2.3. Замещение утраченного объекта.

Мы можем выделить три формы интроекции объектов любви в младенчестве и проследить их развитие в дальнейшей жизни. Самая известная нам – это та, что обеспечивает формирование инстанций «Я» и «Оно». Значимые фигуры детства являются основой для формирования у младенца как позитивных, так и негативных интроектов. Таким образом, наряду с процессами идентификации, возникают формы, матрицы упомянутых инстанций. При этом соответствующая форма может быть интроецирована и в том случае, когда реальная утрата объекта не может быть принята «Я». «Я» пытается заместить утраченный объект, создавая его образ (imago). Нарциссическая боль, сопутствующая утрате, успешно отрицается. Это отчетливо видно в ситуации переживания горя в связи с утратой близких. Психическая энергия забирается из внешнего утраченного объекта и переадресуется интроекту путем замещения или даже наложения. Из этого следует, что в случае, когда основной объект был утрачен в первые два года жизни, сильное регрессивное нарциссическое или оральное желание «ухватить, удержать объект» может быть сбалансировано уже во взрослой жизни с помощью «замещающей интроекции».

Порой этот процесс приводит к очевидной стабилизации Self и «Я» и может сочетаться с ростом доверия к собственному окружению и обретением уверенности в себе, что прослеживается в целом ряде клинических сюжетов. Открытие такого эффекта применения символдрамы стало одним из самых больших сюрпризов в процессе развития данного метода. Kraft (1982), Lang (1982) & Watcher (1982) сообщают о сходных клинических наблюдениях.

ПРИМЕР

Пациент 45 лет, продавец, с преимущественно шизоидным, невротическим типом развития личности. Период раннего детства проговаривался на довольно позднем этапе терапии. В детстве он воспринимал свою мать как «отсутствующую», «исчезающую», и горничная, уделявшая ему определенное внимание, сыграла для него роль «второй матери». Когда ему было 5 лет, она покинула их дом, и он пережил ее отъезд как тяжелую утрату. При обращении к образу матери пациент спонтанно визуализирует «толстую негритянскую мамочку».

«Это чувство безопасности с архаической матерью успокаивало меня и компенсировало недостаток внимания и отсутствие взаимности в моей любви к горничной, которые я ощущал, когда был ребенком. Негритянская мама ласкала, убаюкивала, успокаивала меня, сдерживала мои проявления ярости и агрессии, которые я чувствовал в себе из-за недостатка взаимности с ее стороны. Раны заживали вновь после обращения к образу «негритянской мамы». Порой меня наказывали. И как только я представлял себе мою негритянскую мать, которая никогда бы не наказала меня за такие проступки, которая бы утешила меня, обняла и успокоила, – какая она хорошая, эта негритянская, архаическая мама! Кроме того, она играла со мной и всегда была рядом. Как я помню, у меня были разные игрушки, но мне было важнее поиграть с кем-то, ведь я часто оставался один и сильно скучал. Итак, я изменил свою личность согласно этому настрою и создал «позитивную замещающую мать», которая основывалась на образе негритянской матери. Я могу еще раз подтвердить то, что способность толстой негритянской матери отдавать мне столько преданности была для меня громадным опытом, конкретным, реальным опытом. Невероятно, но фигура, созданная фантазией, удовлетворила мою душу, компенсировала нечто недостающее. Я, видимо, еще должен хорошо проработать и прожить произошедшее, так как для меня это было громадным обогащением. Я чувствую себя спокойным и сбалансированным, внутренне примиренным с собой, умиротворенным, как ребенок, который испытывает жизненную, экзистенциальную необходимость в одобрении».