§ 76. О стиле первых поэтических произведений можно судить

но общему духу первобытных языков.

Во-первых, обыкновение подразумевать слова было в них весьма распространено. Доказательством этого является еврейский язык, причина же заключается в следующем: Вызванный необходимостью обычай смешивать язык жестов и язык членораздельных звуков существовал еще долго после того, как эта необходимость исчезла, в особенности у народов, обладавших более живым воображением, как, например, у восточных народов. Вот по какой причине в новизне какого-нибудь слова люди хорошо понимали друг друга как не употребляя его, так и употребляя. Таким образом его охотно опускали, чтобы более живо выразить свою мысль или чтобы заключить ее в размер стиха. Эта вольность считалась тем более допустимой, что поэзия была предназначена для пения и не могла еще подвергнуться записи, а потому тон речи и жест являлись заменой опущенного слова. Но когда, в силу долгой привычки, какое-либо имя существительное становилось самым. естественным обозначением идеи, то было не легко его заменить. Вот почему, опускаясь от древних языков к более новым, мы заметим, что обычай подразумевать слова становится все менее допустимым. Наш язык до такой степени отвергает этот обычай, что можно иной раз сказать — он питает недоверие к нашей проницательности.

§ 77. Во-вторых, точность и определенность не могли быть известны первым поэтам. Таким образом, чтобы наполнить размер стихов, в них часто вставляли ненужные слова или повторяли то же самое

==343

на разные лады, что явилось новой причиной частых плеоназмов в древних языках.

§ 78. Наконец, поэзия была чрезвычайно образна и метафорична; ибо, как уверяют, в восточных языках даже проза допускает такие образы, которые латинская поэзия употребляет лишь изредка. Таким образом, ни у кого энтузиазм не вызывал такого хаоса, как у восточных поэтов, ибо у них страсти проявлялись в таких красках, которые нам показались бы преувеличенными. Тем не менее я не знаю, в праве ли мы порицать их за это. Они не чувствовали вещи так же, как мы, и потому они не должны были выражать их тем же способом. Чтобы оценить их произведения, следовало бы рассмотреть темперамент наций, для которых они писали. Много говорят о прекрасной природе; более того, не существует культурного народа, который не старался бы во что бы то ни стало подражать ей; однако каждый думает, что образец ее заключается в его собственной манере чувствовать. Не должно удивляться, что мы с таким трудом узнаем ее, ибо она слишком часто меняет свое лицо или, по крайней мере, слишком часто принимает облик каждой страны. Я даже не знаю, не чувствуется ли в том, как я говорю здесь о прекраснои природе, оттенок, который она принимает с некоторых пор во Франции.

§ 79. Поэтический стиль и обычная речь, расходясь друг с другом, оставили между собой срединное пространство, в котором возникло красноречие и от которого это последнее отклонялось, чтобы приблизиться либо к тону поэзии, либо к тону простого разговора. От разговора красноречие отличается лишь тем, что оно отбрасывает все выражения, лишенные известной степени благородства, а от поэзии тем, что оно не подчиняется размеру, и тем, что, сообразно характеру языков, в нем не допускаются некоторые фигуры и обороты, допустимые в поэзии. Впрочем, два эти искусства иногда смешиваются настолько, что нет возможности их различить.

Condillac. Essai sur l'origine des connaissances humaines. Oeuvres complètes, v. I, section 1. Pans 1798, p. 347—361. Пер. Л. Рейнгардт·*

Глава X. Откуда черпает воображение те прелести, которыми оно украшает истину

§ 89. Воображение заимствует эти прелести по своему праву похищать у природы все самое радостное и приятное, дабы сделать красивее изображаемый им предмет. Ничто ему не чуждо, все становится ему свойственным, поскольку это может придать ему больше блеска. Оно подобно пчеле, превращающей в свое сокровище самые

==344

прекрасные цветы сада. Оно подобно кокетке, которая объят» лишь одним желанием нравиться и больше считается со своим капризом, чем с разумом [...]. Хотя воображение наше искажает все,. к чему прикасается, оно часто преуспевает, ежели стремится только· понравиться, но, пожелай оно большего, и оно потерпит неудачу. Его владычество кончается там, где оно сталкивается с анализом.

§ 90. Воображение заимствует не только у природы, но также· у самых нелепых и смехотворных домыслов, лишь бы предрассудки допускали их. Неважно, что эти домыслы ошибочны, если мы склонны считать их верными. Для воображения весьма пленительны прикрасы, но оно отнюдь не восстает против истины. Любые его вымыслы хороши, когда они сообразны с природой наших познаний или наших предубеждений, но стоит ему отвлечься, как оно порождает лишь противоестественные и вздорные идеи. Я полагаю, что именно поэтому так верна мысль, выраженная Депрео: «Лишь истина прекрасна, лишь истина любезна. Она должна царить повсюду, и даже в басне должна царить».

Действительно, истина принадлежит басне: не потому что все вещи в ней именно таковы, какими она их нам представляет, а потому,. что она показывает их в образах, ясных и привычных, а следовательно, нравящихся нам, но не вводящих в заблуждение.

§ 91. Лишь истина прекрасна, однако не все истинное прекрасно. Для того чтобы это исправить, воображение сочетает правду с представлениями, наиболее способными ее приукрасить, и создает таким. образом одно целое, в котором ощущаются сила и приятность.

Поэзия дает тому несметные примеры. Мы здесь видим, как вымысел, который без правды был бы нередко смехотворен, украшает правду, которая без вымысла была бы нередко холодна. Такое сочетание всегда нравится, лишь бы украшения были подобраны с разбором и разумно расположены. Воображение — то же для истины,. что наряд для прекрасной женщины: он должен помочь ей подчеркнуть все присущие ей достоинства [...].

Там же, стр. 135—138. Пер. С. Витман **

ТРАКТАТ ОБ ОЩУЩЕНИЯХ

О СУЖДЕНИЯХ, КОТОРЫЕ ПРЕДСТАВЛЕННЫЙ САМОМУ СЕБЕ ЧЕЛОВЕК МОЖЕТ СОСТАВИТЬ НАСЧЕТ БЛАГА И КРАСОТЫ, ЗАКЛЮЧЕННЫХ В ВЕЩАХ

Слова благо и красота выражают качества, благодаря которым вещи содействуют нашим удовольствиям. Следовательно, всякое

==345

чувствующее существо обладает относительными соответствующими ему идеями блага и красоты.

Действительно мы называем благом все то, что нравится нашему обонянию или вкусу, и красивым все то, что нравится зрению, слуху и осязанию.

Благо, добро и красота соотносительны также со страстями или духом. То, что льстит страстям — хорошо; то, что нравится духу — красиво; а то, что нравится одновременно страстям и духу— и хорошо и красиво.

Наша статуя * знакома с приятными запахами и вкусами и с предметами, льстящими ее страстям; следовательно, она обладает идеей блага. Она знакома также с предметами, которые она видит, слышит, осязает и которые ее дух воспринимает с удовольствием; следовательно, она обладает также идеей красоты.

Отсюда следует, что благо и красота не абсолютны; они относительны, соответствуя характеру того, кто судит о них, и тонкости его восприятия **.

Благо и красота поддерживают взаимно друг друга. Статуя .замечает персик, нравящийся ей яркостью своей окраски; он в ее глазах красив. Тотчас в ее воображении всплывает вкус его, и она начинает глядеть на него с большим удовольствием; персик от этого становится красивее.

Статуя отведывает персик, и тотчас же удовольствие от вида его примешивается к удовольствию от вкуса, и он становится от этого еще лучше.

Польза усиливает благо и красоту вещей. Плоды, которые мы находим хорошими и красивыми в силу одного только удовольствия видеть и вкушать их, становятся лучшими и более красивыми, когда мы думаем о том, что они могут восстановить наши силы.

Новизна и редкость предмета тоже усиливают благо и красоту, ибо удивление, вызываемое хорошим и красивым самим по себе предметом, в соединении с трудностью обладать им увеличивает удовольствие от него.

Благо и красота вещей заключаются или в одной только идее или во множестве идей, имеющих между собой известные взаимо-

В «Трактате об ощущениях» Кондильяк исходит из определенной модели познающего человека, прибегая к образу статуи, которую он затем наделяет способностями чувствования ^осязанием, зрением, слухом и т д — Прим ред цитируемого издания

* Не следует упускать из виду заголовка этой главы Мы рассматриваем человека, живущего в одиночестве, и мы не исследуем блага и красоты вещей, мы исследуем только его суждения о них Не все то, что он будет считать хорошим, окажется морально хорошим, и точно так же не все то, что он будет считать красивым, окажется действительно красивым — Прим Кондилъяка.

==346

отношения. Один вкус, один запах могут быть хорошими, свет красив, один отдельный звук может быть красив, но когда имеется множество идей, то предмет тем лучше или красивее, чем отчетливее мы различаем эти идеи и чем лучше мы замечаем их взаимоотношения, ибо тогда мы наслаждаемся с большим удовольствием. Плод, в котором мы различаем несколько одинаковых приятных вкусов, лучше, чем плод, обладающий только одним из этих вкусов; предмет, различные цвета которого взаимно усиливают блеск друг друга, красивее простого цвета.

Органы осязания могут охватывать отчетливо лишь определенное число ощущений; дух может сравнивать одновременно лишь определенное число идей; слишком большое количество их порождает хаос. Оно вредит удовольствию, а следовательно, благу и красоте вещей.

Небольшое количество ощущений или идей сливаются между собой, «ели же одно ощущение или одна идея чрезмерно господствует над другими, то последние вытесняются. Поэтому для большего блага я красоты необходимо, чтобы сочетание их происходило в известной пропорции.

Преимуществом охватывать большее количество идей и соотношений наша статуя обязана деятельности своих органов и своего духа. Таким образом, хорошее и красивое соотносительны также и с тем, как наша статуя научилась пользоваться своими способностями. Какая-нибудь вещь, бывшая в свое время очень хорошей или очень красивой, перестает быть таковой, между тем как другая вещь, на которую она не обращала никакого внимания, станет очень хорошей или очень красивой.

В этом случае, как и во всех других, статуя будет судить лишь по отношению к себе. Сперва она выбирает свои модели среди предметов, непосредственно способствующих ее благополучию, затем она начинает судить о других предметах по этим моделям, и они кажутся ей более красивыми, когда они особенно похожи на эти модели, ибо после этого сравнения она находит в них удовольствие, которого она не испытывала до тех пор. Так, например, отягощенное плодами дерево нравится ей и делает для нее приятным вид другого дерева, которое не имеет плодов, но несколько похоже на первое.

> t

Кондильяк. Трактат об ощущениях. Пер. Е. Ситковского. М., 1935, стр. 240—242. Новая редакция И. Лилеевой (по изд. Etienne Bonnot de Condillac. Oeuvres complètes, v. 4 P., 1803)*·

==347