Феофан прокопович

1681-1736

Феофан Прокоповпч — идеолог обновления культуры и церковных реформ, выдающийся оратор и публицист петровского времени. Получил образование в Киево-Могелянской академии, Польше и Риме В сане архиепископа проводил

==728

политику подчинения церкви единодержавной власти государя, резко критиковал схоластику, «панежский дух» и обличал реакционных церковников, за что враги Феофана называли его «безбожным ересиархом»

Феофан на первое место ставил не священное писание, а познание естественных законов «Вопросим первее,— говорил он,— самого естества нашего, что нам сказуег о сем; ибо кроме писания есть в самом естестве закон от богаположенный» Он исходит из того, что бог — первопричина всего сущего, но объяснить явления может не религия, а естественные законы, заключающиеся в самой природе вещей.

Непререкаемого столпа теологии Фому Аквината и схоласта Дунса Скота· Феофан называл людьми «нечистивой секты». Церковным авторитетам он противопоставил разум, опыт, познание реального мира. «Сию-то философию,— писал он,— сказал быти Антоний великий, егда вопрошающим языческим философам, где суть книги его, показал на весь мир, и рекл: сия есть книга моя». Однако, признавая источником познания не догмы, а объективный мир, Феофан не делал материалистических выводов. Он был деистом, разделяя взгляды о двойственности истины; защищал учение Коперника, но оговаривал, что противоречащее ему священное писание тоже сохраняет истинность, если его толковать не в буквальном, а аллегорическом смысле.

Феофан, автор трагикомедии «Владимир» и силлабических стихов, ввел в русское стихосложение октаву. Впервые его пиитика на латинском языке была издана в 1786 году, но рукописные списки «De arte poetica libri» (1705} и «De arte rhetorica libri» (1706) пользовались широкой популярностью в течение всей первой половины XVIII века и оказали значительное влияние на развитие русской эстетической мысли.

В центре внимания Феофана — проблемы эстетики, выдвинутые теоретиками послеренессансной культуры. Он давал новое, отличное от средневековой схоластики, толкование Аристотеля и Горация Феофан рассматривает сходство" и различие между наукой и искусством, выявляя особенности художественного творчества. Исходя из аристотелевского положения—историк рассказывает так, как произошло событие, а поэт, как оно могло случиться по необходимости и вероятности,—он приходит к толкованию поэтического вымысла в искусстве. Отсюда его вывод, что подражание природе в искусстве следует понимать как поэтической вымысел, творческую способность создавать образы действительности по законам ее развития

Следуя Аристотелю, он полагает, что поэт более, чем историк, исходит из общего и поэтому приближается к философу. Эту роль поэзии — философского познания Феофан распространяет на живопись. По его мнению поэт и живописец сходятся в замыслах, но различаются в способах изображения.

Феофан оценивает различные способы художественного изображения, выражая прогрессивные тенценции в развитии русского искусства его времени. На первое место он выдвигает героические жанры, требует «обширности материй»· и репрезентативной конструктивности целого. Он придает важное значение

==729

нарядности и экспрессии стиля, но резко критикует пустую затейливость форм и неуместную торжественность, превращающуюся в напыщенность.

В «De arte rhetorica libii» он осуждает формально-схоластическое разделение слога на цветущий, лаконичный, сенекианский, поэтический, аллегорический и длинный ряд других подразделений, принятых в риториках того времени. Вместо этой классификации он устанавливает три рода слога: высший, средний и низший. Он восставал против затейливости стиля, заключающегося в том, чтобы малое содержание «раскрыть в многих словах». «Слова не сами по себе необходимы,— писал он,— но потому что предметы без слов не могут быть выражены». Форма полноценна и содержательна в соответственном выражении предметов

«De arte rhetorica libri» (1706) не опубликована. Фрагменты ее в переводе с латинского Н. И. Петрова даны в «Трудах Киевской духовной академии» (сокращенно ТКДА). Некоторые из них приводятся ниже.

О ПОЭТИЧЕСКОМ ИСКУССТВЕ {о назначении поэзии}

Гораций в знаменитом стихе из книги «О поэтическом искусстве» приписывает поэзии двойное назначение — услаждение и пользу.

Или полезными быть, иль пленять желают поэты...

То и другое назначение, если их брать отдельно, несовершенны. Ведь стихотворение, которое услаждает, но не приносит пользы, является пустым и подобно ребячьей погремушке. То же, которое стремится быть полезным без услаждения, едва ли будет полезным. Ибо мы приступаем к чтению поэтов, увлеченные прелестью и изяществом стиля: в поисках удовольствия мы вместе с тем находим и пользу. Поэтому и то и другое вместе создают совершенное назначение, как добавляет там же и сам Гораций: Иль вместе воспеть приятное и достойное в жизни. Всех голоса съединит, кто мешает приятное с пользой

Поэтому и поэт возьмет для разработки то, что может принести пользу в человеческой жизни, и будет стараться таким способом вести изложение, чтобы доставить читателю наслаждение.

«О поэтическом искусстве». Феофан Прокоп о в и ч. Избранные сочинения. M.—Л., 1961, стр. 347

{роды и виды поэзии}

{...} Поэтические произведения отличаются между собой не только жанрами, но и объемом, и. значительностью содержания.

К оглавлению

==730

Бывают поэтические произведения более возвышенные, более важные; они сопряжены с большим трудом, нуждаются в мощном вдохновении и требуют больших усилий, да не меньше и решимости и выдержки; •слабые плечи отказываются нести на себе их громаду. Такова, например, поэзия героическая, трагическая и другие в таком роде. [...] Другие же поэтические произведения уступают вышеупомянутым дочти во всех отношениях. Таковы, например, оды, гимны, дифирамбы и вся лирическая поэзия с сопутствующими видами: эпиграммы, эпитафии, элегии, буколические эклоги и прочие такого же рода. Объем этих поэтических произведений гораздо меньше, поэтому к ним смелее обращаются, легче разрабатывают и быстрее завершают их даже посредственные дарования.

Там же, стр. 337 \различие между поэтическим и историческим повествованием}

У поэта с историком я не усматриваю ни в чем сходства, кроме только того, что тот и другой — повествователи. Ведь если историк иной раз употребит — не знаю как — поэтическое выражение, то это бывает редко, и этого еще мало, чтобы говорить о подлинном сродстве.

Я удивляюсь, что иезуит Понтано—впрочем, ученый муж— сближает историка с поэтом, потому что в сочинениях историка иногда можно заметить стихи. Это встречается у историка очень редко и непредумышленно. Фамиано Страда в «Риторических опытах» как раз упрекает Тацита и в том, что тот начинает историю стихом: Городом Римом сначала владели цари.

Все же расхождений у них больше. Здесь я отмечу некоторые различия в обоих повествованиях.

1) Поэт отличается от историка самим родом речи, так как один пользуется стихотворной речью, а другой — прозаической, хотя и это различие, по мнению Аристотеля, не является слишком большим. Аристотель утверждает, что если передать стихами историю Геродота, то все же это будет история, а не поэма.

2) Поскольку у исторического повествования преимущественно три достоинства: краткость, ясность и правдоподобие — поэт должен соблюдать два последних, не заботясь о краткости. Мало того, он намеренно подробно распространяется там, где историк может говорить в немногих словах; за исключением более кратких повествований, которые составляют незначительную часть в поэме. Однако и здесь поэт пространнее и более подробен, чем историк.

3) Историк следует естественному порядку вещей и излагает сперва то, что совершалось раньше, а затем то, что случилось позже.

==731

Напротив, поэт располагает свое произведение в художественном порядке, и ему позволено начинать с конца и заканчивать началом или же ставить конец в середине, середину в начале, а начало в конце [...]

4) Стиль и украшения поэтического повествования делают его совершенно отличным от истории. Ведь поэтам предоставлена величайшая свобода отыскивать всякого рода украшения, лишь бы только они не были напыщенными и не вредили красоте. А историческоеи ораторское повествование хотя и должно быть гладким, но без всяких прикрас; причем ораторское повествование более нарядно, историческое же менее отделано. Так что историк должен быть чрезвычайно осмотрителен и скуп в выборе слов, оратор — смелее и пышнее, поэт вполне свободен и щедр. Чтобы нагляднее представить это г считай, что историческое повествование подобно какой-нибудь. престарелой матроне, ораторское — царице, а поэтическое выступает, словно новобрачная, прикрашенная всякого рода изяществамиПоэтому историк сказал бы о человеке разгневанном: «Он воспламенился гневом»; оратор мог бы сказать: «из-за неистовой ярости гнева, казалось, он пылал огнем». Но только поэту пристало выразиться так: Гнев пламенеет и скорбь в костях разгорается твердых...

И более пространно Овидий говорит о Геркулесе Неистовом (Метаморфозы, IX, III): Часто б ты видел его вздыхающим, часто дрожащим, Часто в попытках опять на себе порвать всю одежду И деревья ломящем и раздраженным

5) Главная же разница между поэтом и историком, по наблюдению Аристотеля, заключается в том, что историк рассказывает о действительном событии, как оно произошло; у поэта же или все повествование вымышленно, или, если он даже описывает истинное· событие, то рассказывает о нем не так, как оно происходило в действительности, но так, как оно могло или должно было произойти. Это все достигается благодаря вымыслу или воспроизведению. [...}

Там же, стр. 401—402 поэтический вымысел как подражание]

Первое, что преимущественно требуется во всяком поэтическом произведении, это — вымысел, или подражание, если его нет, то· сколько бы ни сочинять стихов, все они останутся не чем иным,. как только стихами, и именовать их поэзией будет, конечно, несправедливо. Или если захочешь назвать поэзией,' ты назовешь ее мертвой.

==732

Под поэтическим же вымыслом, или подражанием, следует понимать не только сплетение фабул, но и все те приемы описания, которыми человеческие действия, хотя бы и подлинные, изображаются, однако, правдоподобно. По этой причине не следует исключать из числа поэтов Лукана (ведь, по свидетельству Скалигера, некоторые яе считали Лукана поэтом за то, что он изображал действительные

•события).

Там же, стр. 347—348

(о видах поэтического вымысла]

Вымысел бывает двояким: вымысел самого события и вымысел

•способа, которым это событие совершено.

Вымысел события имеет место, если поэт целиком выдумывает какое-либо событие, несуществующее и никогда не существовавшее.

Вымысел способа бывает, если поэт касается какого-либо реального события, оставляя без внимания, однако, тот способ, которым

•это событие осуществилось, и измышляет от себя правдоподобный

•способ (т. е. выдумывает, каким образом подобало или следовало атому событию совершиться).

Там яСе, стр. 402—403 поэзия, живопись и философия]

[Поэт] должен, повествуя о вымышленных или подлинных предметах, поступать совершенно так же, как поступает живописец, рисуя картины. Как художник, услышав о каком-нибудь событии, .сначала обдумывает, зрительно представляет себе местность и лица и долго соображает, каким образом — если дело идет о сражении — одни мечут издали стрелы, другие сражаются врукопашную мечами и копьями, как эти обратились в бегство или рассеялись, а те их неотступно преследуют, как поверженные и раненые, каждый по-разному, испускают дух,— все это художник сначала в отдельности как бы рисует в уме, наконец, переносит на картину и искусно отделывает частности. Совершенно так же и поэт должен поглубже рассмотреть действительное событие умственным взором и по-своему измыслить правдоподобное. Как я, по крайней мере, считаю, замысел у поэта и живописца совершенно один и тот же; отличие между ними только в осуществлении, так как этот переносит свои замыслы красками на картину, а тот — словесными фигурами и стихами, на страницу. Вследствие этого, думаю, родства поэзии с живописью и прославилось присловье, гласящее: поэзия есть говорящая живопись, а живопись — немая поэзия.

[...] Аристотель говорит, что поэзия есть нечто превосходящее историю и более философское. Ведь философия рассматривает вещи,

==733

взятые вообще, а не каждую в отдельности, так как по словам диалектиков не бывает науки о частностях. Однако в этом отношении поэзия расходится и с философией, потому что философ разбирает общеевообще и не ограничивает его какими-либо особенностями. Поэт же,. правда, рисует общие пороки либо добродетели, но как особыедействия какого-либо лица. Политический философ учит, что такой-то. должен быть храбрым. Поэт же воспевает, что таков был Улисс, таковбыл Эней. Итак, поэзия и отличается от философии и истории и каким-то образом касается их словно обеими руками. Поэт описывает деяния. определенных лиц, что делает и историк; но историк излагает, как они были совершены, поэт же — как должны были совершаться. Поэт также, как и философ, наблюдает общие действия людей, но философ рассматривает их отвлеченно, без примеров, поэт же приписывает их определенным лицам. Причина, почему поэт должен таким способом подходить к делу, заключается в том, что цель поэта не передавать потомству память о деяниях, как у историка, а учить людей ^ какими они должны быть при том или ином положении в жизни; это· делают также и политические философы. Однако поэт выказываег свое гражданское учение, словно в неком зеркале, в деяниях какого-либо героя и, восхваляя, ставит его в пример прочим.

Т а м ж е, стр. 405— 40Т поэзия и стихотворные формы]

Второе, что обязательно должно содержать всякое поэтическое· произведение,— это мастерство стихотворного размера, или ритм речи, по определенному правилу, без чего также нельзя называться поэтом. Эзопу, Лукиану, Апулею даже самому Цицерону в его диалогах и многим другим не хватает только одного, чтобы носить название поэтов, а именно — стихотворной формы. Ведь все, кто излагает свои чувствования в диалогизмах, явно пользуются поэтическим подражанием, так как они рисуют беседующих между собой лиц,. изображая их разнообразные душевные и телесные движения, однако,. раз они излагают все это в прозе, а не стихами, их не зовут поэтами. О Вергилии известно, что он написал свою знаменитую поэму «Энеиду» сначала в прозе. Но в таком виде она еще не была поэмой, и сам автор, если бы не изложил в стихах все свое произведение, никогда бы не прослыл поэтом. Ведь стихотворная форма есть как бы повозка или триумфальная колесница, на которой это многообразное изображение предметов — подражание, говорю я, или поэтический вымысел — несется ввысь и повсюду встречает все большее одобрение.

Там же, стр. 34S

==734

[ясность и соразмерность предметного изображения}

Описание есть объяснительное изложение, которое посредством повествования делает предмет как бы наглядным (Афтоний, гл. II). Описывается же то, что охвачено в следующем стихе: Лица, предметы, подвиги, звери, местности, времена, растения.

Для всех описаний общими и главнейшими являются два достоинства: ясность и краткость, причем та и другая способствуют наглядности предмета. Ведь каким образом покажется ясным,— а не пустым звуком — темное описание, ускользающее даже от напряженной мысли, а не то что от взгляда?

Но необходима в описании и краткость, чтобы все обнаруживалось не постепенно и не по частям, а как бы в единое мгновение· времени целиком. Именно здесь, на одном из этих подводных камней, терпят обычно крушение неосторожные писатели, что отметил Гораций в книге «О поэтическом искусстве»: Большею частью, Пизоны, отец и достойные дети!

Мы, стихотворцы, бываем наружным обмануты блеском.

Кратким быть я хочу — выражаюсь темно.

[...] Наилучшее наставление о краткости, конечно, содержится в послании святого Григория Назианзина к Элладию: соразмерять повествование или описание предметов с самими предметами, а не со словами или стихами. Но для ясности описания надо избегать двусмысленных слов и выражений, излишней изощренности, частых острот и нагромождения лиц и предметов. Следует особенно заботиться о выборе слов общеупотребительных и собственных — собственными я называю те, которые соответствуют предмету и хорошо его выражают и объясняют, чем и достигается хорошая связь между предметами и сцепление слов. Равным образом, обрати внимание на своеобразие описания, требуемое каждым предметом.

Там же, стр. 360— 36t

[два вида композиции}

Композиция же бывает двоякой: или естественная, или идущая от искусства. Первая заключается в том, чтобы, следуя естественному порядку, ставить на первое место то, что случилось ранее; а то, что произошло позже, помещать или в середине, или в конце. А искусственная композиция не ведется по естественной нити; она сама придумывает себе какой-то собственный распорядок, так что допускается ставить впереди события более поздние, а более ранние — позже. Первым способом подходят к своему делу историки, вторым — поэты. Теперь узнай, на чем основана такая композиция.

==735

Поэтому следует рассмотреть содержание всей фабуяы, выбрать яз него наиболее выдающееся и значительное, чтобы уже в начале поэмы указать, о чем будет в ней идти речь, чтобы в самом начале возбудить внимание слушателя и, словно завлекая некоей приманкой, повести его к дальнейшему. Не менее значительным должен быть и исход; остальное же сосредоточивается в середине. Впрочем чтобы ставить впереди события более поздние, а ранние наоборот — тв середину или в конец,— нет определенного правила, кроме как изобретательность и вкус каждого.

Там же, стр. 408

[изображение нравов и эмоциональное воздействие]

Здесь перед нами этопэя, которую иные не отличают от просопопэи; она заключается в изображении или воспроизведении жизни и нравов других людей. Под нравами следует понимать не только действия, но и речи, что как раз дается и просопопэей; а если ее отличать от этопэи, так она имеет ту особенность, что этопэя изображает нравы известного лица, просопопэя вымышляет и нравы, и лица. Здесь, однако, мы охватываем их обеих одним названием [...].

[...] Для большей искусности в этопэе Афтоний советует соблюдать три времени — настоящее, прошедшее и будущее, по которым как бы по определенным разделам надо распределить всю речь, радостна ли она или печальна. Что же надо говорить в каждом отдельном времени — Афтоний не указывает. Но даже по внушению

•самой природы, оплакивая печали, мы говорим о том, чем мы страдаем, а при благополучии говорим о том, чем наслаждаемся. Кроме того, для возбуждения как раз этих чувств учителя красноречия считают главным приемом описание предметов печальных или радостных. Поэтому и здесь тоже искусность состоит не в чем ином, как в удачном описании обстоятельств настоящего и прошедшего вре'

мени [...]. '

Там же, стр. 362—363

[пути к совершенству творчества]

а) Никто не может в совершенстве творить, не занимаясь в течение долгого времени чтением поэтов. Мало того, даже если кто-нибудь

•без внимательного изучения авторов примется сочинять поэму, то с каким бы усердием и дарованием ни было сочинено его произведение и как бы старательно он его ни отделал, все же оно будет весьма далеко от стиля и оборотов речи поэтов, так что людям опытным, сведущим в искусстве будет легко обнаружить, что его автор не читал произведений поэтов.

==736

б) Не только полезно старательно прочитать всех более выдающихся поэтов, но в особенности необходимо читать соответственно роду поэтических произведений, каким ты хочешь заняться,— того автора, который всеми наиболее прославляется в этом роде поэзии

в) Автора не следует читать поспешно, торопясь, кое-как, поверхностно,— но прилежно и со всей тщательностью [...].

[...1 Ведь мышление, освоив таким образом стиль писателя, как бы превращается в его мышление и иной раз с большой легкостью создает подобные ему произведения, так что в чужом произведении можно подчас распознать как бы некие семена Вергилия, Горация, Овидия и других.

г) Существуют настолько мелочные подражатели, что они стремятся подражать своим образцам даже в самых незначительных частностях. Мало того, они подражают даже некоторым недостаткам, которых иногда бывают не лишены и произведения даже великих мужей. Ведь: И добрый наш старец Гомер иногда засыпает [...].

д) Итак, обрати внимание на то, что у каждого писателя есть наилучшего: насколько возвышенны его мысли, насколько удачен у него вымысел, или подражание, как сохраняет он всюду пристойность, как все части становятся по своим местам; как он находчив, как искусно он все расположил и чудесно изукрасил. Так как поэт должен услаждать, то посмотри, с какой силой он держит слушателя, какими фигурами пользуется, какие применяет уподобления, какими повествованиями иной раз изощряет произведение. Далее надо отметить, что матерью всякого услаждения бывает разнообразие. Кроме того, следует учесть значение и важность слов, их выбор, ритм и богатство, искусность и изящество стихов, блеск речи, своеобразие, сладостность, мощь, плавность и соответствие всего стиля самому предмету [...].

е) [...] Прочитав какое-либо произведение поэта и всесторонне продумав его, придумаем и для себя подобное содержание, и то, к чему в нем можно подходить на таких же основаниях, попытаемся изложить по образцу прославленной поэмы [...].

ж) Кроме того, надо знать, что серьезное подражание состоит совсем не в том, чтобы развивать что-нибудь совершенно одинаковым способом с Вергилием или переносить его повествование, вымыслы, выражения или что-либо иное в наше произведение. Ведь поступать так — означает или писать пародию, или при чрезмерном заимствовании совершить плагиат. Такие приемы допустимы только для упражнения в подражании, чтобы таким путем мы были в состоянии усвоить стиль, которому подражаем. Подражание, следовательно, заключается в каком-то совпадении нашего мышления

47 История эстетики, т. II

==737

с мышлением какого-либо образцового автора, так что хотя бы мы и ничего не брали у него и не переносили в наше сочинение, однако оно казалось бы словно его произведением, а не нашим: до такой степени может быть похожим стиль! [...]

з) Иногда, наконец, можно — и это даже очень помогает — сочинить что-нибудь, например, по образцу сочинений Вергилия, или же разработать тем же способом, или даже кое-что позаимствовать у него. Однако это последнее законно и допустимо только, если место, откуда оно взято, очень трудно распознать, если же заимствование будет обнаружено, то пусть оно окажется красивее и лучше у подражателя, чем у самого автора. Очень много заимствований из Гомера, но всеобщему мнению, у Вергилия; большую часть их перечисляет Скалигер в книге «Поэтики» под названием «Критик». Там же, стр. 382—384

[уподобление по сходству образов предметов}

Относительно же того, как применять уподобление, я, по крайней мере, считаю несомненным следующее особое правило. Все, что при рассмотрении представляется сходным и достойным рассматривающего или же может считаться удобным для изображения в красках на картине — всему этому следует подыскивать подходящее уподобление. Ведь поскольку подобие есть как бы некий образ предмета, то все, что достойно изображения, будет достойно и уподобления. Это легко станет ясным для читателя произведений поэтов, наблюдающего сходство.

Там же, стр. 415

DE ARTE RHETORICA LiBRI

[соответствие выражения и предмета]

Распространение не в том состоит, как бредят некоторые, чтобы заключающееся в немногих словах раскрыть в многих словах; ибо, если бы этого достаточно было, то в большинстве случаев не говорить, но с пустою болтливостью пустословить будем, хотя и редко распространение может быть без множества слов... Слова не сами по себе необходимы для распространения, но потому, что предметы без слов не могут быть выражены.

[о национальных особенностях стиля]

[...] Под латинскою речью не разумей того, будто красноречие ограничивается пределами только латинскогд^языка: какой бы язык не употребил оратор, он должен говорить так, чтобы следовать чистой,

==738

употребительной и отечественной речи этого языка. Ибо как Цицерон во 2-й книге об ораторе превосходным образом речи называет латинский, так Аристотель в книге первой риторики, в главе пятой, называет эллинский или речь греческую. Отсюда открывается, что доля выражения состоит в той речи, которая свойственна и естественна языку, на котором пишется речь.

ТКДА, 1863, № 3, стр. 474, 480