британского посла, хотя генерал Уильямс прислал письмо с возражениями.

В середине июля Эмир, стремясь навязать свои планы Генеральной ставке союзников в Крыму, предложил заменить войска, выведенные отсюда, другой армией, которая насчитывала 20 тыс. человек и завершала свое обучение в Болгарии под руководством французского генерала Вивиана. Отвергнуть это предложение было очень трудно, но и маршал Пелиссье, и генерал Симпсон по-прежнему отказывались поддерживать идею вторжения в Грузию. 17 июля Эмир-паша отправился на судне в Стамбул. Там же оказался и подполковник Сиссо, которому поручили отговорить турецкое правительство от этого предприятия. Обсуждение продолжалось до конца августа, пока наконец британское правительство не отказалось от своих возражений, а ставка союзников не добилась определенных гарантий. После этого началась подготовка к осуществлению плана Эмир-паши. Тем временем три месяца, когда можно было воевать на Кавказе, прошли, а положение турецких войск еще более ухудшилось.

24 мая армия Муравьева перешла Арпа-Чай и расположилась лагерем в том же самом месте, что и год назад, – в Полдерване и Куру-Дере. На обеих Ягнах, стоявших в 10 км от крепости Карс, были созданы патрульные посты. 3 июня к армии Муравьева присоединились войска генерала Ковалевского и часть войск из Ахалцихе. У него теперь было около 20 тыс. пехотинцев, 7 тыс. кавалеристов и 80 орудий. 6 июня, намереваясь полностью блокировать все подступы к Карсу, Муравьев перенес свой главный лагерь в деревню Марджик, в 8 км на юго-юго-восток от Карса. Здесь он мог держать под контролем дороги в Эрзерум и Кагизман.

16 июня Муравьев, оставив 11 тыс. пехотинцев и кавалеристов с 40 пушками осаждать крепость, а 5 тыс. солдат – охранять его линию коммуникаций с Александрополем, двинулся с остальной армией в направлении Саганлугских гор. Не встретив никакого сопротивления, его армия уничтожила значительные запасы продовольствия, сосредоточенные турками в Бардизе, Еникёе, Караургане и Зивине.

После этого он решил в долине Алашкерт разгромить отряд Вели-паши, который насчитывал около 7 тыс. солдат регулярной армии и примерно столько же – нерегулярной, а также 20 орудий. Суслов в это время стоял под Баязетом, но, несмотря на приказ Муравьева перейти в наступление, остался стоять на месте, считая, что у него слишком мало сил. В середине июня Вели-паша, опасаясь, что Муравьев перейдет Саганлуг и отрежет его от Эрзерума, вывел свои войска из долины Алашкерта безо всякого давления на Суслова и, форсировав Драм-Дат, занял позицию у Кёпрюкёя, прикрывая мост через Араке.

Пока Суслов осторожно занимал долину Алашкерта, Муравьев выслал вперед князя Дондукова-Корсакова со всей кавалерией, велев ему перехватить Вели в долине Пасина. Этому офицеру было приказано установить связь с Сусловым, а потом быстро пройти на запад и отрезать турок от Хасан-Кале (Пасинлера) и путей отступления в Эрзерум. На рассвете 21 июня Дондуков-Корсаков достиг северного берега Аракса и обнаружил Суслова на другом берегу реки Юзверан. Теперь он вынужден был подчиняться приказам нерешительного Суслова, который продолжал стоять у Кёпрюкёя, считая, что у него недостаточно сил, чтобы напасть на противника. Из-за сусловской осторожности план Муравьева провалился. Ночью 21 июня Вели, испугавшись перемещения русских войск на другом берегу Саганлуга, ушел из Кёпрюкёя в Хасан-Кале. Утром он оставил даже свои укрепленные позиции и, отступая, забрался на хребет Деве-Боюк, прикрывавший Эрзерум. В тот же самый день кавалерия Дондукова-Корсакова заняла Хасан-Кале. Муравьев устроил Суслову разнос, отослал его назад в долину Алашкерта, а сам вернулся в свой лагерь, расположенный у стен Карса.

В Эрзеруме царила паника, и Вели-паша, бездарный командир, потерявший контроль над своими плохо обученными и деморализованными войсками, готовился бежать в Байбурт по дороге, ведущей в Трапезунд.

Муравьев понимал, что ему представилась возможность практически без боя занять Эрзерум, но он не стал этого делать. Он знал, что войск, оставленных им у Карса, недостаточно для штурма, а опыт в кампании 1829 г. подсказывал ему, что занимать Эрзерум и начинать наступление в долине Чороха с относительно небольшими силами, имевшимися в его распоряжении, неразумно. Он опасался распыления сил и не слишком доверял (вероятно, вполне справедливо после случая с Сусловым) подчиненным ему командирам. Муравьев опасался также прибытия сильной армии союзников в Трабзон, и был прав – нет никакого сомнения, что оккупация русскими Эрзерума заставила бы армию Эмир-паши, которая готовилась тогда к высадке в Мингрелии, двинуться на помощь Эрзеруму.

Муравьев правильно оценил сложившуюся обстановку, но он, несомненно, был лишен политического воображения. Захват Эрзерума оказал бы большое влияние на боевой дух русских войск и позволил бы отсрочить неизбежное падение Севастополя. Вполне возможно также, что известия о падении Эрзерума могли бы привести к капитуляции Карса, гарнизон которого уже жестоко страдал от нехватки продовольствия. Во время войны политические и психологические аспекты неотделимы от военных. В Эрзеруме Муравьев упустил шанс легкой победы, поскольку не учел его особого значения. Три месяца спустя политические и психологические факторы заставили его предпринять штурм Карса, дорого обошедшийся русской армии.

Муравьев продолжал верить, что турки пришлют подкрепления в Эрзерум из Трабзона; он считал любое движение, направленное на снятие осады Карса со стороны Кутаиси, Куринского ущелья или Ахалцихе, совершенно невозможным. Кстати, его взгляды разделял и Фенвик Уильямс. Тем не менее около 20 сентября Муравьев получил информацию о том, что в Батум прибыло около 8 тыс. турок, а их командующий, Эмир-паша, двинулся на Редут-Кале и Сухум, где, очевидно, ожидалась высадка нового подкрепления. Русскому главнокомандующему стало ясно, что противник готовит вторжение в Западное Закавказье, что создавало угрозу для Кутаиси и, возможно, Тифлиса. 23 сентября в цитадели Карса раздался салют, и со стен послышались радостные крики. Вскоре стало известно, что так турки праздновали падение Севастополя – это известие дошло до них раньше, чем до русских войск. Муравьев собрал военный совет, на котором единодушно было решено штурмовать Карс, сосредоточив для этого все имевшиеся силы.

Это решение нарушило все планы кампании, ибо Муравьев хотел дождаться результатов своей мобильной осады, которая, по его мнению, должна была привести к капитуляции Карса до конца ноября. У него имелись сведения, что через шесть или восемь недель у гарнизона закончатся все припасы и что силу турок серьезно ослабляла разразившаяся в крепости эпидемия холеры. Он знал, что боевой дух защитников Карса после сообщения о падении Севастополя и высадке Эмир-паши в Грузии сильно возрос и влияние британских офицеров, которые выступали против капитуляции, тоже усилилось. В то же самое время он понимал, что его собственные войска будут расстроены последними сообщениями, но тем не менее отвергнут идею о том, чтобы уйти, не попытавшись овладеть Карсом. Ему также было понятно, что падение Севастополя потрясло общественное мнение в России, и отступление от стен Карса станет новым жестоким ударом по престижу страны. Как и в Эрзеруме, военные принципы в душе Муравьева сумели победить политические расчеты; теперь он уже не обращал внимания на очевидные военные трудности и принял отчаянное решение, навязанное ему общей стратегической ситуацией.

Карс с 1855 г. превратился уже в настоящую современную крепость, ничем не напоминая ту, что была во времена Паскевича. Цитадель в современных условиях войны потеряла свое значение. Оборона базировалась на системе фортов и редутов, окружавших укрепленный центр, в котором и заперлась армия Мустафы Зарифа после разгрома в Куру-Дере. Под руководством сначала Гийона (отозванного в Стамбул после Куру-Дере), а потом и Уильямса горы Карадаг, которые тянутся по правому берегу Кара-Чая севернее цитадели, были сильно укреплены. Склоны этих гор спускаются к реке почти отвесно: на севере и востоке они также очень круты. С этих гор можно контролировать все подходы к Карсу со стороны русской границы. На северном хребте Карадага, над рекой, был построен мощный форт, а другой форт – Зиярет-Табия – контролировал все подходы к горам с востока.

Осада Карса в 1855 г.

На горы Карадаг можно было подняться с юга. Поэтому турки создали южнее Карадага и юго-восточнее карского пригорода Орта-капи систему фортов, редутов и рвов, которые прикрывали подступы к Карсу со стороны плоской равнины. Левый фасад оборонительной линии тянулся от Карадага до нового форта Хафиз-Табия; центральный фасад – от него к более мощному и самому современному форту Канлы-Табия. Пространство между двумя фортами было защищено рвами и двумя редутами.

В Канлы-Табия правый фасад укрепленной линии поворачивал на северо-запад и доходил до берега Каре-Чая, к форту Сювари, который имел зону обстрела через реку. Форты были очень прочными и вооружены современными тяжелыми орудиями; система траншей, прорытых между ними, покрывала расстояние более 4 миль. У Муравьева не было осадных орудий, поэтому он не собирался атаковать укрепления на Карадаге и три форта на равнине. Его внимание сосредоточилось на левом (западном) берегу Каре-Чая, где между этой рекой и флангом Чакмак-Дага располагался армянский пригород Тимур-Паша. Артиллерия, установленная на Чакмак-Даге, смогла бы держать под обстрелом весь город и форты на равнине.

Склоны Чакмак-Дага полого спускаются на северо-западе к оврагу неподалеку от одноименного селения. От этого селения по долине проходит дорога, ведущая в пригород Тимур-Паша, где через Каре-Чай перекинут главный мост. Чтобы защитить этот район, турки совместно с британскими советниками соорудили новый мощный форт Вели-Паша-Табия. Он расположен западнее Армянского пригорода. На левом берегу реки, южнее Тимур-Паши, был построен еще один форт, Чим-Табия, не очень мощный и не совсем удачно расположенный.

Не удовлетворившись состоянием обороны долины Чакмака, которую можно было защитить лишь огнем с Арабского форта и Вели-Паша-Табия, британские военные инженеры создали укрепленную линию, усиленную тремя редутами, северо-западнее форта Вели-Паша. Эти позиции турки назвали Английскими линиями.

Южнее Чакмакских укреплений также укрепили хребет Сорах, контролировавший отрезок Каре-Чая к югу от пригорода Тимур-Паша. Здесь соорудили форты Тахмасп-Табия и Юксек-Табия, которые должны были прикрывать перекрестным огнем относительно слабо защищенный разрыв между ними и фортом Чим-Табия. Между Юксек-Табия и отвесным утесом, которым заканчивались Сорахские горы, вырыли траншеи, которые британцы назвали «линиями Реннисона». Сорахская позиция была защищена слабее всего, поэтому Муравьев решил атаковать именно здесь, поскольку понимал, что в этом месте он сможет обойтись без осадных орудий и даже без особой артиллерийской подготовки.

Британские и турецкие офицеры в Карсе не могли не заметить, что русские заинтересовались Сорахской позицией, и, когда Муравьев начал атаку, он не смог воспользоваться тем преимуществом, которое дает внезапность. Ему не удалось также воспользоваться огромным превосходством русской кавалерии, но в его распоряжении находились значительные силы пехоты (около 32 тыс.) и 98 пушек, из которых для поддержки штурмовых отрядов были использованы лишь 40. Муравьев очень надеялся, что его штурм станет внезапным для врага (но эти надежды не оправдались), а также на штыковую атаку своих кавказских батальонов, неоднократно участвовавших в битвах. Штурм планировался на рассвете 29 сентября, и все предварительные перемещения нужно было завершить еще в темноте. В результате этого возникла неразбериха, и некоторые части, двинувшись совсем не туда, куда требовалось, явились на свое место с опозданием. Атака на Сорахские позиции началась, когда уже совсем рассвело, так что запланированная ночная атака превратилась в штурм при ярком дневном свете. Преимуществ, на которых строил свои расчеты Муравьев (внезапность, темнота и быстрая скоординированная атака), достичь не удалось.

Турки, ожидавшие нападения русских, сумели сосредоточить в укрепленных линиях, которым угрожала атака, самые лучшие свои батальоны – стамбульских стрелков и реорганизованные части сирийцев, столь храбро сражавшиеся под Куру-Дере. Полковник Кмети, лейтенант Тисдейл и престарелый Керим-паша (единственный храбрый и способный турецкий генерал в Карсе) находились среди солдат.

Гренадерская бригада генерала Майделя, располагавшаяся на правом фланге русских, поднялась по крутому склону, который вел к Тахмасп-Табия, и в 5 часов утра пошла в атаку (хотя ее начало было запланировано на час раньше). Несмотря на сильный шрапнельный и ружейный огонь турок, эриванские гренадеры в ходе штыковой атаки заняли линию траншей, тянувшихся от Тахмасп-Табия до Каре-Чая. Однако мингрельцы, которым поручили захватить этот редут, не сумели подняться на его стены (не было лестниц) и с большими потерями были отброшены назад. Другие части, которым удалось прорваться в пространство между фортами Тахмасп и Вели-Паша, попали под огонь пушек, установленных на последнем форте, и тоже понесли тяжелые потери.

Таким образом, развить успех колонны Майделя на правом фланге не удалось, а на левом фланге войска Ковалевского потерпели поражение. В темноте Ковалевский вывел своих людей к центральной части линий Реннисона, хотя ему было велено атаковать северо-западный край Сорахской позиции. Виленский полк оказался в полукруге сильнейшего огня и за несколько минут был выкошен почти полностью. Белевский полк, атаковавший слева от Виленского, тоже понес большие потери. Остатки обоих полков отступили в овраг, откуда начали свою атаку. Левый фланг не имел сил для возобновления штурма. Сам Ковалевский был убит.

Средняя колонна, в состав которой входили Тульский и Рязанский полки, должна была оказать поддержку Ковалевскому и Майделю, но приказ был сформулирован не очень четко. Два батальона Тульского полка отступили вместе с Белевским полком, который располагался у них на левом фланге, а остальная часть колонны, добившаяся некоторого успеха в наступлении на Юксек-Табия, была контратакована турецкой пехотой (под командованием Тисдейла) и стала отступать вместе с людьми Майделя.

При ярком солнечном свете наступившего дня Муравьев понял, что эффекта внезапности добиться не удалось, но продолжал настаивать на штурме Тахмасп-Табия. Тем временем Белостокскому полку (генерал Базин) при поддержке драгун и казаков генерала Бакланова удалось на горах Чакмак проникнуть на территорию Английских линий, откуда турки в беспорядке бежали в форт Вели-Паша. Однако Муравьев бросил все свои резервы в атаку на Тахмасп-Табия, и Базин не смог развить свой успех. Опасаясь контратаки турок, он отошел, понеся незначительные потери. В ходе последней атаки двух резервных батальонов, которые повел в бой полковник Кауфман (позже – победитель Туркестана), русские проникли в тыл Сорахской позиции, где пехота попала под огонь орудий форта Вели-Паша и была вынуждена отступить под укрытие склонов долины Чакмака. Это показало, какое значение могла иметь эта долина для русской атаки, но штаб Муравьева этого не понял.

В 11 часов утра русский командующий приказал прекратить штурм и отойти на позиции, которые армия занимала перед началом атаки.

Потери русских были очень велики: Муравьев лишился 60 % своей пехоты, принимавшей участие в бою; 8 тыс. человек было убито или ранено. Турки потеряли около 1,5 тыс. человек. Вечером 29 сентября у Муравьева осталось 12 или 13 батальонов и вся кавалерия, готовая к бою, и соотношение сил у стен Карса сместилось в пользу турок.

Способ и выполнение задачи, предложенные Муравьевым, не выдерживают никакой критики. Он, как и командование союзников под Севастополем, по старинке бросал колонны своих войск под огонь современных ружей, которыми была вооружена часть защитников (стамбульские батальоны). Даже если бы русская атака удалась, захват Сорахских гор все равно не привел бы к падению Карса. Муравьев хорошо понимал, что победа даст ему лишь частичное преимущество, но он надеялся, что она позволит ему установить свои полевые орудия поближе к городу и обстреливать из них сам город, его пригороды, мост и дорогу, соединявшую крепость с юго-западными фортами. При таких условиях Вели-Паша-Табия сдался бы, скорее всего, через несколько дней. Муравьев намеревался ускорить естественный ход вещей путем дезорганизации обороны Карса, а не быстрым захватом ее цитадели.

У турок не осталось лошадей (часть из них погибла от голода, а другая была пущена на мясо во время блокады), поэтому они не могли устроить вылазку и сойтись с русскими в поле. За вылазку выступал один лишь Кмети. Британские офицеры были уверены, что огромные потери заставят Муравьева снять осаду и уйти в Александрополь.

Ошибка Муравьева заключалась не в решении штурмовать Карс, а в том, как он расположил свои войска. Исправить положение во время боя он не сумел, но проявил храбрость и рассудительность, решив продолжать осаду. Его упорство повлияло на весь ход Кавказской кампании и на позицию русских на предстоящей мирной конференции. Муравьев хорошо знал психологию османских командиров, которые предпочитали ждать развития событий, а не создавать их. Каждый прошедший день ослаблял силы и волю защитников Карса и уменьшал вероятность их успешной вылазки. Одновременно, благодаря знанию особенностей османского командования, Муравьев не боялся подхода турецких подкреплений из Эрзерума или быстрого наступления Эмир-паши в Мингрелии. Вели-паша, как и большинство турецких командиров того времени, был не солдатом, а бюрократом и карьеристом; он уже показал себя нерешительным и неспособным начальником. С амбициозным Эмир-пашой Муравьев встречался несколько лет назад и составил себе мнение, что этот офицер не захочет рисковать своей карьерой в опасных операциях в Западной Грузии; он правильно предположил, что Эмир решил устроить в Мингрелии военный парад, который компенсировал бы ему утерянные возможности отличиться в Крыму. Как бы то ни было, время для проведения успешной операции в Мингрелии ушло, несмотря на бездарные решения русского командующего Багратиона-Мухранского. Муравьев рассчитывал, что, даже если Эмир-паша прибудет в Кутаиси еще до начала затяжных дождей (то есть до середины ноября), состояние гарнизона Карса приведет к капитуляции этой крепости, что позволит ему перебросить основную часть русских войск в Сурамские горы, прикрывающие долину средней Куры и Тифлис. А тем временем, учитывая спокойную обстановку в Восточном Закавказье и отсутствие на поле боя Шамиля, Муравьев мог выделить из состава своей армии подкрепления для Багратиона-Мухранского в Мингрелии. В течение октября уставшие войска, стоявшие у стен Карса, были переведены в отличный новый лагерь, который Муравьев построил во Владикарсе, где обилие продовольствия и фуража резко контрастировало с невыносимыми условиями в осажденном Карсе.

Наконец на русском передовом посту появился Гисдейл с белым флагом в руках и предложил провести на следующий день переговоры между русским командующим и генералом Фенвиком Уильямсом. Два дня спустя последовала официальная капитуляция Карса. Русские получили все орудия в хорошем состоянии и взяли в плен 24 тыс. солдат, из которых 4 тыс. были больны или ранены. Британские и турецкие офицеры сохранили свои шпаги; были предприняты также меры для защиты венгерских и польских офицеров, состоявших на турецкой службе (правда, Кмети и Колман успели сбежать в Эрзерум еще до капитуляции). Прогноз Муравьева о том, сколько времени сможет продержаться Карс без пополнения продовольствия, оказался на удивление точным.

При планировании экспедиции Эмир-паши на Кавказское побережье было решено, что здесь сосредоточится армия из 45 тыс. человек; из них 15 тыс. уже находились в Батуме; 20 тыс. должны были прибыть из Болгарии, а 10 тыс. отборных бойцов, включая несколько батальонов стамбульских (султанских) стрелков, ожидались из Крыма. Хотя к концу сентября в Батуме находилось не более 30–35 тыс. человек, перевозка войск осуществлялась достаточно быстро. Планировалось доставить 15 тыс. лошадей (столько, по оценкам британских офицеров, требовалось для успешных коммуникаций), однако Эмиру удалось найти всего лишь 5 тыс. У него не было кавалерии, если не считать так называемых османских казаков, набранных из польских беженцев и потомков казаков, осевших в устье Дуная. Их насчитывалось менее тысячи человек³⁶. Эмир надеялся, что сумеет пополнить ряды своей кавалерии нерегулярными конниками из Черкесии и Абхазии.

Сходные политические мотивы заставили Эмир-пашу избрать местом своей базы Сухум, а не Редут-Кале. Расстояние от Сухума до Кутаиси составляет 177 км, весь путь проходит по лесистой местности с многочисленными реками; дороги здесь редки и находятся в плохом состоянии; мостов практически нет. Из Редут-Кале до Кутаиси всего 113 км. Туда ведет прекрасная почтовая дорога, часть ее, однако, проходит по насыпи, с обеих сторон которой тянутся болота. Кроме того, в Редут-Кале нет сухих площадок для размещения лагерей. Одновременно Эмир-паша в своем выборе места для базы руководствовался, в значительной степени, надеждами (которые оказались напрасными) на заключение союза с черкесами и абхазами. В ту пору наиб Шамиля, Мухаммад Амин, не пользовался почти никаким влиянием среди черкесских вождей, которые с приближением зимы предпочли подождать и посмотреть, как будут развиваться события. Да и Шамиль не был готов тогда к серьезным действиям. В Абхазии союз с Искандером Шервашидзе не дал туркам ничего, кроме возможности беспрепятственно занять Сухум; в поле появилось не более 400 абхазских нерегулярных всадников, которые своими грабежами мингрельских крестьян создавали для турок лишние проблемы.

Багратион, ожидавший одновременного наступления противника из Сухума, Редут-Кале и Батума, разработал чрезмерно осторожный план действий. Он не собирался навязывать туркам битвы до того, как они дойдут до Ингура; он расставил вдоль реки четыре батальона Литовского полка с некоторым числом казаков и четырьмя пушками, а свои основные силы сосредоточил в Зугдиди и позади Цхенис-Дзгали («Конской реки»). Одновременно он приказал Бруннеру вывести войска из Гурии и расположить своих людей позади угла, который образует слияние Цхенис-Дзгали с Риони. Таким образом, отсутствие инициативы у Багратиона позволило туркам без помех сконцентрировать свои силы. Это не обещало ничего хорошего, особенно если учесть, что у них было в два раза больше войск, чем у русской армии, стоявшей севернее Риони.

Эмир-паше пришлось оставить в резерве значительные силы (около 10 тыс. человек), чтобы защитить свои прибрежные базы, которые вполне могли подвергнуться нападению. Турецкий командующий подозревал, что Муравьев отложил свое наступление на Кавказе именно из-за этого. У Эмира в начале октября было четыре бригады, каждая из которых включала в себя восемь батальонов низамов и один стрелковый батальон, а также 27 полевых орудий и 10 горных пушек.

Несколько десятков иностранных офицеров – по большей части венгров и поляков – помогали паше. Начальником штаба у него был Ферхат-паша, венгр по национальности (Штейн), представителем верховного командования союзников – полковник Симмонс, а лейтенант Дж. А. Баллард и другие британские офицеры, отвечавшие за обучение стрелков и артиллеристов, находились в составе полевой армии.

8 октября, получив известие о том, что штурм Карса русскими был отбит, Эмир-паша решил, что настал подходящий момент для начала наступления его войска. 15 октября, пройдя по побережью Черного моря, оно заняло Очемчири и Анаклию – небольшой городок в устье реки Ингур. Основные его силы наступали через Самурзакан в направлении той же самой реки. Лесистые склоны гор в те дни были почти безлюдными, и надежд на пополнение припасов в местных селениях не было. Транспорта не хватало, а все снаряжение и припасы можно было везти только по двум дорогам: одна шла по побережью до Анаклии, а другая – гораздо хуже первой – проходила по горам и в селении Рухи пересекала Ингур. Это село находилось в 40 км от устья реки и в 8 км от города Зугдиди. Эта дорога, которую жители Сухума называли «главной сухумской дорогой», на самом деле представляла собой обыкновенную тропу, шедшую через лес, и войскам Эмир-паши потребовалось 20 дней, чтобы преодолеть расстояние 80 км от Сухума до правого берега Ингура, куда они добрались лишь 4 ноября. Средняя скорость передвижения составляла от 3 до 4 км в день, несмотря на то что погода для этого времени года была необычайно сухой.

Багратион расположил свои войска для защиты Ингурской линии крайне неудачно; его действия могут служить классическим примером того, как не надо оборонять берег реки.

Ингурская кампания, 1855 г.

Ингур, подобно большинству кавказских рек, стекающих с гор на Колхидскую низменность, широк, но мелок и во многих местах образует несколько проток. Чаще всего наиболее глубокой является самая узкая из них. Именно она и представляет самое серьезное препятствие, поскольку течение в ней очень быстрое. Но в сухую погоду (а последние две недели октября и первая неделя ноября 1855 г. оказались необычайно сухими) Ингур можно почти без труда перейти вброд. Броды каждый год меняли свое положение, но местные жители хорошо знали, где их искать. При таких условиях помешать туркам перейти Ингур где-нибудь между Рухи и устьем было практически невозможно. Багратиону следовало организовать активную оборону: держать в центральной точке мощный мобильный отряд, готовый ударить по туркам, когда часть их армии уже пересечет реку. Багратион же выбрал противоположный путь: он распределил свои силы маленькими отрядами по всему течению реки, причем ни один из них не имел связи со своими соседями.

Главные силы (2,5 батальона, казаки и мингрельское ополчение – около 3 тыс. человек и 4 орудия) находились в Рухи. В 10 км вниз по течению стоял другой батальон, охранявший брод. В 2,5 км полтора батальона с четырьмя пушками стерегли третью переправу. Тремя километрами южнее в районе других бродов располагались половина батальона, казаки и два орудия. Еще полтора батальона стояли на нижнем Ингуре, откуда они могли дать весть о любом движении турок в районе Анаклии. Таким образом, две трети русской армии были рассредоточены по местности; в резерве Багратион оставил два куринских батальона, два орудия и имеретинское конное ополчение (около 2 тыс. человек в целом).

Эмир-паша провел два дня на правом берегу Ингура, а утром 7 ноября атаковал русских. Разработав план действий с учетом ошибок в расположении войск противника, он отправил одну бригаду в сторону брода в селении Рухи; вскоре мощная артиллерийская канонада привлекла внимание Багратиона.

А тем временем Эмир-паша велел трем оставшимся бригадам идти к южным бродам; густая растительность помогла турецким стрелкам подобраться к берегу реки незамеченными. Их артиллерия завязала дуэль с русской батареей из четырех пушек, стоявшей южнее третьего брода; одновременно целая бригада турок перешла реку по незащищенному броду чуть выше по течению и захватила орудия, стоявшие в тылу. На четвертой переправе, охранявшейся только половиной батальона солдат и казаками, реку перешла другая бригада противника, несмотря на отчаянное сопротивление русских. На переправе вверх по течению орудия уже были захвачены турками, а два пехотных батальона (потерявшие всех своих офицеров) начали отход. Прекрасные куринские батальоны и мингрельская конница вступили в бой слишком поздно. Из леса доносилась беспорядочная стрельба, ближе к вечеру Эмир-паша велел прекратить бой. Багратион приказал всему своему отряду отходить в Хету. Русские проиграли, потеряв 600 человек и 3 орудия. Потери турок не превышали 400 человек; в бою был убит один британский офицер.

Победа досталась Эмиру легко; его престиж в Стамбуле и штаб-квартире союзников возрос, но он не сумел этим воспользоваться, поскольку судьба Карса была ему, по-видимому, безразлична. Он провел два дня на левом берегу Ингура и только 10 ноября занял Зугдиди (столицу Мингрелии, откуда сбежала княгиня-регентша). Эмир расположился в окрестностях Зугдиди и пробыл там пять дней, потеряв последнюю неделю благоприятной сухой погоды. Контакт с русскими был потерян.

Впрочем, поведение Багратиона оказалось не менее странным. Он отказался от своего первоначального плана навязать туркам сражения на берегу рек Цива и Техури и не останавливался до тех пор, пока не перешел через Цхенис-Дзгали. Таким образом, он оставил туркам всю Мингрелию, в то время как Эмир-паша прохлаждался в Зугдиди. Багратион велел Бруннеру отойти в Марани (хотя турки не предпринимали никаких попыток начать наступление из Батума), бросив, таким образом, несчастных жителей Гурии, оставшихся верными России, на растерзание башибузукам.

18 ноября Эмир добрался до реки Цива – ему потребовалось 11 дней, чтобы пройти 30 километров, отделявших Ингур от Цивы. После 18 ноября начались осенние дожди. Он мудро перенес свою основную базу из Сухума в Редут-Кале, который находился всего лишь в 25 километрах от его лагеря в Циве, причем туда шла хорошая дорога. 2 декабря наступавшие войска паши заняли Сенаки на реке Техури, а патрули вышли на берег Цхенис-Дзгали.

Дожди лили не переставая, и турецкий лагерь в Циве превратился в болото. Солдаты Эмира остались без хлеба, а животные – без фуража. Ко второй неделе декабря турецкая армия почти утонула в мингрельской грязи, вполне привычной для Кавказской армии. При данных обстоятельствах, получив известие о капитуляции Карса, Эмир приказал отступить – сначала за Техури, а потом – и за реку Цива.

Если Кавказская экспедиция Эмир-паши не завершилась полным провалом, то это лишь благодаря бездарности его противника, князя Багратиона-Мухранского. 18 ноября он сосредоточил на сильной позиции за рекой Цхенис остатки своих войск, вместе с отрядом Брюннера из Гурии, и подкреплений, которые незадолго до этого прибыли из Тифлиса. В целом эти подкрепления насчитывали 20 батальонов и конное ополчение Гурии, Имеретин и Восточной Грузии (мингрельцы дезертировали из-за того, что их страна была брошена на произвол судьбы). У него было большое преимущество над турками в кавалерии (которой у Эмир-паши практически не было), и это превосходство помогло бы ему разгромить противника в болотах и лесах Мингрелии, особенно теперь, в сезон дождей. Однако Багратион не собирался ждать, когда появятся турки, и в ночь с 19 на 20 ноября приказал сжечь большие склады припасов, накопленных в Марани, поскольку вывезти их не представлялось возможным. Эта последняя глупость так разозлила Муравьева, что он приказал отстранить Багратиона³⁷ от командования (кстати, он был прямым потомком мухранской ветви грузинской царской династии). Его сменил более уравновешенный генерал Брюннер, но восстановить запасы продовольствия, которые с огромным трудом были созданы в Марани, оказалось уже невозможным.

В начале декабря, после падения Карса, в Кутаиси прибыл Бебутов, которому было приказано подготовить наступление на турок в Мингрелии. Однако плохая погода и отсутствие запасов продовольствия – эту проблему создал Багратион-Мухранский – заставили его принять решение: наступление лучше отложить. Тем не менее он занял Озургети и расположил свои войска в селениях вокруг Кутаиси и на реке Цхенис.

Тем временем Эмир-паша продолжал свое отступление, прикрывая его арьергардом, и по-прежнему удерживал Зугдиди. Бебутов предложил начать контрнаступление в марте, но в феврале ему сообщили, что турки покинули Зугдиди, Хопи и Квалони. Тогда он сконцентрировал свои войска на побережье, в районе Редут-Кале. После этого стало известно, что турецкая армия эвакуировалась морем в Батум, а сам паша уже давно вернулся в Стамбул.

Подготовку Муравьева к Кавказской кампании 1856 г. остановили мирные переговоры. Он предлагал в марте и апреле ликвидировать группировку Эмир-паши, а в мае начать наступление из Карса на Эрзерум. Генерал планировал сосредоточить в Карсе 30 тыс. человек (включая 8 тыс. кавалеристов) и надеялся, что уже в июне Эрзерум (где, как сообщалось, находилось менее 15 тыс. турецких солдат, плохо экипированных и не желавших воевать) будет в его руках.

Чтобы помешать Муравьеву, туркам пришлось бы перебросить из Крыма свои относительно боеспособные войска численностью около 30 тыс. человек. Для того чтобы удержать Эрзерум и Трапезунд, им потребовалась бы поддержка по крайней мере 20 тыс. британских солдат (судя по настроению французского правительства, рассчитывать на помощь французской армии было бесполезно).

Но даже если бы сильная армия союзников, базирующаяся в Трапезунде, вмешалась в войну (и пошла бы в наступление по дороге в Эрзерум, единственной турецкой линии коммуникаций), Муравьев все равно был бы способен вести оборонительную маневренную войну между Эрзерумом и Карсом. В случае продолжения военных действий летом 1856 г. командование турецкой и союзнической армий столкнулось бы с очень сложной проблемой обороны Малой Азии. Поэтому можно смело утверждать, что упорство Муравьева и его победа под стенами Карса значительно усилили позиции России на переговорах о мире.

Что касается Мингрельской экспедиции, то часто утверждают, что если бы союзные правительства согласились с предложениями Эмир-паши, выдвинутыми ими в середине года, то его экспедиция достигла бы своей цели, заставив Муравьева снять осаду Карса, и создала бы угрозу всем владениям России в Закавказье. Но положение дел в Крыму (усложнившееся после того, как защитники Севастополя отбили в июне штурм союзников) не позволило им до наступления осени обеспечить пашу необходимыми войсками.

В предыдущем году, когда на Кавказе стояли три мощные группировки турецких войск, экспедиционный корпус, высаженный в Мингрелии, вполне мог бы добиться победы. Однако здесь, как мы уже отмечали, союзникам пришлось выбирать, где сосредоточить свои главные силы – в Крыму или на Кавказе, и соображения высокой политики заставили их предпочесть крымский вариант.

Книга третья

Кавказская кампания 1877–1878 гг.

Глава 7

Русская и турецкая армии в 1877 г. Провал русского «защитного наступления»

По условиям Парижского мирного договора, заключенного после Крымской войны (1856), Черное море было объявлено нейтральным, а правительства России и Османской империи согласились не иметь в нем военно-морских баз и значительного по величине военно-морского флота. Это условие, выдвинутое Великобританией, несомненно, являлось благоприятным для Турции и было направлено на защиту ее Черноморского побережья. Турция сохранила свой флот в Мраморном и Средиземном морях, а Россия лишилась Черноморского флота. Севастополь и Николаев были превращены в торговые порты. Парижский договор значительно укрепил безопасность турецких владений в Азии (а также на Балканах). Без контроля над Черным морем Россия еще могла завоевать Карс и даже Эрзерум, однако уже кампании Паскевича 1828–1829 гг. показали, что без поддержки военно-морского флота русская армия не сможет захватить Трапезунд. Успешные операции против Сиваса и внутренних районов Малой Азии требовали создания передовых баз в Трапезунде и Гирезуне (Джеразунде). Аналогичным образом, без господства в Черном море соединенные операции против Батума были невозможны, и в 1877–1878 гг., как и в 1853–1856 гг., туркам удалось удержать Батум, создав тем самым угрозу русским коммуникациям, соединявшим Кавказ с Малой Азией.

Турецкие черноморские порты, снабжавшиеся с моря и прикрывавшиеся с суши высокими Понтийскими Альпами, угрожали правому флангу любого русского наступления в глубь Анатолии; да и само русское наступление на Ирак через Диярбакыр было совершенно невозможно до тех пор, пока черноморские порты Турции не будут захвачены с тыла. Британское общество, прислушивавшееся к мнению Пальмерстона, опасалось распространения влияния России до самого Персидского залива. Эти опасения возникли в результате установления русского влияния на Черном море и в Стамбуле в десятилетие, которое последовало за Ункяр-Искелесийским договором 1833 г. Условия Парижского договора, которые касались военно-морского флота России, в определенной степени помогли сдержать экспансию России на Ближнем Востоке, поэтому потери Британии в живой силе и деньгах во время Крымской войны, по-видимому, были оправданны. Впрочем, прошло совсем немного времени, и Россия начала усиленно сопротивляться ограничениям, наложенным на нее Парижским договором. Вместо теоретической опасности продвижения России в Диярбакыр и Ирак в 60-х гг. появилась гораздо более реальная угроза российской экспансии в независимые ханства Центральной Азии и распространения российского политического и военного влияния на Афганистан.

В 1871 г. князь Горчаков, воспользовавшись нарушением баланса сил в Европе после падения Второй империи во Франции, организовал конференцию (которая прошла в Лондоне) и добился отмены условий Парижского договора, касающихся военно-морского флота России. После этого стало ясно, что возобновление русской экспансии на земли Османской империи – всего лишь вопрос времени: она начнется, как только представится такая возможность.

В ходе десятилетия, прошедшего после заключения Парижского договора, русское правительство занималось ликвидацией сопротивления кавказских горцев – этот процесс был остановлен Крымской войной. Как отмечалось ранее, существование огромных незавоеванных территорий, где воинственные племена могли в любой момент совершить нападение на русские внутренние линии коммуникаций, породило серьезные проблемы во время войны 1853–1856 гг.; около половины русской армии, стоявшей на Кавказе, занималось охраной владений России в этом регионе, а вторжение Эмир-паши в Мингрелию, хотя и не принесло больших практических результатов, произвело огромное впечатление на Генеральный штаб России. Оно показало, как велика угроза совместных операций противника на Черноморском побережье против кавказских владений Российской империи.

В 1856 г., после окончания Крымской войны, в Чечне и Дагестане было сосредоточено три русские армии, перед которыми стояла задача окончательного уничтожения мюридов. Популярность Шамиля сильно уменьшилась из-за его жестокого правления и потерь, которые понесли народы Чечни и Дагестана в ходе войны, длившейся уже четверть века. Тем не менее последняя кампания здесь была совсем не простой. Генерал Евдокимов воевал в Чечне два года, и только весной 1859 г. ему удалось захватить крепость Веден, дававшую доступ из Чечни в долину Анди-Кёйсу. Шамиль бежал в аул Гуниб, стоявший над ущельем Кара-Кёйсу. Верность старому имаму сохранили лишь 500 мюридов, в то время как против него новый наместник на Кавказе князь Барятинский сосредоточил 40 тыс. человек с 48 орудиями. Ему удалось захватить в плен Шамиля – самого знаменитого партизанского вождя за всю историю человечества.

Шамиль был сослан в Калугу, и война с мюридами наконец-то закончилась. Тем не менее на Черноморском побережье еще сохраняли свою относительную независимость черкесы. Экономические, а также военные и политические соображения заставили не только покорить, но и переселить народ, сохранивший, вероятно, самую «цивилизованную» племенную культуру в Азии. В Чечне и Дагестане русские удовлетворились подчинением местного населения законам России, но на Черноморском побережье они стремились захватить обширные плодородные земли черкесов. Сюда хлынул поток русских крестьян, которые в 1861 г. были освобождены от крепостной зависимости. Каждый год казаки и переселенцы из Центральной России проникали все дальше и дальше по притокам Кубани, Лабы, Белой и Урупа, создавая свои села и станицы. Эти поселения подвергались частым набегам черкесов, недовольных захватом территорий, которые они считали своими. Около 1860 г. в нижнем течении Кубани сложилась парадоксальная ситуация – в 50 км от Екатеринодара (теперь Краснодар. – Пер .), столицы Кубани, у истока реки Афипс еще проживало независимое черкесское племя бжедухов, а соседние натухаи утверждали, что все земли между устьем Кубани и новым портом Новороссийском принадлежат им. Русское правительство решило заставить черкесов переселиться в другие районы империи, а при их желании – и в Турцию. Проведение этой политики было поручено генералу Евдокимову, который проявил себя в Чечне как твердый, но талантливый администратор. Он создал несколько мобильных колонн из стрелковых батальонов Черноморской линии и кубанских пластунов, которых должны были поддерживать донские казачьи сотни. В течение 1860 г. 4 тыс. черкесских семей безо всякого сопротивления оставили свои земли на левых притоках Кубани и отправились в Турцию. Однако черкесские племена, жившие юго-восточнее, оказали Евдокимову упорное сопротивление. Три самых крупных племени – абадзехи, шапсуги и убыхи – вступили в союз и попытались создать свое собственное правительство в форме Большого Меджлиса (ассамблеи), который заседал в Сочи. Меджлис обратился за помощью к Турции и Великобритании, но напрасно. В сентябре 1861 г. император Александр II, посетив Екатеринодар, принял делегацию черкесских вождей. Абадзехи³⁸ готовы были переселиться на предложенные им земли к северу от Кубани, но другие племена остались непреклонны.

Весной 1862 г. начались военные действия против некоторых черкесских племен, но прошло еще два года, прежде чем русская колонна, пройдя маршем из Майкопа по долине реки Пшиш, вступила в Туапсе и завершила покорение земель племени шапсугов. Другая русская колонна, двигаясь вверх по реке Лабе и через водораздел в долину Мзымты, завершила усмирение убыхов. Последние выстрелы в долгой истории покорения черкесов прозвучали в мае 1864 г. Более 600 тыс. черкесов эмигрировали в Турцию; их потомков можно встретить от Балкан до Трансиордании. Кубань была плотно заселена русскими, но на побережье Черного моря многочисленные русские, немецкие, греческие и болгарские поселенцы, получившие земли черкесов, не смогли прижиться во влажном климате лесистой местности. В дальнейшем эти земли, где когда-то располагались сады и огороды, которые окружали процветавшие черкесские селения, заполонила дикая растительность, а на месте бывших прибрежных сел расположились дачи и санатории.

Правление Александра II (1855–1881), начавшееся с отмены крепостного права (1861), стало временем быстрого экономического роста и административных реформ. Эти реформы включали в себя и полную реорганизацию русской армии. Изучив уроки Франко-прусской войны, Александр II в 1874 г. сделал военную службу обязательной, благодаря чему русская армия резко увеличила свою численность. К 1877 г. она включала в себя 41 пехотную линейную дивизию, три гвардейские дивизии, три гренадерские дивизии и несколько стрелковых бригад. Четыре вновь созданные дивизии (38, 39, 40 и 41-я) располагались на Кавказе, где старая Кавказская армия имела постоянные подразделения: Кавказскую гренадерскую дивизию, а также 19, 20 и 21-ю пехотные линейные дивизии (40-я дивизия находилась на Нижней Волге, откуда она за короткое время могла быть переброшена на Кавказ). Полки, входившие в состав кавказских дивизий, имели не три батальона, как в других русских дивизиях (за исключением императорской гвардии), а четыре. Были также сформированы четыре кавказских стрелковых батальона.

Франко-прусская война нарушила хрупкий баланс сил, созданный Парижским миром. Одновременно панславянское движение в России, которое в эти годы значительно усилилось, можно было сравнить лишь с националистскими движениями в Германии и Италии. После восстаний в Боснии и Герцеговине в 1875 г. и сербо-турецкой войны 1876 г. в России произошел самый настоящий взрыв панславянских настроений, и никакие изощренные дипломатические маневры не смогли предотвратить войну между Россией и Турцией в апреле 1877 г.

Опыт кампании Паскевича и быстрое завоевание Анатолии египетской армией Мехмета Али в 30-х гг. XIX в. показали, что Османская империя, вероятно, больше всего уязвима на своих азиатских границах. С другой стороны, русские сочувствовали балканским славянам, поэтому Генеральный штаб России вынужден был считать главным театром этой войны Балканы. К тому же из-за того, что русский военно-морской флот в Черном море оказался еще очень слаб, Генштаб постарался начать свое наступление как можно дальше к западу.

Прошло шесть лет после Лондонской конференции 1871 г., и Россия спешила восстановить свои позиции в Черном море. В Керчи, Севастополе, устье Днепра и Одессе появились фортификационные сооружения и батареи тяжелых орудий, усиленные минными полями. Однако России разрешалось иметь в Черном море лишь четыре броненосных парохода. Поэтому турки, имевшие более 20 бронированных мониторов и канонерок, построенных в основном на британских верфях и находившихся под командой адмирала Хобарта (бывшего капитана Королевского флота) и других британских и иностранных офицеров, господствовали в Черном море. Вероятность действий флота Турции на побережье Кавказа, в устье Дуная и его нижнем течении не только полностью осознавалась российким командованием, но даже преувеличивалась. В результате этого русские не стали воевать на нижнем Дунае и против четырехугольника турецких крепостей, которые могли снабжаться и получать подкрепления по Черному морю, а сосредоточили все свои удары в районе Тырново, Софии и перевалов Западных Балкан. Стратегия России на Кавказе была чрезмерно осторожной; командование опасалось совместных операций на Кавказском побережье под защитой мощного турецкого флота.

Русские коммуникации в Закавказье после Крымской войны значительно улучшились: была построена железная дорога из Поти в Тифлис, однако господство турецкого флота сделало невозможным морское сообщение между русскими черноморскими портами и Поти. Поэтому Кавказская армия получала все необходимое по Военно-Грузинской дороге, шедшей из Владикавказа в Тифлис, или морским путем из Астрахани в Баку.

Россия опасалась турецких морских диверсий. Этот страх сочетался, несмотря на недавнее насильственное переселение черкесов, с преувеличенной нервозностью, которую порождали восстания горцев.

Расположение войск Кавказской армии в мирное время было таким:

Знаменитая Кавказская драгунская дивизия и десять казачьих полков тоже стояли в Закавказье. В 1876 г. 19-ю пехотную дивизию перебросили с Северного Кавказа под Ереван, а в начале 1877 г. было решено усилить войска на Кавказе 38-й дивизией и стрелковыми батальонами. Таким образом, примерно половина русской армии в регионе занималась охраной внутреннего порядка и Черноморского побережья – очень интересный пример того, что даже простая угроза совместных операций или восстаний местных жителей может сковать значительные войсковые силы.

Несмотря на удивительную слабость турецкой армии в Армении весной 1877 г., концентрация на Европейском театре войны и господство турецкого флота в Черном море не позволили русской Кавказской армии предпринять какое-либо серьезное наступление. Его предполагалось осуществить только в том случае, если обстоятельства сложатся благоприятно, да и то они должны были ограничиться лишь Батумом и Ардаганом (по сведениям командования, там еще не завершилось сооружение новых фортификаций), а также блокадой Карса.

Среди представителей командования русской Кавказской армии не было выдающихся личностей вроде Паскевича, Муравьева и Бебутова, которые добились таких замечательных успехов в кампаниях прошлых лет. Наместником на Кавказе являлся в ту пору великий князь Михаил Николаевич, брат царя, – исключительно добродушный человек, обожаемый многими, но лишенный военных талантов. Его главный советник – генерал князь Святополк-Мирский – не имел ни энергии, ни способностей для командования армией. Во главе полевых войск стоял генерал граф Лорис-Меликов, выдающийся, отлично образованный человек (через несколько лет он станет последним канцлером Александра II), по происхождению армянин. Он отлично знал Кавказ, но не обладал инициативой и необходимой властью для того, чтобы принимать решения. Зимой 1876/77 г. в Тифлисе преобладали сдержанные и осторожные настроения. Местное руководство слишком преувеличивало силу «новой» турецкой армии.

За два десятилетия со времен Крымской войны и в ходе Ближневосточного кризиса 1875–1877 гг. в Турции довольно быстрым темпом шли военные реформы. Прусское влияние, начавшееся в годы военной миссии Мольтке, после побед Пруссии в Западной Европе только усилилось, и британских советников, а также польских и венгерских офицеров-эмигрантов времен Крымской войны сменили германские советники со своей теорией войны.

Население Османской империи в 1876 г. составляло около 22 млн человек. Однако служили в армии только мусульмане (12 млн в Азии и 4 млн в Европе). По законам об обязательной военной службе, принятым в 1869–1876 гг., мужчины должны были прослужить четыре года в низамских (нерегулярных) войсках. Два года после этого они считались в отпуске, а потом переходили в резерв (редиф), где их могли призвать в армию в течение последующих девяти лет. Основную массу живой силы поставляли азиатские провинции Турции, однако войска распределялись в основном в европейской части этой страны. Европейские территории делились на округа, где стояли армейские I, II и III корпуса. Центром IV армейского корпусного округа был Эрзерум, a V – Дамаск. Создание VI и VII армейских корпусов в Ираке и Аравии еще не было завершено. Для защиты портов, расположенных между российской границей и Самсуном, создали особый Прибрежный округ.

Система армейских корпусных округов была позаимствована у Пруссии, но если там округа делились на дивизионные подокруга, то в Турции – на полковые. IV армейский корпусной округ состоял из шести полковых подокругов, а Прибрежный – из трех. В мирное время IV армейский корпусной округ (с центром в Эрзеруме) состоял из новых батальонов. Каждый полковой подокруг должен был мобилизовать 12 батальонов редифов (резервистов) 1-й категории и 25 батальонов резервистов 2-й категории (последних называли «мюстахфизами»). Таким образом, номинальный состав IV армейского корпусного округа (Эрзерум) был следующим: 24 низамских батальона, 72 редифских батальона (1-й категории) и 150 редифских батальонов (2-й категории), в сумме – 246 батальонов. В Прибрежном округе регулярных войск не имелось, но он обязан был предоставить 100 резервных батальонов. Таким образом, суммарный потенциал турецкой армии на Кавказе составлял около 350 батальонов, или примерно 250 тыс. человек. V армейский корпусной округ (Дамаск) мог предоставить Кавказскому подкрепления, так что в теории численность турецкой армии на Кавказе могла достигать примерно 300 тыс. человек плюс 50 тыс. бойцов нерегулярной конницы. Таковы были официальные цифры, ходившие в Эрзеруме, о которых, очевидно, хорошо знали в Тифлисе, где они произвели огромное впечатление. Русская разведка, как это ни странно, приняла чисто теоретические расчеты турецкого военного потенциала за реальные цифры. На самом деле, когда началась война, общее число солдат в Армении, рассеянное небольшими подразделениями по обширной территории, составило около 15 тыс. низамов, 50 тыс. резервистов и примерно 25 тыс. бойцов нерегулярной армии, то есть 90 тыс. человек – всего лишь около 25 % предполагаемого количества.

В отличие от Муравьева, который очень хорошо понимал психологию людей Востока, русские командующие 1877 г. не хотели принимать во внимание очевидные и традиционные недостатки турецкой организации. На складах Эрзерума и Трапезунда сосредоточивались огромные запасы продовольствия и обмундирования, но распределение их было крайне неудачным, телег и вьючных животных катастрофически не хватало; медицинской службы – не менее важной в ходе войны, чем продовольствие, – не существовало и в ближайшем будущем так и не появилось. Артиллерии было очень мало; орудия, предоставленные военным ведомством, установили в Сивасе, Трапезунде и Эрзеруме, но транспорта для их переброски в другие места не нашлось.

Командовал IV армейским корпусным округом Измаил Хакки-паша, влиятельный вождь хайдаранлийских курдов, но он совсем не разбирался в военном деле и был продажен. Тем не менее он пользовался поддержкой влиятельных кругов при дворе и не лишился своего поста даже после того, как в апреле 1877 г. командование над армией Армении принял Ахмет Мухтар-паша. Ахмет Мухтару исполнилось всего лишь 38 лет; это был типичный представитель нового профессионального офицерства, появившегося после реформ последних двух десятилетий. Будучи выходцем из древней турецкой семьи Бурса, он отличился в Йемене и Боснии. Ахмет Мухтар проявил себя как энергичный и храбрый командующий, по стратегическому чутью превосходил своего оппонента, Лорис-Меликова, но ему не хватало тактического умения и офицеров, способных восполнить этот недостаток.

Турецкая армия была хорошо вооружена; пехота имела современные ружья системы Мартини-Пибоди, превосходившие русские берданки. Турки приобрели также несколько новых стальных орудий Круппа, в то время как русская армия имела на вооружении старые модели бронзовых пушек. Но самой слабой стороной турецкой армии стало отсутствие в ней хорошо обученных, знающих офицеров; в этом отношении русская армия далеко ее превосходила. О слабости главного штаба Турции знал весь мир, а несколько способных офицеров были по большей части иностранными авантюристами, которые постоянно подвергались обструкции и становились жертвами интриг. Бездарность высшего командования турецкой армии объясняет его неспособность создать крупные полевые соединения (дивизии и бригады). Табор (батальон) и батарея – их единственные боеспособные полевые единицы; иногда бригады все-таки создавались, но они в целом были лишь временными единицами, состоявшими из шести или восьми батальонов, и предназначались для выполнения особых задач.

Частичная мобилизация резерва в Турции началась осенью 1876 г. Русская разведка работала из рук вон плохо, и в Тифлисе никто так и не узнал, что первые два полностью укомплектованных корпуса резервистов, мобилизованных в IV округе (48 батальонов), были отправлены из Эрзерума в Европу. Когда Ахмет Мухтар посетил Карс (18 апреля 1877 г.), он обнаружил, что его гарнизон состоит всего лишь из 18 батальонов. Он пополнил его тремя новыми батальонами, которые привел с собой из Эрзерума.

В Ардагане стояло восемь батальонов, к которым Ахмет Мухтар смог добавить лишь два. Хасан-Кале имел три батальона, которые прикрывали главную дорогу, шедшую по долине Аракса, а в долине Алашкерта завершалась мобилизация 11 новых. Вместо гипотетической армии в 350 тыс. человек Ахмет Мухтар смог сформировать лишь мобильный полевой отряд в составе девяти батальонов, шести эскадронов кавалерии и одной батареи. Другая армия (которая не подчинялась Мухтару) располагалась на побережье и должна была защищать Батум. Здесь Хусейн-паша имел около 12 тыс. человек. Были приложены все усилия, чтобы в районе Эрзерума, Муша и Вана поднять на борьбу курдов. Измаил Хакки хвастался, что собирается вторгнуться в Закавказье с армией из 40 тыс. всадников.

Турки были уверены, что для защиты Армянского нагорья требовалось оборонять Карс и Ардаган; фортификационные сооружения в обеих крепостях были усовершенствованы немецкими инженерами, а на заводах Круппа приобретена современная дальнобойная позиционная артиллерия. Венгерский ветеран кампаний 1853–1856 гг. Колман (Фейзи-паша) создал прекрасные оборонительные линии вокруг Батума; началось строительство шоссе, соединившего этот порт с Ардаганом и верхней Курой, однако оно осталось незаконченным. Был построен лишь отрезок в 50–60 км к юго-западу от Батума. На самом деле Карс и Ардаган представляли собой передовые базы для наступления в Закавказье, и значение использования этих крепостей для чисто оборонительных целей заключалось в том, что они могли задержать наступление врага и заставить его разделить свои силы. По-настоящему защищала Армянское нагорье и Эрзерум горная система, состоявшая из Саганлугского хребта и Деве-Боюна. Предстоящая кампания показала, что турки, имея более слабую армию и ограниченные способности организации, совершили ошибку, сконцентрировав все свое внимание на обороне Карса и позабыв о природном горном оборонительном рубеже, на котором можно было бы гораздо удачнее расположить свои главные силы.

За три года до начала войны русский Генеральный штаб разработал план быстрого вторжения в Малую Азию и захвата Эрзерума за шесть недель после пересечения границы. Это сделало бы невозможной концентрацию сколько-нибудь крупной турецкой армии в пределах дистанции удара со стороны закавказской границы. Но великий князь Михаил отказался от этой смелой идеи в пользу более осторожной политики. Две дивизии были оставлены для охраны внутренней безопасности на Северном Кавказе (20-я и 21-я), а одна (41-я) должна была оборонять побережье. В самый последний момент волнения в Чечне и Дагестане вынудили его оставить здесь еще и 38-ю дивизию. Таким образом, для наступательных операций осталось лишь 3,5 дивизии. Эти подразделения были сосредоточены на трех главных стратегических направлениях, и каждая группа оказалась слишком слабой для каких-либо быстрых или решительных действий. В центре Александрополя стояло 1,5 дивизии – одна дивизия гренадер и половина 19-й пехотной. Другая часть 19-й дивизии располагалась на крайнем левом фланге, в Ереване, прикрывая долину Аракса. Половина 38-й дивизии находилась в Ахалцихе, напротив турецкого войска в Ардагане. Сомнения русского Генерального штаба в успехе операции выразились в создании мощного резерва около Тифлиса – в него входили половина 19-й и половина 38-й дивизий. В начале 1877 г. этот резерв был неожиданно отправлен туда, куда его вовсе не собирались посылать: четыре батальона – в Ахалцихе, а 12 – в долину Риони, где уже стояла 41-я дивизия, усиленная тремя стрелковыми батальонами. Таким образом, в самом начале войны в долине Риони и в западной части Кавказа сосредоточился эквивалент трех дивизий, который по своей численности превосходил главные ударные силы в Александрополе. Русское командование, которое уже переоценило опасность мусульманского восстания в Дагестане, теперь, очевидно, опасалось мифического вторжения Эмир-паши в Мингрелию и турецких совместных операций на Кавказском побережье. Одна угроза этих диверсий более чем в два раза уменьшила силы, доступные для наступления на крепости Малой Азии.

Решение сосредоточиться на защите побережья и западных районов и, по необходимости, одновременно проводить ограниченные операции с участием рвавшихся в бой войск определило всю стратегию русского Генерального штаба. Запланировано было сконцентрироваться на достижении двух ограниченных целей неподалеку от области оборонительного скопления войск. От первоначального плана наступления на Эрзерум и нанесения сокрушительного удара по турецким армиям еще до того, как они успеют сосредоточиться и организовать оборону, отказались в пользу рекогносцировки сил в районе Батума и Ардагана. В центре и на левом фланге – как показал опыт прежних войн, самых многообещающих в плане побед оперативных районах, – все действия были ограничены лишь наблюдением за Карсом и демонстрацией сил в районе Баязета. Страх перед внутренними беспорядками и преувеличение опасности, которая исходила от турецкого военно-морского флота, привели к изменению русской стратегии и отказу от единственного разумного плана – решительных действий против Эрзерума.

Война была объявлена 24 апреля 1877 г., и в тот же самый день русская армия перешла границу. Ее войска располагались следующим образом:

Узнав о том, что русские войска перешли границу, Ахмет Мухтар приказал своим скромным полевым силам в Субатане и Хадживели немедленно уходить в Карс. 28 апреля русские достигли Полдервана и Куру-Дере. В ту же самую ночь Мухтар, оставив 21 батальон удерживать крепость Карс, увел свои полевые войска (9 батальонов, 2 полка кавалерии и батарею) в направлении Саганлуга. Его решение оставить Карс, которому предстояла осада, и использовать свои ограниченные полевые войска для прикрытия сосредоточения турецких подкреплений в Эрзеруме было противоположно тому, которое принял в 1855 г. Фенвик Уильямс, но в обоих случаях эти решения, продиктованные различными обстоятельствами, оказались верными. Вечером 30 апреля силы Мухтара, отходу которых могла помешать сильная русская кавалерия, уже заняли позиции на перевалах Саганлуга.

2 мая в Займе, где дорога из Александрополя в Карс соединяется с дорогой, идущей из Ардагана, сосредоточились войска Александропольской группировки. Девель, шедший из Ахалкалаки в сторону Ардагана, узнал от живших в нем армян, что его гарнизон совершенно не готов к бою.

Ардаганская операция

Ардаган располагается на обоих берегах Куры, причем главная часть города находится на левом (северо-западном) берегу. Река здесь узкая, но имеет очень быстрое течение, поскольку ее берега падают вниз почти отвесно. В пределах города она течет с запада на восток, но, выйдя из него, поворачивает на север; вдоль ее восточного берега тянутся Гюлявердынские горы. На западном берегу располагается равнина, которая поднимается к северу, где находится изолированная, довольно крутая гора, на которой был сооружен современный форт Рамазан-Табия. Другой форт, Кая-Табия, прикрывает левый берег реки прямо напротив Гюлявердынских гор и нависает над дорогой в Ахалцихе. Турки, несомненно, считали этот сектор наиболее опасным, хотя самый лучший подход для атакующих сил находится на юго-востоке. Гюлявердынские горы на правом берегу смотрят на форт Кая-Табия, а с юга склоны Алагёза предлагают несколько удачных позиций, откуда можно обстреливать оборонительные сооружения в южном секторе. Горы, на которых стояли селения Гюрчик и Тайн-Килисе, располагались всего лишь в 2 милях от турецких укреплений. В этом секторе для усиления оборонительной линии строился форт Эмир-Оглы, но его еще не закончили. Из 90 пушек, стоявших на позициях, только половина была современной; гарнизон оказался достаточно силен: два батальона низамов, девять батальонов резервистов, одна сюварийская бригада, три полевые батареи и 1,5 тыс. бойцов нерегулярных войск. Комендант крепости Гасан Сабри-паша был абсолютно непригоден к командованию, а единственным офицером, знавшим военное дело, являлся полковник Мехмет-бей, немец, командовавший сектором от Гюлявердынских гор до Эмир-Оглы-Табия.

11 мая генерал Гейман с гренадерской и кавалерийской бригадами и пятью полевыми батареями присоединился к Девелю. Командование принял на себя прибывший туда Дорис-Меликов. Он сосредоточил артиллерию и главные силы пехоты на горах Гюрчик и Тайн-Килисе по обеим сторонам от Карской дороги. Девеля, имевшего в своем расположении только шесть батальонов, отправили штурмовать Гюлявердынские горы с севера.

Общий штурм должен был начаться на рассвете 16 мая, и Девель послал три батальона Елизаветпольского полка против защитников Гюлявердынских позиций еще до того, как орудия открыли огонь по юго-восточному сектору. Турецкое управление огнем оказалось совершенно бездарным, и елизаветпольцы, имея в качестве преимущества небольшую мертвую зону, овладели окопами противника, понеся незначительные потери. Однако их дальнейшее продвижение было остановлено огнем с форта Эмир-Оглы. Тем временем русские батареи на Тайн-Килисе продолжали обстрел противника. Этот обстрел оказался не очень эффективным, однако нагнал на необученные войска турок такого страху, что они бросили свои позиции в Эмир-Оглы и в беспорядке побежали к реке. Увидев это, Лорис-Меликов бросил в атаку свою пехоту; в это время елизаветпольцы с развевающимися флагами, под звуки оркестра ворвались в форт Эмир-Оглы со стороны Гюлявердынских высот.

Тут Лорис-Меликов проявил качества, отличавшие все его действия во время этой кампании. Осторожный и склонный к последовательным действиям, он не стал развивать успех, а отложил продолжение боевых действий на следующий день. Войска перегруппировали, и Девель перешел на левый берег Куры – ему поручили наблюдать за крепостью с севера; остальные войска сосредоточились на Гюлявердынских высотах для главной атаки на два небольших форта – Сансир и Ахали, которые прикрывали подходы к городу с востока. Турецкие форты молчали, что было очень странно, но русского командующего так поразили мощные фортификации турок, что он продолжал сомневаться в успехе и даже решил отложить штурм на три или четыре дня, чтобы дождаться подкреплений из Ахалцихе и осадных орудий из Ахалкалаки.

А тем временем среди турок царила паника; Хасан Сабри, комендант Ардагана, устроив немецкому командиру Мехмед-бею выговор за потерю Гюлявердынских высот, в ночь с 16 на 17 мая покинул крепость и двинулся по Батумской дороге с двумя батальонами низамов, всей регулярной кавалерией и всеми полевыми орудиями, которые смог увезти. Нерегулярные войска дезертировали, и Мехмету остались лишь восемь батальонов резервистов и крепостные орудия, с которыми он должен был оборонять крепость. Русские патрули не заметили ухода Сабри; на следующее утро в русский лагерь пришли армяне и сообщили эту новость.

Лорис-Меликов по-прежнему сомневался, стоит ли идти на штурм, не дождавшись подкреплений, и только настойчивость генерала Геймана заставила его около 6 часов вечера отдать приказ атаковать форты Сансир и Ахали. Гренадерские батальоны без труда заняли обе эти позиции, а турки в беспорядке бежали по двум мостам в город. Однако штаб Дорис-Меликова позабыл предупредить Девеля о решении идти на штурм, и два форта на левом берегу Куры, Рамазан и Кая, были оставлены противником безо всяких попыток со стороны русских им помешать.

В руки русских попали все орудия крепости и тысяча пленников; турки за два дня боев потеряли 2 тыс. человек, а русские – 500; основные потери понесли батальоны Елизаветпольского полка. Меликов был чересчур осторожным командующим, но политиком и администратором он оказался отменным – он распустил пленных резервистов по домам, подарив им семена пшеницы для весеннего сева.

Ардаганская операция примечательна тем, что ее с обеих сторон возглавляли совсем не подходящие для этого люди. Турецкими полковыми офицерами командовал бездарный трус, кроме того, они продемонстрировали отсутствие самых элементарных навыков управления огнем. У русских главная проблема заключалась в неправильном расчете времени при проведении тактических передвижений.

Операция оказала мощное психологическое воздействие на войска, не всегда благоприятное для обеих сторон. Турки, несмотря на свое новое дорогое оружие, пришли в уныние, а их чувство неполноценности по отношению к русским только усилилось. С другой стороны, незначительная победа под Ардаганом позволила офицерам старой кавказской школы, вроде Геймана, игнорировать возросшую огневую мощь нового оружия и надеяться только на штыковую атаку.

Поражение турок объяснялось тем, что высшее командование армии назначалось по указке двора. Хасан Сабри, имевший защитников в Стамбуле, избежал серьезного наказания. Вместе с тем людей подобного склада в Эрзеруме охватила паника, и только вмешательство Ахмет Мухтара помешало им отдать приказ об оставлении города. Европейских наблюдателей поражало то презрение, с каким турецкие солдаты и младшие офицеры относились к своему высшему командованию.

Туркам повезло в одном – у них был Ахмет Мухтар, продемонстрировавший характер и стратегическое мышление. Известие о падении Ардагана пришло к нему одновременно с сообщением о том, что Ереванская группа русских войск угрожает Эрзерумскому региону с юго-востока. Тергукасов продолжал свое наступление на запад: 11 мая он достиг Армянского монастыря в Сурп-Оханесе³⁹ у входа в Алашкертскую долину. Мухтар-паша совершенно справедливо рассудил, что наступление Тергукасова и оккупация Ардагана – это две части общего русского оперативного плана, направленного на захват Эрзерума. С учетом слишком медленной организации турецкой полевой армии ситуация для турецкого командующего была очень сложной. Первым делом он позаботился о защите прямых путей из Ардагана в Эрзерум и отправил три батальона с батареей для создания оборонительной позиции на Гюрчю-Богазе, исторических воротах в Грузию. Отсюда идет дорога из долины верхней Куры через долину Ольты-Чая в Эрзерумскую равнину, позволяя обойти Саганлугскую и Деве-Боюнскую позиции. В Ольты из Ардагана с целью задержать предполагаемое русское наступление была переброшена «бригада» в составе от шести до восьми батальонов при одной батарее. Мухтар расположил свои главные силы (12 батальонов и две батареи) в западной части Саганлугских гор, на хребте Шакир-Баба, напротив Бардиза, откуда можно было установить связь с войсками в Ольты. Два батальона заняли Кёпрюкёй; в их задачу входило обеспечение связи с восемью батальонами и двумя батареями, которые были посланы для того, чтобы задержать наступление Тергукасова из Алашкертской долины. Всего у Мухтара насчитывалось 18 тыс. пехотинцев и 36 орудий. Его кавалерия была крайне слабой и в основном состояла из курдских и черкесских нерегулярных бойцов.

К счастью для Ахмет Мухтара, командующий русскими войсками не обладал стратегическим видением и не смог оценить ситуацию. После захвата Ардагана Дорис-Меликов вернулся в окрестности Карса и приступил в Займе к концентрации основной части сил Геймана и Девеля. В Ардаган был отправлен полковник Комаров, и, хотя ему «разрешили» начать наступление на Ольты, он не получил приказа как можно скорее это сделать. 3 июня Комаров с четырьмя батальонами пехоты и двумя полками казаков занял Пенек, а 4-го добрался до Ольты, опередив войска, посланные Мухтаром для обороны этого селения. 5 июня Мухтар, понимая, как важно захватить Ольты, отдал приказ атаковать русских, и населенный пункт был оставлен без всякого сопротивления. Ночью Комаров получил приказ Меликова не только возвратиться в Ардаган, но и отправить четыре батальона из имевшихся у него шести в лагерь в Займе. 4 июня русский главнокомандующий наконец-то принял решение, которое привело к печальным последствиям, проявившимся в последующие три месяца.

Лорис-Меликов получил сообщение о развитии событий в Западном Закавказье, которое вызвало у него тревогу. Оклобжио встретился на своем пути в Батум с неожиданными сложностями – рельеф местности оказался совсем не таким, каким его изобразили на карте топографы Генштаба в Тифлисе. Пришли также известия о том, что русские войска оставили Сухум и турецкая армия при поддержке абхазских мятежников высаживается в нескольких пунктах на побережье Черного моря. Резерв, стоявший в Кутаиси, на помощь которого надеялся Оклобжио, был отправлен к Ингуру. Войска в Западном Закавказье не подчинялись Лорис-Меликову, и он не мог правильно оценить ситуацию. Он стал ждать прибытия великого князя Михаила Николаевича в Александрополь. Когда, после некоторого промедления, наместник прибыл, Лорис-Меликов узнал, что в Тифлисе сложилось очень серьезное положение и что восстание в Абхазии уже перекинулось на Чечню и Дагестан. Советники его императорского высочества посчитали необходимым оставить на Северном Кавказе подкрепления, обещанные Закавказью (бригаду 38-й дивизии). Было принято решение отложить операцию Оклобжио против Батума до тех пор, пока ситуация на Черноморском побережье не улучшится. Кроме того, Лорис-Меликов должен был воздерживаться от проведения крупных операций, которые потребовали бы ухода основной массы его войск с русской границы. Лорис-Меликову велели попытаться принудить Карс к сдаче с помощью одной артиллерии. В его распоряжении осталась лишь одна пехотная дивизия и одна кавалерийская, с которыми он должен был защищать свои батареи. Он хорошо понимал, что силы Мухтара в тылу Саганлугских гор день ото дня увеличиваются и что через несколько недель турки с помощью сравнительно мощной группировки войск снимут осаду с Карса. Поэтому Лорис-Меликов послал Тергукасову приказ продолжать наступление, поскольку надеялся, что угроза долине Пасина отвлечет внимание турок от Карса. Это был непродуманный приказ, весьма странный для такого осторожного командующего, как Лорис-Меликов, а для тех скромных сил, которыми обладал Тергукасов, он оказался роковым.