9 Мая 1945 Анатолий был убит снайпером.

После войны

Андрея демобилизовали. Куда податься? В Воронеж ехать не хотел.

Вспомнил, что в Урюпинске живёт мой дружок, демобилизованный ещё зимою по ранению, — он когда-то приглашал меня к себе, — вспомнил и поехал в Урюпинск.

Приятель мой и жена его были бездетные, жили в собственном домике на краю города. Он хотя и имел инвалидность, но работал шофёром в автороте, устроился и я туда же. Поселился у приятеля, приютили они меня.

Возле чайной познакомился он с беспризорным мальчиком Ваней. Его мать погибла при авианалёте (во время эвакуации, вероятно), отец погиб на фронте. Однажды по дороге на элеватор Соколов взял с собой Ванюшку сказал ему, что он его отец. Мальчик поверил и очень обрадовался. Усыновил Ванюшку. Жена приятеля помогала смотреть за ребёнком.

Может, и жили бы мы с ним ещё с годик в Урюпинске, но в ноябре случился со мной грех: ехал по грязи, в одном хуторе машину мою занесло, а тут корова подвернулась, я и сбил её с ног. Ну, известное дело, бабы крик подняли, народ сбежался, и автоинспектор тут как тут. Отобрал у меня шофёрскую книжку, как я ни просил его смилостивиться. Корова поднялась, хвост задрала и пошла скакать по переулкам, а я книжки лишился. Зиму проработал плотником, а потом списался с одним приятелем, тоже сослуживцем, — он в вашей области, в Кашарском районе, работает шофёром, — и тот пригласил меня к себе. Пишет, что, мол, поработаешь полгода по плотницкой части, а там в нашей области выдадут тебе новую книжку. Вот мы с сынком и командируемся в Кашары походным порядком.

Да оно, как тебе сказать, и не случись у меня этой аварии с коровой, я все равно подался бы из Урюпинска. Тоска мне не даёт на одном месте долго засиживаться. Вот уже когда Ванюшка мой подрастёт и придётся определять его в школу, тогда, может, и я угомонюсь, осяду на одном месте

Тут пришла лодка и рассказчик распрощался со своим негаданым знакомым. И стал думать об услышанном рассказе.

Два осиротевших человека, две песчинки, заброшенные в чужие края военным ураганом невиданной силы... Что-то ждёт их впереди? И хотелось бы думать, что этот русский человек, человек несгибаемой воли, выдюжит и около отцовского плеча вырастет тот, который, повзрослев, сможет все вытерпеть, все преодолеть на своём пути, если к этому позовёт его Родина.

С тяжёлой грустью смотрел я им вслед... Может быть, все и обошлось бы благополучно при нашем расставании, но Ванюшка, отойдя несколько шагов и заплетая куцыми ножками, повернулся на ходу ко мне лицом, помахал розовой ручонкой. И вдруг словно мягкая, но когтистая лапа сжала мне сердце, и я поспешно отвернулся. Нет, не только во сне плачут пожилые, поседевшие за годы войны мужчины. Плачут они и наяву. Тут главное — уметь вовремя отвернуться. Тут самое главное — не ранить сердце ребёнка, чтобы он не увидел, как бежит по твоей щеке жгучая и скупая мужская слеза...

К. ВОРОБЬЁВ

Это мы, Господи!

1943

Лейтенант Сергей Костров осенью 1941 г. попадает в плен. Продержав пленных несколько дней в подвалах разрушенного Клинского стекольного завода, их, построенных по пять человек в ряд, конвоируют по Волоколамскому шоссе. Время от времени раздаются выстрелы — это немцы пристреливают отставших раненых. Сергей идёт рядом с бородатым пожилым пленным — Никифорычем, с которым он познакомился прошлой ночью. У Никифорыча в вещмешке есть и сухари, один из которых он предлагает Сергею, и мазь, которая помогает при побоях, — он намазал ею разбитый висок Сергея. Когда колонна проходит через деревеньку, старуха бросает пленным капустные листья, которые голодные пленные жадно хватают. Внезапно раздаётся автоматная очередь, старушка падает, падают пленные, и Никифорыч, смертельно раненный, говорит Сергею: «Возьми мешок... сын мой на тебя похож... беги...»

Сергей с колонной пленных доходит до Ржевского лагеря и лишь на седьмые сутки получает крошечный кусочек хлеба: на двенадцать человек в день выдаётся одна буханка хлеба весом в восемьсот граммов. Иногда пленные получают баланду, состоящую из чуть подогретой воды, забелённой отходами овсяной муки. Каждое утро из барака выносят умерших за ночь.

У Сергея начинается тиф, и его, больного, с температурой за сорок, обитатели барака сбрасывают с верхних нар, чтобы занять хорошее место: «все равно умрёт». Однако через двое суток Сергей выползает из-под нижних нар, волоча правую отнявшуюся ногу, и бессильным шёпотом просит освободить его место. В этот момент в барак входит человек в белом халате — это доктор Владимир Иванович Лукин. Он переводит Сергея в другой барак, где за загородкой лежит около двадцати командиров, больных тифом; приносит ему бутылку спирту и велит растирать бесчувственную ногу. Через несколько недель Сергей уже может на ногу наступать. Доктор, работая в лагерной амбулатории, осторожно выискивает среди пленных в доску своих людей с тем, чтобы устроить к лету побег большой вооружённой группой. Но выходит иначе: пленных командиров, в их числе и Сергея, переводят в другой лагерь — в Смоленск.

Сергей с новым своим приятелем Николаевым и здесь постоянно ищет случая бежать, но случай все не представляется. Пленных опять куда-то везут, и на этот раз, видимо, далеко: каждому выдают по целой буханке хлеба из опилок, что составляет четырёхдневную норму. Их грузят в герметически закрывающиеся, без окон, вагоны, и к вечеру четвёртого дня состав прибывает в Каунас. Колонну пленных у входа в лагерь встречают вооружённые железными лопатками эсэсовцы, которые с гиканьем набрасываются на измождённых пленных и начинают лопатами их рубить. На глазах у Сергея погибает Николаев.

Через несколько дней конвоиры выводят сто человек пленных на работу за пределы лагеря; Сергей и ещё один пленный, совсем ещё мальчик, по имени Ванюшка, пытаются бежать, но их настигают конвойные и жестоко избивают. После четырнадцати дней карцера Сергея и Ванюшку отправляют в штрафной лагерь, расположенный недалеко от Риги — Саласпилсский лагерь «Долина смерти». Сергей и Ванюшка и здесь не оставляют надежды на побег. Но через несколько дней их отправляют в Германию. И тут, сбив решётки с вагонного окна, Сергей и Ванюшка на полном ходу выпрыгивают из вагона. Оба чудом остаются в живых, и начинаются их скитания по лесам Литвы. Они идут ночами, держа путь на восток. Время от времени беглецы заходят в дома — попросить еды. На случай, если вдруг окажется, что в доме живут полицейские, в карманах у них всегда лежат круглые большие камни-голыши. В одном доме девушка-работница даёт им домашнего сыру, в другом — хлеба, сала, спички.

Однажды, в день, когда Ванюшке исполнилось семнадцать лет, они решают устроить себе «праздник»: попросить картошки в стоящем на опушке леса домике, сварить её с грибами и отдохнуть не два часа, как обычно, а три. Ванюшка отправляется за картошкой, а Сергей собирает грибы. Спустя некоторое время Сергей, обеспокоенный отсутствием Ванюшки, по-пластунски подползает к дому, заглядывает в окно, видит, что Ванюшки там нет, и понимает, что он лежит в доме связанный! Сергей решает поджечь дом, чтобы избавить Ванюшку от неизбежных пыток в гестапо.

Две недели Сергей идёт один. Добывая еду, он пользуется уловкой, которая не раз спасала ему жизнь: входя в дом, он просит хлеба на восьмерых: «Семь моих товарищей стоят за домом». Но вот наступает осень, все сильнее болит нога, все меньше и меньше удаётся пройти за ночь. И однажды Сергей не успевает спрятаться на днёвку, его задерживают полицейские и доставляют в Субачайскую тюрьму, а затем переводят в тюрьму Паневежисскую. Здесь в одной камере с Сергеем сидят русские, которые, судя по его внешнему виду, предполагают, что ему лет сорок, тогда как ему нет ещё и двадцати трёх. Несколько раз Сергея водят на допросы в гестапо, его бьют, он теряет сознание, его опять допрашивают и опять бьют; у него хотят узнать, откуда он шёл, с кем, кто из крестьян давал ему еду. Сергей придумывает себе новое имя — Петр Руссиновский — и отвечает, что ни в каком лагере он не был, а сбежал сразу же, как попал в плен.

Сергей и его новые друзья Мотякин и Устинов, до тюрьмы партизанившие в литовских лесах, задумывают побег. Пленные работают на территории сахарного завода на разгрузке вагонов; Сергей забрасывает свёклой спрятавшихся в бурт Мотякина и Устинова, а сам прячется под вагоном, устроившись там на тормозных тросах. Обнаружив в конце рабочего дня исчезновение троих пленных, конвойные, бросившись их искать, находят Сергея: его выдаёт некстати размотавшаяся и свесившаяся из-под вагона портянка. На вопрос конвойных о ненайденных товарищах Сергей отвечает, что они уехали под вагонами. На самом же деле, в соответствии с разработанным планом, они должны попытаться ночью перелезть через забор и уйти в лес.

После неудавшегося побега Сергея переводят в Шяуляйскую тюрьму, а затем в Шяуляйский лагерь военнопленных. Идёт уже весна 1943 г. Сергей начинает обдумывать план нового побега.

Аксенов

Первые рассказы опубликовал в 1959 г. В 1960 г. в журнале "Юность" выходит повесть "Коллеги", а в 1961 году v роман "Звездный билет" о жизни современной молодежи, после публикации которого Аксенов становится одним из признанных лидеров так называемой молодежной исповедальной прозы был описан новый тип советской молодежи, впоследствии названный критиками "звездными мальчиками". Это новый романтик, жаждущий максимальной свободы, полагающий, что в поисках себя имеет право на ошибку. Три друга - Алексей Максимов, Владислав Карпов и Александр Зеленин - заканчивают Ленинградский медицинский институт. Ребята дружат с первого курса, несмотря на разницу характеров и темпераментов: Максимов - резкий, ироничный, внутренне ранимый и поэтому «закрытый», Карпов - веселый, любимец девочек, Зеленин - немного смешной, порывистый, честный и вежливый.

В ожидании распределения и неизбежного отъезда из Ленинграда они спорят о будущем, о предназначении врача. Саша Зеленин считает, что каждый из них должен продолжать дело предков во имя потомков. Он сам просит назначение в поселок Круглогорье, находящийся в двух сутках езды от Ленинграда. Алексей и Владик принимают неожиданное предложение начальника медуправления Балтийского морского пароходства, который набирает судовых врачей.

Владик Карпов давно влюблен в однокурсницу Веру. Но Вера недавно вышла замуж за доцента Веселина, и Владик старается забыть ее. В последний день перед отъездом в Круглогорье Саша Зеленин знакомится с московской студенткой Инной и влюбляется в нее. Вопреки своим ожиданиям, Максимов и Карпов не отправляются в дальнее плавание. Они поступают в распоряжение санитарно-карантинного отдела морского порта. Им предстоит проводить карантинные мероприятия на прибывающих судах. Ребята немного разочарованы рутинностью будущей работы, но добросовестно принимаются за дело. Их поселяют в общежитие карантинной службы. Максимов хочет жить интересно, все выжимать из своей молодости. Он порядочен, готов на решительные поступки, но хочет отвечать за них только перед своей совестью, а не перед фетишами. Едва прибыв в Круглогорье, Саша Зеленин оперирует раненого рабочего с лесозавода. Ему помогает молоденькая медсестра Даша Гурьянова. Даше нравится молодой доктор, да и Саша относится к ней неравнодушно, хотя его сердце принадлежит почти незнакомой Инне. Влюбленный в Дашу бывший уголовник Федор Бугров таит злобу на нового врача, который к тому же разоблачил его как симулянта, отлынивающего от работы.

Саша работает с увлечением и скоро завоевывает общее уважение. Он много оперирует, ездит по окрестным деревням, организует в больнице лабораторию и рентгенокабинет, даже лечит от алкоголизма больничного кучера. Участвует он и в общественной жизни поселка, читает лекции в клубе. Однажды ему приходится на вертолете лететь на лесную заимку, где медведь задрал лесника. Инна часто звонит Саше из Москвы. Вскоре она приезжает в Круглогорье, и они празднуют свадьбу. Саша дружит с председателем местного совета, инвалидом войны Егоровым. Они спорят о жизненных ценностях разных поколений. О своих ровесниках и друзьях Саша говорит: «А мы, городские парни, настроенные чуть иронически ко всему на свете, любители джаза, спорта, модного тряпья, мы, которые временами корчим из себя черт знает что, но не ловчим, не влезаем в доверие, не подличаем, не паразитируем и, пугаясь высоких слов, стараемся сохранить в чистоте свои души...»

У Максимова и Карпова много работы в порту. Максимову удается разоблачить махинации складских работников. Но оба друга мечтают наконец получить назначения на корабли. В свободное время они ходят в театры, на выставки и охотно выпивают в дружеских компаниях. Максимов часто бывает в публичной библиотеке. Здесь он однажды встречает Веру Веселину и наконец признается, что всегда любил ее. Вера отвечает ему взаимностью, но не может оставить мужа и работу на кафедре мединститута. Максимов скрывает свое чувство от Владика Карпова, пока тот не признается, что его любовь к Вере прошла. Любовная неопределенность разрешается, когда Максимов наконец получает назначение на судно. Перед уходом в плавание друзья решают навестить Сашу Зеленина. Саша обрадован приездом друзей. Ребята не только отдыхают в Круглогорье, но и консультируют больных.

Радость дружеской встречи обрывается трагически: уголовник Федор Бугров из мести тяжело ранит Сашу ножом. Жизнь друга висит на волоске, но Максимову и Карпову удается провести успешную операцию. У постели спасенного друга они осознают свое жизненное назначение. Они - врачи, им предстоит отбивать от людей атаки смерти. Наконец Максимов понимает Сашину правоту: чтобы не бояться смерти, надо чувствовать свою связь с прошедшим и будущим.

Вампилов

Утиная охота

По ходу пьесы автор делает психологические портретные зарисовки героев:

Виктор Зилов — Зилову около тридцати лет, он довольно высок, крепкого сложения; в его походке, жестах, манере говорить много свободы, происходящей от уверенности в своей физической полноценности. В то же время и в походке, и в жестах, и в разговоре у него сквозят некие небрежность и скука, происхождение которых невозможно определить с первого взгляда.

Галина, жена Зилова — Галине двадцать шесть. В её облике важна хрупкость, а в её поведении — изящество, которое различимо не сразу и ни в коем случае не выказывается ею нарочно. Это качество, несомненно, процветающее у неё в юности, в настоящее время сильно заглушено работой, жизнью с легкомысленным мужем, бременем несбывшихся надежд. На её лице почти постоянно выражение озабоченности и сосредоточенности (она учительница, а у учителей с тетрадями это нередко).

Ирина — студентка, новая возлюбленная Зилова, его «невеста».

Кузаков — Кузакову около тридцати. Яркой внешностью он не выделяется. Большей частью задумчив, самоуглублен. Говорит мало, умеет слушать других, одет весьма неряшливо. По этим причинам в обществе он обычно в тени, на втором плане. Переносит это обстоятельство с достоинством, но и не без некоторой досады, которую хорошо скрывает.

Саяпин — бывший одноклассник, сослуживец и друг Зилова.

Валерия, жена Саяпина — Валерии около двадцати пяти. В глаза бросается её энергичность. Её внешней привлекательности несколько противоречит резкая, почти мужская инициатива. Волосы у неё крашеные, коротко подстриженные. Одевается модно.

Кушак Вадим Андреевич, начальник Зилова и Саяпина— мужчина солидный, лет около пятидесяти. В своем учреждении, на работе он лицо довольно внушительное: строг, решителен и деловит. Вне учреждения весьма неуверен в себе, нерешителен и суетлив.

Вера — давняя любовница Зилова, работает продавщицей, около двадцати пяти лет. Она явно привлекательна, несколько грубоватая, живая, всегда «в форме»… одевается красиво и носит неизменно роскошную причёску.

Официант Дима — одноклассник Зилова и Саяпина — высокий, спортивного вида парень. Он всегда в ровном деловом настроении, бодр, уверен в себе и держится с преувеличенным достоинством, что, когда он занят своей работой, выглядит несколько смешным.

Сюжет[править | править вики-текст]

Основное действие пьесы происходит в течение одного дня в квартире Зилова. События перемежаются реминисценциями в прошлое и воображаемое будущее героя.

Дождливым утром в квартире Зилова появляется мальчик с похоронным венком «Незабвенному безвременно сгоревшему на работе Зилову Виктору Александровичу от безутешных друзей» — это шутка Саяпина и Кузакова. Зилов представляет, будто он всё-таки умер и друзья встречаются на его похоронах.

Зилов пытается дозвониться Вере, Саяпину, Кузакову, Ирине — ему нужно хоть с кем-нибудь поговорить — но всё безуспешно. Герой погружается в воспоминания.

Воспоминание первое. Зилов и Саяпин обедают в кафе «Незабудка» со своим начальником Кушаком. Благодаря ему Зилов недавно получил квартиру и собирается вечером праздновать новоселье. Появляется бывшая любовница Зилова Вера, флиртует с Кушаком и напрашивается на новоселье. Зилов вынужден пригласить её.

Вечером в новую, ещё пустую квартиру Зилова приходят Саяпин с Валерией, Кушак, Кузаков и Вера, которую Зилов представляет жене как подругу Кушака. Во время новоселья вскрывается истинное отношение героев к Зилову: Саяпин завидует ему, Кушак невольно даёт понять, что не ценит его как сотрудника. После ухода гостей Галина признается мужу, что хочет ребёнка, но Зилов реагирует холодно.

Воспоминание второе. Зилов и Саяпин на работе в Центральном бюро технической информации. Кушак требует от них срочно статью о модернизации производства, и Зилов решает вместо статьи сдать проект реконструкции фарфорового завода, лежащий в ЦБТИ уже год. В это время ему приносят письмо от отца: тот пишет, что умирает, и просит приехать. Зилов отмахивается, утверждая, что отец рассылает такие письма каждый год.

В отдел заходит Ирина — она ищет редакцию газеты, чтобы подать объявление. Зилов врёт, что редакция тут и находится, заводит с Ириной разговор и приглашает на свидание. Уже перед самым его уходом звонит Галина и просит сейчас же приехать: она узнала, что беременна. Зилов обещает приехать вечером, и Галина обижается.

Воспоминание третье. Зилов возвращается домой под утро, рассказывает жене, что его отправили в срочную командировку на фарфоровый завод, но Галина не верит: его видели накануне вечером в городе. Она говорит ему, что сделала аборт и не хочет больше никаких отношений. Зилов пытается её успокоить, просит верить ему, напоминает Галине о том вечере, когда они объяснились друг другу в любви — однако романтическая сцена оборачивается фарсом.

Воспоминание четвёртое. Кушак выясняет, что информация в статье Зилова и Саяпина не соответствует действительности: реконструкция на заводе так и не была проведена. Он требует объяснений, и Зилов по просьбе Саяпина берет вину на себя. Кушак предупреждает Зилова об увольнении.

Чуть позже Зилову приносят телеграмму: умер его отец. Он тут же собирается ехать, просит жену принести ему деньги в кафе «Незабудка»: он назначил там свидание Ирине и старается выпроводить Галину побыстрее. Однако она, беспокоясь, что он едет без необходимых вещей, приходит в кафе снова — и застает его с Ириной. Та в замешательстве: она не подозревала, что Зилов женат.

Воспоминание пятое. Галина собирается ехать отдыхать к дяде на месяц. Едва она выходит из дома, Зилов звонит Ирине и зовет её к себе. Внезапно Галина возвращается и признаётся, что уезжает не к дяде, а к другу детства, который до сих пор в неё влюблён. Зилов вскипает, пытается удержать её, но Галина выбегает из квартиры и закрывает за собой дверь. Зилов разговаривает с ней через дверь: раскаивается, просит поверить ему — он впервые искренен. Однако за дверью уже стоит Ирина.

Воспоминание шестое. Кафе «Незабудка», Зилов собирает друзей. Завтра они с Димой едут на охоту, и Зилов надеется, что ему наконец-то повезет. Когда приходят Саяпины, Кушак, Кузаков с Верой и Ирина, Зилов уже пьян. Он начинает разоблачать своих гостей, устраивает скандал. Все уходят, Зилов напоследок называет официанта лакеем, и тот бьёт его в лицо. Когда Саяпин и Кузаков возвращаются забрать товарища, он уже лежит без сознания под столом — «как труп», замечает Кузаков, и им приходит в голову разыграть его наутро.

Снова Зилову представляется сцена после собственных похорон.

Он звонит официанту и сообщает, что передумал ехать на охоту, потом обзванивает друзей и приглашает на свои поминки. Затем пишет предсмертную записку и собирается выстрелить в себя из ружья, но его останавливает телефонный звонок. В это время успевают появиться Кузаков и Саяпин. Зилов раздосадован, что ему помешали, обвиняет друзей в том, что они мечтают завладеть его квартирой, и выгоняет. Когда Кузаков пытается его успокоить — наставляет на него ружьё. После их ухода Зилов падает на кровать и какое-то время лежит неподвижно — «плачет он или смеётся, понять невозможно». Потом он звонит официанту и спокойно сообщает, что готов ехать на охоту.

История публикации[править | править вики-текст]

«Утиная охота» впервые опубликована в 1970 году в альманахе «Ангара». До этого пьесу пытался напечатать «Новый мир», но редколлегия не пришла к единому решению. Официальная причина отказа звучала так: «Новый мир» пьес не печатает.

Публикация в «Ангаре» чудом обошлась без цензуры: главный редактор Марк Сергеев «подловил» момент, когда главный цензор ушёл в отпуск, и поставил «Утиную охоту» в номер.[1]

Вскоре после публикации на Вампилова был написан донос в Иркутский обком КПСС, а затем и в ЦК КПСС: оказалось, что в Иркутске есть Бюро технической информации (такое же название в пьесе носит организация, где работают Зилов, Саяпин и Кушак), и его служащие обвинили автора в клевете.

В 1972 году, уже после смерти Вампилова, Марк Сергеев попытался издать однотомник произведений писателя. Директор Восточно-Сибирского издательства, куда была передана рукопись, соглашался печатать, но — без «Утиной охоты». Сергеев забрал рукопись и передал её в московское издательство «Искусство» — и в 1975 году сборник «Избранное» А. Вампилова вышел в свет вместе с крамольной пьесой.

Вампилов

старший сын

Холодным весенним вечером Бусыгин и Сильва, только что познакомившиеся в кафе, провожают до дома подруг, рассчитывая на продолжение отношений. Однако у самого дома девушки дают им от ворот поворот — и молодые люди, поняв, что опоздали на электричку, ищут ночлег, но — «никто не открывает. Боятся». Случайно они видят выходящего из дома Сарафанова, слышат его имя и решают воспользоваться этим: зайти в его квартиру, представившись знакомыми, и, хотя бы, погреться. Однако в разговоре с Васенькой, сыном Сарафанова, Сильва неожиданно сообщает, что Бусыгин — его брат и сын Сарафанова. Вернувшийся Сарафанов принимает эту историю за чистую монету: в 1945 году у него был роман с девушкой из Чернигова, и теперь ему хочется верить, что Володя действительно его сын.

Утром друзья пытаются бежать из гостеприимного дома, но Бусыгин чувствует себя обманщиком: «Не дай-то Бог обманывать того, кто верит каждому твоему слову» — и, когда Сарафанов вручает ему семейную реликвию — серебряную табакерку, которая всегда передавалась старшему сыну, — он решает остаться.

Так у Бусыгина появляются «отец», «брат» и «сестра», (Сарафанов воспитывает их один) и ему приходится подключиться к решению семейных проблем. Младший брат, 10-классник Васенька, влюблён в соседку — 34-летнюю Макарскую, секретаря в суде, но она смеётся над его чувствами, и Васенька хочет бежать из дома; Бусыгину удаётся уговорить его остаться. Сильва, которому Макарская понравилась, заигрывает с ней, и взбешенный Васенька поджигает дом изменницы. Макарская изумлена: она не ожидала от мальчика такого поступка и теперь готова отнестись к нему серьёзно.

Параллельно развивается и вторая любовная история: Бусыгин влюбляется в свою новообретённую «сестру», но она собирается выйти замуж за курсанта-лётчика и уехать с ним на Сахалин. Нина и Бусыгин чувствуют взаимную симпатию, и оба жалеют, что оказались «родственниками». Не выдержав, Бусыгин разоблачает себя, признаваясь при этом Сарафанову: «Откровенно говоря, я и сам уже не верю, что я вам не сын». «Что бы там ни было, а я считаю тебя своим сыном», — отвечает ему Сарафанов, и Бусыгин остаётся в их доме.

Курочкин

Наденька из Апалёва

Конец 50-х годов XX века. Северо-западная Россия. На берегу реки Итомли стоит село Апалёво. Здесь со своими 70-летними бабушкой и дедушкой живёт беспокойная брюнетка Наденька Кольцова. Ей идёт 25-й год, но женихи обходят её стороной — в детстве налетела она на стоячую косу и остался с тех пор шрам от виска до шеи. Наденька работает в колхозе киномехаником и завклубом. Все свои силы отдаёт она общественной работе, а на себя не обращает внимания. За глаза её называют халдой.

Рассказчик (автор) приезжает в Апалёво ранней весной поохотиться на глухарей. Наденька ведёт его на болото, но в последний момент спугивает глухаря:

— Пожалуйста, не сердитесь. Он пел песню любви…

В колхозе работает 30-летний шофёр Околошеев. Все зовут его просто Около. Когда-то он приехал из города, остался и теперь живёт снимая углы. Иногда он заходит и в дом Кольцовых.

Однажды в июле Наденька уронила в реку мешок с коробками киноленты. Вытаскивать собралось всё село. Полдня нырял Около и наконец вытащил все коробки до одной. После кино были танцы. Внезапно появляется новая девушка. Весь вечер Около танцует только с ней. Наденька исчезает, а потом появляется в нелепом наряде.

Кончается лето. Зинка Рябова пускает по селу слух, что Около «обстругал Надьку». Теперь кличку «халда» заменила новая — «обструганная вековуха». Наденька тяжело переживает сплетню.

В клубе идёт лекция «о любви и дружбе». После лекции муж Зинки Рябовой пытается прилюдно стыдить Наденьку. Вступается Около и выясняется, что в сарае, где Около «воспитывал замужнюю молодёжь», была не Наденька, а сама Зинка Рябова. Наденька и смеётся, и плачет — всё же «удар по комсомольской организации».

Сентябрьским утром Рассказчик покидает Апалёво. Напоследок Около откровенно высказывается о его творчестве: «Плохо вы вообще разбираетесь в жизни». Наденька провожает Рассказчика до станции и даёт ему на прощание пачку газет. В одной из них — написанная Наденькой «похвальная статейка» о Рассказчике.

Когда Рассказчик в следующий раз приезжает в Апалёво, Наденька и Около уже поженились, живут в старом доме Кольцовых и собираются строить новый.

«Молодые жили безалаберно, но весело, ели что попадает под руку, зато с аппетитом, часто ссорились, но тут же мирились.»

Наденька «вся сияла, залитая мягким, тёплым светом».

"Она была безмерно счастлива… "

Заколоченный дом

После сентябрьского Пленума ЦК КПСС 1953 года в родную деревню возвращаются Пётр Трофимов и Василий Ильич Овсов. Воодушевлённый призывом партии поднимать сельское хозяйство молодой Пётр Трофимов едет в Лукаши с искренним намерением возродить увядающий колхоз. В свою очередь, Василий Овсов, наоборот, внутренне относится ко всякого рода обещаниям и призывам весьма осторожно, поскольку хорошо помнит коллективизацию 30-х годов, а вернуться в родную деревню его вынудили обстоятельства. Пётр Трофимов вскоре становится председателем колхоза и всячески пытается уговорить Овсова занять должность какого-нибудь руководителя (бригадой или участком). Овсов, однако, не торопится и, помня события 20-летней давности, мучается раздумьями по поводу вступления в колхоз.

Художественные особенности

В своей повести писатель хотел выразить тревогу героя Овсова по поводу насильственного отлучения крестьянина от его земли. Литературная критика в целом причисляла Василия Овсова к отрицательным персонажам.

Астафьев

Пастух и пастушка

Пастораль

В центре сюжета взвод главного героя лейтенанта Бориса Костяева. Среди прочих соединений он участвует в бою против прорвавшего оборону противника. После боя взвод останавливается на хуторе в доме, где хозяйкой была девушка Люся. Утром солдат спешно направляют выбить противника из последнего опорного пункта - села неподалеку. После этого взвод возвращается в тот самый дом, где уже останавливались. Борис и Люся эту ночь провели вместе, казалось отделенные от остального мира. Утром приходит приказ ротного: на машинах догонять основные силы, ушедшие далеко за отступившим противником, и влюбленные вынуждены расстаться. В одном из боев Бориса ранило осколком в плечо, но несмотря на легкость раны, он никак не шел шел на поправку. Бориса для поправления здоровья направляют в эвакуацию, но в поезде он неожиданно умирает, скорее от съедавшей его тоски, нежели чем от ран.

В. АСТАФЬЕВ

Последний поклон

1968

Вернувшись с войны, рассказчик едет навестить свою бабушку. Он хочет встретить её первой, поэтому к дому пробирается задами. Рассказчик замечает, как обветшал дом, в котором он вырос. Крыша баньки провалилась, огороды заросли, а в доме нет даже кошки, поэтому пол по углам прогрызли мыши.

Над миром пронеслась война, появились новые государства, погибли миллионы людей, а в доме ничего не изменилось, и бабушка всё так же сидит у окна, сматывая в клубок пряжу. Она сразу узнаёт внука, а рассказчик замечает, как бабушка постарела. Налюбовавшись внуком с орденом Красной Звезды на груди, старушка говорит, что устала за свои 86 лет и скоро умрёт. Она просит внука приехать и похоронить её, когда придёт её час.

Вскоре бабушка умирает, но с уральского завода отпускают только на похороны родителей.

Я ещё не осознал тогда всю огромность потери, постигшей меня. Случись это теперь, я бы ползком добрался от Урала до Сибири, чтобы закрыть бабушке глаза, отдать ей последний поклон.

В сердце рассказчика поселяется «гнетущая, тихая, вечная» вина. Он выведывает у односельчан подробности её одинокой жизни. Рассказчик узнаёт, что в последние годы бабушка обезножила, не могла носить воду с Енисея и мыла картошку в росе; что ездила она на моленье в Киево-Печёрскую лавру.

Автор хочет знать о бабушке как можно больше, «да захлопнулась за ней дверь в немое царство». В своих рассказах он пытается поведать о ней людям, чтобы вспомнили они о своих бабушках и дедушках, и чтобы жизнь её была «беспредельна и вечна, как вечна сама человеческая доброта». «Да от лукавого эта работа», — нет у автора слов, которые передают всю любовь к бабушке и оправдывают его перед ней.

Автор знает — бабушка простила бы его, вот только нет её, и прощать некому.

Симонов

Песня

"В отчизне нашей, к счастью, есть

Немало женских душ высоких…"

К. Симонов

На Кубани стояли дождливые осенние дни. Дороги, по которым прокатилось, проехало неисчислимое количество колес, стали почти непроходимыми, машины то буксовали в грязи, то с треском подпрыгивали на кочках и колдобинах. Армия отступала, шли бои, но немецкие танковые колонны каждый день прорывались в тыл, то на одну, то на другую дорогу, и обозы, тыловые учреждения, госпитали каждый день меняли свои места, откочевывали все глубже и глубже на юг.

В пять часов вечера на передовых, у разбитого снарядом сарая, остановилась старенькая санитарная летучка – дребезжащая расшатанная машина с дырявым брезентовым верхом. Из летучки вылезла ее хозяйка – военфельдшер Маруся, которую, впрочем, никто в дивизии по имени не называл, а все звали Малышкой, потому, должно быть, что она и в самом деле была настоящая малышка – семнадцатилетняя курносая девчонка с тонким, детским голосом и руками и ногами такими маленькими, что, казалось, на них во всей армии не подберешь подходящей пары перчаток или сапог.

Малышка соскочила с машины и, как всегда торопливо и отчетливо, стараясь придать своему хорошенькому лицу строгое выражение, спросила:

– Ну, где раненые?

Санитар, отодвинув разбитую створку двери, повел Малышку внутрь сарая. Там, на грязной соломе, лежали семь тяжелораненых. Малышка вошла, посмотрела, сказала: «Ну, вот, сейчас я вас отвезу», – и потом еще что-то ласковое, что она всегда говорила раненым, а в это время ее привычный взгляд незаметно скользил с одного раненого на другого. Лица у всех были бледные, солома местами промокла от крови. Трое лежали с перебитыми ногами, трое были ранены в живот и в грудь, один в голову.

Малышка физически, всем телом вспомнила ту дорогу, которую она только сейчас проделала из медсанбата, – двадцать километров страшных рытвин и ухабов, – и представила себе опять эти толчки и падения уже не на своем теле, а вот на этих кровоточащих, израненных телах, лежавших перед ней на земле. При этой мысли она даже поморщилась, словно от боли, но сейчас же вспомнила свои обязанности, как она их понимала, и на ее лицо вернулась обычная добрая улыбка, с которой она вот уже полгода вытаскивала из огня раненых, перевязывала их, увозила в тыл.

Сначала они с санитаром перенесли тех, кто был ранен в ноги, – их положили в кузов впереди, ближе к кабине. Потом перетащили еще троих. Теперь в летучке уже не оставалось места, и седьмого некуда было положить. Он полусидел у стенки сарая и то открывал глаза, то снова закрывал их, словно впадая в забытье. Малышка в последний раз вошла в сарай. Этого седьмого раненого приходилось оставить до следующей летучки. Но, когда она вошла и сделала шаг к нему, с тем чтобы сказать ему об этом, он, видимо, понял это так, как будто его сейчас тоже возьмут, и неуловимым движением, пытаясь приподняться, потянулся навстречу. Малышка встретила его взгляд – мучительный, терпеливый, такой ожидающий, что, несмотря ни на что, казалось невозможным оставить его здесь.

– Вы можете сидеть в кабине, а? – спросила она. – Сидя ехать можете? – Могу, – сказал раненый и снова закрыл глаза.

Малышка вдвоем с санитаром вывела его из сарая, просунув свою голову ему под мышку, дотащила его до машины и усадила в кабине на свое место.

– А вы, товарищ военфельдшер? – спросил шофер.

И раненый, почувствовав в этих словах шофера упрек себе, тоже тихо спросил:

– А вы где?

– А я на крыле, – сказала Малышка весело.

– Свалитесь, – угрюмо заметил шофер.

– Не свалюсь, – ответила Малышка и в доказательство этого, немедленно захлопнув за раненым дверцу, легла на крыло, вытянув ноги на подножку и крепко схватившись одной рукой за кабину, а другой за край крыла.

– Товарищ военфельдшер... – начал снова шофер.

Но Малышка крикнула, чтобы он ехал, тем строгим, не допускающим возражений голосом, который появлялся у нее тогда, когда дело касалось раненых и когда не понимали, что она, Малышка, лучше кого бы то ни было знает, что нужно делать для того, чтобы раненым было лучше.

Летучка тронулась. Сегодня с полудня дождь перестал, и дороги с чуть подсохшей грязью были особенно скользкие. На рытвинах летучка, как утка, переваливалась с боку на бок, вылетала из колеи и подпрыгивала с треском, который болью отдавался в ушах Малышки. Она чувствовала, как в этот момент в кузове раненых приподнимало и ударяло о дно машины. Два или три раза она сама чуть не свалилась на ухабах, но, уцепившись за крыло и все-таки удержавшись, сама себе улыбалась той улыбкой, которая у нее всегда появлялась после пережитой опасности.

К хуторку, где располагался санбат, подъехали уже перед самой темнотой. Малышка, соскочив с крыла, подбежала к знакомой хате, но около хаты, к ее удивлению, не было ни одной машины, не было заметно обычной суеты. Она вошла в хату: там было пусто. В следующей было тоже пусто. Только хозяйка безучастно стояла у кровати, перевертывая то на одну, то на другую сторону промокший от крови тюфяк.

– Уехали? – спросила Малышка.

– Да, – сказала хозяйка. – Вот уже час, как уехали. Сообщение какое-то к ним пришло: они все сложили быстро и уехали.

Малышка вернулась к своей летучке и, откинув брезент, заглянула внутрь кузова. – Что, выгружаемся, сестрица? – спросил усатый казак, раненный в голову и в лицо и перевязанный так, что из-под бинтов торчали только одни его лохматые седые усы.

– Нет, милый, – ответила Малышка. – Нет, пока не выгружаемся. Уехал отсюда медсанбат. Мы прямо в госпиталь поедем.

– А далеко это, сестрица? – спросил раненный в живот, лежавший навзничь, и застонал.

– А ты зря языком не болтай, – сердито сказал ему усатый. – Сколько будет, столько и поедем.

И Малышка поняла, что усатый рассердился не на вопрос «далеко ли», а на то, что раненый стонет при ней, при Малышке. У нее дрожали руки не от холода, а от усталости, от того, что всю дорогу приходилось так крепко цепляться за крыло, чтобы не упасть.

– Замерзли, сестрица? – спросил усатый.

– Нет, – сказала Малышка.

– А то мы потеснимся, садитесь к нам в кузов.

– Нет, – сказала Малышка. – Я ничего... Поедем поскорей.

Она снова легла на крыло, и машина двинулась. Было уже совсем темно. До госпиталя осталось еще двадцать километров. Дорога становилась все хуже и хуже. Где-то далеко слева виднелись вспышки орудийных выстрелов. Мотор два раза глох, шофер вылезал и, чертыхаясь, возился – карбюратором. Малышка не слезала с крыла во время остановок: ей казалось, что вот так, как сейчас, она продержится, а если слезет, то ее онемевшие пальцы не смогут снова ухватиться за крыло. По ее расчетам, машина уже проехала километров пятнадцать, когда начался дождь. Ветер бил навстречу, и дождь валил сплошной косой стеной, заливая лицо и глаза. Крыло стало скользким, и ей много раз казалось, что вот-вот она свалится.

Наконец они добрались до села. Когда шофер выключил мотор. Малышке почудилось что-то недоброе в той тишине, которая стояла в селе. Она соскочила с машины и, по колено проваливаясь в грязь, побежала к дому, где она как-то была у начальника госпиталя. Около дома стояла доверху груженная полуторка, у которой возились двое красноармейцев, пытаясь еще что-то втиснуть в кузов.

– Здесь госпиталь? – спросила Малышка.

– Был здесь, – сказал красноармеец. – Уехал два часа назад. Вот последние медикаменты грузим.

– И никого, кроме вас, нет? – спросила Малышка.

– Никого.

– А куда уехали?

Красноармеец назвал село, отстоящее на сорок километров отсюда.

– Никого тут? Ни врача ни одного, никого? – еще раз спросила Малышка.

– Нет. Вот нас задержали тут, чтобы направляли мы, кто будет приезжать.

Малышка побрела к летучке. Пять минут назад ей казалось, что вот-вот сейчас все это кончится, сейчас они приедут. Еще вот пригорок, еще поворот, еще несколько домов – и раненые будут уже в госпитале. А теперь еще сорок километров, – еще столько же, сколько они проехали. Она подошла к летучке, посветила внутрь фонариком и произнесла:

– Товарищи...

– Что, сестрица? – сказал старый казак тоном, в котором чувствовалось, что он понимает, что придется ехать дальше.

– Уехал госпиталь, – сказала Малышка упавшим голосом. – Еще сорок километров до него ехать. Ну, как вы? Ничего вам, а? Потерпите?

В ответ послышался стон. Теперь застонали сразу двое. На этот раз усатый не прикрикнул на них. Видимо, он почувствовал, что стонут оттого, что нет уже больше сил человеческих.

– Дотерпим, – сказал он. – Дотерпим. Ты откуда сама-то, дочка?

– Из-под Каменской, – сказала Малышка.

– Значит, песни казачьи знаешь?

– Знаю, – сказала Малышка, удивленная этим вопросом, который, казалось ей, не имел никакого отношения к тому, дотерпят они или не дотерпят.

– «Скакал казак через долину, через манджурские края...» знаешь песню? – спросил усатый.

– Знаю.

– Ну вот, ты вези нас, а мы ее петь будем, пока не довезешь. Чтобы стонов этих самых не слыхать было, песни играть будем. Поняла? А ты нам тоже подпевай.

– Хорошо, – сказала девушка.

Она легла на крыло, машина тронулась, и сквозь всплески воды и грязи и гудение мотора она услышала, как в кузове сначала один, потом два, потом три голоса затянули песню:

Скакал казак через долину.

Через манджурские края.

Скакал он, всадник одинокий.

Блестит колечко на руке...

Дорога становилась просто страшной. Машина подпрыгивала на каждом шагу. Казалось, что вот-вот она сейчас перевернется в какую-нибудь яму. Дождь превратился в ливень, перед фарами летела сплошная стена воды. Но в кузове продолжали петь:

Она дарила, говорила,

Что через год буду твоя.

…Вот год прошел. Казак стрелою

В село родное поскакал...

Незаметно для себя она начала подпевать. И когда она запела тоже, то почувствовала, что, наверное, им в кузове в самом деле легче оттого, что они поют, и, наверное, если кто-нибудь и стонет, то другие не слышат.

Через десять километров машина стала. Шофер снова «чал прочищать карбюратор. Малышка слезла с крыла и заглянула в кузов. Теперь, когда мотор не шумел, песня казалась особенно громкой и сильной. Ее выводили во весь голос, старательно, – так, словно ничего другого, кроме песни, не было в эту минуту на свете.

Навстречу шла ему старушка

И стала речи говорить...

– заводил усатый хриплым и сильным голосом.

– Тебе казачка изменила,

Другому счастье отдала...

– подтягивали все остальные.

Малышка снова засветила свой фонарик. Луч света скользнул по лицам певших. У одного стояли в глазах слезы.

– Загаси, чего на нас смотреть, – сказал усатый. – Давай лучше подтягивай.

Заглушая стоны, песня звучала все сильнее и сильнее, покрывая шум барабанившего по мокрому брезенту дождя.

– Поехали! – крикнул шофер. Машина тронулась.

Глубокой ночью, когда на окраине станицы санитары вместе с Малышкой подошли к летучке, чтобы наконец выгрузить раненых, из кузова все еще лилась песня... Ее затягивали снова и снова. Голоса стали тише, двое или трое совсем молчали, должно быть, потеряв сознание, но остальные пели:

Напрасно ты, казак, стремишься,

Напрасно мучаешь коня.

Казак свернул коня налево.

Во чисто поле поскакал...

– До свидания, сестрица, – сказал усатый, когда его осторожно клали на носилки. – Значит, под Каменской живешь? После войны приеду сына за тебя сватать.

Он был весь мокрый, даже усы, намоченные дождем, по-запорожски обвисли вниз. Но в последний момент Малышке показалось, что его забинтованное лицо улыбнулось озорной, почти мальчишеской улыбкой.

Она заснула не раздеваясь в приемном покое, присев на корточках на полу у печки. Ей снилось, что по долине скачет казак, а она едет в своей летучке и никак не может догнать его, а летучка подпрыгивает, и Малышка вздрагивала во сне.

– Замучилась, бедная, – сказал проходивший врач. Вдвоем с санитаром они стащили с нее промокшие сапоги и, положив под нее одну шинель, накрыли ее другой.

А шофер, который был настоящим шофером, и, уже приехав, все-таки не мог успокоиться, не узнав, что такое с проклятым карбюратором, сидел в хате вместе с шоферами, исправлял карбюратор и говорил:

– Восемьдесят километров проехали. Ну, Малышка, ясно, – она и черта заставит ехать, если для раненых нужно, – одним словом, – сестра милосердия.