Обсуждение лекции 7 - 9

— Как-то вы легко разделались с требованием жить в равновесии с природой. Считаете ли вы нормальным, что человек, вместо того чтобы следовать законам природы, навязывает ей свою волю?

— Я думаю, что риторика такого рода подменяет реальные проблемы мнимыми. Человек не может не только сам жить по законам природы, но и допустить, чтобы природа, коль скоро она сделалась средой его жизнедеятельности, продолжала жить исключительно по своим собственным законам. Ибо в последнем случае человеку, культуре места в ней не останется. Приведу пару наглядных примеров.

Когда экологические ниши плотно заселены, в биоценозе включаются обычные колебательные контуры: расплодившиеся хищники снижают популяцию травоядных, расплодившиеся травоядные губят лес и т.д. Опытный эколог знает, что для дикой природы такие циклы нормальны, однако бьет тревогу, ибо обществу эти природные колебания грозят серьезными неприятностями. Людям приходится регулировать наполнение экологических ниш таким образом, чтобы оно было оптимально, но не для природы вообще, а для "очеловеченной" природы совместимой со стабильным существованием общества. Иначе мы сами обречены на "одичание", на то, чтобы расстаться с культурным бытием, выработанными ценностями, нормами, технологиями жизнедеятельности, и уж это самой природе менее всего сулило бы добра. В предыдущих лекциях я старался показать, что удаление человека от природы составляет важное историческое условие, позволяющее сохранить обе стороны этого противоречивого единства.

Или вот пример из иной области. С возрастом многие обнаруживают странное обстоятельство: вкусная еда и вообще многое из того чего привычно хочется, как правило вредно для здоровья, врачи советуют следить за диетой, сознательно нормировать активность. Но отчего же людей так обманывает собственный организм, почему чувственные приоритеты не отличают полезное от вредного? Это результат неверного воспитания, цивилизационное искажение естественных инстинктов?

Оказывается, здесь присутствует и более глубокий конфликт. Наши естественные потребности представляют в организме интересы биологической популяции, а последние состоят вовсе не в том, чтобы особь жила долго. Как я уже упоминал, природе выгодна быстрая смена поколении с жестким естественным отбором, л значит, она заинтересована в том, чтобы каждый индивид скорее достигал детородного периода, интенсивно проживал этот период, наплодив побольше потомства, после чего его жизнь более не имеет биологического оправдания ("природе не нужны старики"). Этим задачам и подчинено естественное предпочтение мясной, жирной пищи, а также все прочее, что способствует ускоренному расходованию жизненных сил.

Увеличение продолжительности жизни, ограничение естественного отбора суть сугубо культурные, "противоестественные" ценности, с ориентацией на которые общество использует массу искусственных средств, включая рационирование питания посредством религиозно-культовых, научно-медицинских регламентаций.

Я хочу сказать, что противоречия между культурой и природой проникают даже "внутрь" индивида, и при внимательном анализе вы заметите их на каждом шагу. Люди вынуждены вмешиваться в естественные процессы, искусственно устанавливая такое равновесие и во внешней, и во внутренней природе, которое соответствовало бы социальным интересам. С развитием общества изменялось соотношение стихийных и целенаправленно регулируемых процессов, а издержки "субъективного" характера (эволюционные кризисы) возникали тогда, когда нарушалось внутреннее равновесие социально-культурной системы: управленческие притязания превышали прогностические способности, инструментальный интеллект недостаточно сдерживался интеллектом гуманитарным. Короче, мы опять упираемся в закон эволюционных корреляций, который касается равновесия не между природой и обществом (это — миф!), но между взаимодополнительными факторами социального бытия.

Кстати, я не могу считать лозунг следования законам природы содержательным и по чисто теоретическим соображениям, так как сами законы природы неоднозначны и внутренне противоречивы. Именно напряжение внутренних противоречий создает потенциал конкуренции управлений, отбора, самоорганизации, эволюционной непредсказуемости...

— Вы представляете гуманизм как признание верховенства человека и над природой, и над Богом, полагая такую идеологию вершиной мудрости и морали. Но не она ли ответственна за те безобразия, какие человек успел натворить в этом мире?..

— Я никогда не представлял гуманизм как вершину. Напротив, мне доводилось выступать с критикой подобных притязаний со стороны современных гуманистов и в отношении прошлого, и в отношении будущего. Действительно, лозунг

Р.Декарта "стать хозяином и властителем природы" стал знаменем для очередного всплеска экологической агрессии, а идея всечеловеческого единства часто служила обоснованию европейской "цивилизаторской" миссии, в которой рука об руку шли "поп и палач". Да и будущее грозит этой идеологии очень серьезными испытаниями, о чем мы еще поговорим.

Гуманизм живет и развивается в конкуренции с альтернативными ему идеологиями: фидеизмом (человек вторичен, подчинен и подотчетен высшей воле), натурализмом (человек есть равноправная частица природы, "вещь среди вещей"), национализмом, расизмом, классовым подходом (ценность и права человека определяются его этнической принадлежностью, местом в системе производства), технократизмом (человек — слабейшее звено технологической цепи)... Многообразием идеологий и достигается богатство интеллектуальной жизни, в диалоге, а то и в противоборстве между ними происходят пересечения, компромиссы, заимствования, иногда химерические спайки. И если я отдаю предпочтение гуманизму, то не потому, что он во всем выше прочих идеологий (если, конечно, вкладывать в это слово определенное содержание, а не обозначать им все, что кому симпатично), а потому, что считаю данное мировоззрение сегодня самым надежным ориентиром.

— В первой лекции вы пожурили евроцентризм, а в конце концов отдали безусловный приоритет сугубо западным ценностям рационалистического просвещения, либерализма, демократии. Выходит, змея поймала-таки себя за хвост!

Все это не извечные западные ценности, но специфические ценности Нового времени, имеющие исторические предпосылки в различных культурах. Трудно отрицать, что за последние четыре столетия ось мирового развития сместилась к Западу. В Европе и ее производных происходили события, рождались идеи наиболее существенные по масштабу влияния на ход мировых процессов; причем направленность этих процессов в общем отвечала критериям прогрессивного развития в единстве его позитивных и негативных измерений. В частности же идеологический комплекс, включающий демократию, индивидуализм, гуманизм, действительно продуктивнее всех известных прежде идеологий с точки зрения того, насколько та или иная из них способна стимулировать рост социального (функционального), культурного, личностного разнообразия. Если в признании данного обстоятельства присутствуют элементы евроцентризма, то могу только добавить что они построены на междисциплинарных научных обобщениях.

— Однако с идеей разнообразия все время ощущается какая-то непоследовательность. Для сохранения разнообразия следует заботиться о сохранности этнических, национальных, религиозных культур, т.е. встать на позиции почвенничества. Но прежде вы доказывали прямо противоположное: традиционные культуры не отвечают современным потребностям выживания. Так что же — надо наращивать культурное разнообразие или унифицировать ценности согласно требованиям науки?

И вообще непонятно, разум ограничивает или наращивает разнообразие. Если действовать "по науке", то теряется пространство выбора, творчества — ведь разум должен привести к единственно верному решению. Вы сделали хитрый ход, "освободив" науку от истины. Но тогда, напротив, и наука, и построенные на ней ценности становятся необязательными: каждый, критически осваивая действительность, придет к собственным максимам, и наступит хаос. Люди ведь и воюют между собой тысячи лет потому, что не умеют отвлечься от различий и увидеть то, что нас всех сближает...

— Прежде всего я категорически не согласен, будто люди воюют потому, что различны между собой (и не умеют от этого отвлечься) — скорее, напротив, оттого, что удручающе друг на друга похожи. Одинаковые потребности, амбиции, механизмы группового и индивидуального самоутверждения... Опыт показывает, что, как приспичит драться, повод найти недолго. Нет рядом людей с иным цветом кожи, волос, формой носа, одеждой, языком, религией — идут город на город, деревня на деревню, улица на улицу. Неоантропы не прекратили воевать, когда неандертальцев и след простыл, крестоносцы, идя спасать Гроб Господен от неверных, по пути охотно разоряли христианские города. В разгар югославской войны я спросил серба, как он отличает босняка (мусульманина), у которого тот же язык, та же славянская внешность. Он ответил: "По выражению лица" (!) А в "Тупейном художнике" Н.С.Лескова есть такая сцена. Пьяный рязанский палач на площади Тамбова насмерть забивает плетью местных ослушников и орет: "Еще давайте, всех тамбовских убью!..".

Далее, я говорил, что традиционные национальные и религиозные культуры не могут сохраниться в неизменном виде, потому что все они формировались в условиях, когда инструментальные возможности человека были несопоставимы с нынешними. Соответственно этим условиям они строили (и исторически перестраивали) отношения с природным и социальным миром, ценностно-нормативные комплексы.

Специальные исследования показывают, что "на Земле не существовало (за некоторым исключением) народов, у которых было бы развито экологическое мышление, отвечающее современным требованиям"⁴¹. Один из авторов цитированной статьи (С.А.Пегов) указал в последующем на факт, который может служить несколько специфической, но наглядной иллюстрацией корреляционного закона. Горные кхмеры, палеолитические охотники и собиратели, овладев во время вьетнамской войны огнестрельным оружием, быстро уничтожили охотничьи виды и, спустившись на равнину, стали сами вымирать от непривычных болезней.

Еще важнее то, что почти все культуры были в большей или меньшей степени ориентированы на периодические силовые конфликты и нуждались в потенциальном противостоянии для воспроизводства своей духовной идентичности. Фигуры героя, богатыря, воителя, стилизованные национальными писателями XIX века в "защитников отечества", относятся к числу стержневых образов едва ли не каждой традиционной культуры. Память о звенящих мечах и победных литаврах актуализуется в критические моменты, подсказывая испытанные способы решения проблем.

В процессе глобализации социального бытия человечество не может позволить себе такую роскошь — сохранять в комплексе освященные традицией ценности и нормы. Вы не сохраните оригинальную цельность, скажем, культуры апачей, лишив их возможности время от времени выходить на тропу войны. Жизнь заставляет тщательно отбирать ценные элементы, высвобождая их из прежнего контекста (эмоционально болезненная и информационно обедняющая операция!), включая их в новые мировоззренческие системы, нацеленные на то, чтобы объединять людей, не противополагая их друг другу.

Как же тогда быть с разнообразием? Увеличивается или уменьшается оно с развитием вообще и с развитием интеллекта в частности?

Противоречие, на которое вы справедливо обратили внимание, вызывало массу дискуссий между философами, логиками, социологами со времен античности. Снять же его удалось нашему соотечественнику, специалисту по теории систем Е.А.Седову. Много лет изучая закон необходимого разнообразия и связанные с ним парадоксы, ученый обнаружил еще одну, дополнительную закономерность: рост разнообразия на высших организационных уровнях обеспечивается ограничением разнообразия на предыдущих уровнях.

Закон Седова (или закон иерархических компенсаций) можно иллюстрировать примерами из физики и космологии, биологии, лингвистики, социологии, психологии. Так, усложнение организмов на надклеточном уровне компенсируется упрощением на субклеточном и молекулярном уровнях; чтобы обеспечить огромное разнообразие осмысленных высказываний, язык должен ограничить допустимую сочетаемость слов, морфем, фонем, звуков, букв; разнообразие дорожного движения требует следования установленным правилам и т.д. и т.п. В бесчисленных примерах подобного рода стоит снять ограничения — и наступит хаос, деградация системы, Вавилонское столпотворение: мы перестанем понимать друг друга, не сможем ездить по городу... Между прочим, давно замечено, что такова же внутренняя логика морали, права, прочих социальных норм. Еще раз обращусь к авторитету Ф.Хайека: "Как раз потому, что эти (социальные.— А.Н.) правила сужают выбор средств, которые каждый индивид вправе использовать для осуществления своих намерений, они необычайно расширяют выбор целей, успеха в достижении которых каждый волен добиваться"⁴².

Таков же механизм зависимости между интеллектом и социальными нормами. Развитый ум обеспечивает фундаментальные "максимы" (а может быть, лучше сказать — "минимы") мышления и поведения, делает их психологически послепроизвольными и логически надежно доказуемыми. Пространство же морального выбора, да и правотворчества, расширяется, ибо с усложнением общества, ростом технологических возможностей более трудными, беспрецедентными становятся проблемы...

Закон Седова помогает разобраться и с перспективой межкультурных отношений. Разнообразие укладов, способов и форм социального бытия, стилей мышления может расти постольку, поскольку все сообщества примут "минимы", регламентирующие нормы отношений, разрешения противоречий и т.д. Я думаю, это именно то, что в знаменитом Манифесте Б.Рассела и А.Эйнштейна названо общечеловеческими ценностями.

Некоторые футурологи полагают, что с интенсификацией глобальных информационных связей объединения людей будут все меньше строиться по национальной, классовой, государственной, даже территориальной принадлежности, а все больше — по общности интересов, увлечений, склонностей и прочим пока еще вторичным признакам; так что на смену национально-государственной организации человечества придет "сетевая". Этот прогноз единственно реалистичен в том случае, если общество станет развиваться по "сценарию выживания". Подчеркну, что социальные противоречия при этом не исчезают, вопреки надеждам утопистов, а умножаются, за счет чего и становятся менее острыми. Такова и общая историческая тенденция: с ростом числа человеческих идентификаций растет вероятность того, что разделяющие нас противоречия смягчаются наличием общей принадлежности (племя, раса, класс, сословие, религия, политические, экологические взгляды и т.д.).

Таким образом, моральные "минимы" — не путь к уподоблению людей, а механизм роста духовного разнообразия.

— Но ведь это — все те же заповеди классических религий. Что здесь принципиально нового?

— Новое то, что нравственные нормы становятся апостериорными, аналитически верифицируемыми, неавторитарными, а потому потенциально свободными от двойного стандарта ("внешняя" и "внутренняя" мораль). Кроме того, возможность критической оценки адаптирует императивное мышление к динамичному миру. Вообще я думаю, что отношение между критической моралью и культовой протоморалью логически воспроизводит отношение последней к животным инстинктам: пройдя фазу отбора, на новом уровне сохраняются лишь некоторые инвариантные программы. Сравните популяциоцентрический инстинкт и заповедь "Не убий"...

— В вашей версии абсолюты перестают быть таковыми, а это — conditio sine qua поп всякой морали. Если заповедь "Не убий" аналитически расчленить, сделать предметом прагматического обсуждения, то выяснится, что подчас убить выгоднее. И "благоговение перед жизнью" превратится в дело вкуса.

_ Каждый человек вынужден либо сам интерпретировать заповеди, либо делегировать эту миссию авторитетной инстанции, которая и станет ему указывать, кого, когда и за что не надо, а кого надо убивать. Простите, что приходится это повторить.

По большому счету, мораль не терпит абсолютов. Перестав быть конкретной, она, как, впрочем, и право, и знание, становится бессмысленной и вредной. Это касается даже самых бесспорных вроде бы заповедей типа "Не убий". В сложной многомерной жизни возникают ситуации, когда это может значить: "не защитись от убийцы", "не помешай убить", "не облегчи страданий обреченного". Сколько споров сейчас об эвтаназии _ праве пациента требовать от врача легкой быстрой смерти, если тот не в силах облегчить страданий умирающего, и праве врача эту просьбу удовлетворить...

Исследователи этических парадоксов часто ссылаются на рассказ чешского писателя Яна Дрды. Когда приходит известие об убийстве патриотами нацистского палача Гейндриха, старый учитель, фанатично исповедовавший моральные максимы, заявляет: "Дети! Вы должны знать: с точки зрения высшего принципа нравственности — убийство тирана не преступление".

Перенесем заповедь "Не убий" за пределы человеческого мира — и совсем войдем в ступор. Ну, ладно, станем мы все вегетарианцами (хотя сам Бог создал наш организм всеядным). Так ведь и растения, которые мы едим, и сорняки, которые выпалываем,— живые. И болезнетворные микробы, и вирусы... Прекрасная заповедь, доведенная до абсолюта, вырождается в свою противоположность, в отрицание жизни.

Кстати, лозунг "благоговение перед жизнью" А.Швейцер заимствовал у Ф.Ницше, которым в молодости увлекался. В оригинальной версии он означал, что в обществе все должно быть естественно, как в жизни. Война вечна и нравственна, социальный мир — патологическое состояние; сильный прав, а слабый обречен пасть жертвой естественного отбора; социальные законы, противоречащие законам природы, аморальны и прочее. Швейцер переосмыслил тезис, придал ему противоположное значение. А потом, как водится, он стал достоянием фарисеев. В статье видного специалиста по биоэтике я прочел, что убивать тараканов, крыс и т.д. безнравственно, но надо создать такой "химизм среды", чтобы лишить их возможности существования. Это ли не фарисейство: раздавить таракана безнравственно, а хлорофосом потравить — вроде бы ничего...

Чем сложнее условия жизни и чем более субъект развит интеллектуально, тем менее его способны удовлетворить жесткие мыслительные схемы. Раз и навсегда заданные алгоритмы в виде заповедей, пословиц, поговорок на все случаи жизни — удел патриархального, авторитарно ориентированного ума. Сложные же нравственные коллизии требуют конкретного творческого мышления с гибкими обратными связями, отработанной рефлексией. В этом смысл прозорливого сократовского замечания: мудрому не нужен закон — у него есть разум...

— Разум, не опирающийся на абсолютное знание и в принципе не способный "просчитать" все последствия своего решения, уже поэтому не может быть абсолютно нравственным. А значит, он вынужден опираться на априорный закон.

— Если только вы не встанете на однозначно мистическую позицию, то должны признать, что культовые "априорные" законы тоже рождены человеческим разумом и обобщают ограниченный социальный опыт. Но в ваших словах выражен реальный парадокс. Абсолютная мораль может строиться только на абсолютном знании и повлечь за собой... абсолютную бездеятельность. Примерно так представлял себе Божество Б.Спиноза. В отношении же активного субъекта надо примириться с тем, что мораль никогда не была и не будет абсолют-

ной, и говорить, возможно, о "мере моральности", меняющей "я в сложной связи с "мерой разумности".

— И тем не менее человеческий разум не может заменить божественный закон (как бы вы ни трактовали его происхождение), хотя бы потому, что ненадежен, подвержен "сбоям". Представьте субъекта у атомной кнопки, не признающего высших авторитетов, если он сойдет с ума...

— Авторитарное мышление не менее подвержено "сбоям". В политической жизни идолопоклонство сопряжено с массовыми истериями, массовым насилием. Такими фактами кишит история и классических религий, и квазирелигий нашего столетия.

Даже в обыденной преступности роль религии неоднозначна. Еще в начале века известный психиатр П.Б.Ганнушкин опубликовал статью с характерным названием: "Сладострастие, жестокость и религия", где собраны данные по различным странам о тесной связи этих феноменов. Так, исследование сотен убийц в Италии не обнаружило среди них ни одного неверующего. Приведены статистические доказательства того, что в городах с наиболее религиозным населением самый высокий процент убийств.

А что касается "атомной кнопки", так о том ведь и идет речь: чем более могущественна технология, тем надежнее должны быть и технологические, и психологические механизмы "дуракоустойчивости" (fool proof). К.Лоренц привел наглядный пример: психологически убить ближнего холодным оружием легче, нежели задушить голыми руками, еще легче — застрелить, еще легче — сбросить бомбу и т.д.; значит, и сдерживающие механизмы должны быть сильнее у того, кто распоряжается мощным оружием.

— Вы настойчиво упираете на то, что религия делит мир на верных и неверных. Но, например, буддизм вообще не содержит поляризации добра и зла. Да и христианство не так фатально дихотомично. Вы же упоминали об Августине, Лас Касасе, Толстом. Да и само гуманистическое мировоззрение выпестовано в рамках христианства. Противопоставлять гуманизм фидеизму неверно как исторически, так и логически...

— Э.Фромм провел специальное религиоведческое исследование: насколько соотносимы религиозные мировоззрения с гуманистическим. Он чуть ли не во всех мировых религиях обнаружил гуманистические элементы. В качестве наиболее яркого примера Фромм привел ранний буддизм. Меня лично тронула такая притча. Человек, замерзая в храме, развел 1 остер из деревянной статуи Будды, чтобы согреться. Хранитель святыни возмутился и обрушился на святотатца с упреками. Будда же счел виновным жреца и наказал его "лишением обеих бровей", ибо нельзя приносить человеческое удобство в жертву идолу. Трудно даже вообразить что-то подобное в системе христианства, ислама, иудаизма или коммунизма.

Кажется, о такой человечной религии можно только мечтать, и ее очевидный пацифизм дает повод буддистским идеологам заявлять, что только всеобщее принятие этой религии стало бы эффективной альтернативой войне. Но вот что пишет по этому поводу независимый специалист: "Проблемы войны и мира в буддийском мировоззрении оказываются на различных полюсах логических умозаключений... В этом плане идеология буддизма ничем не отличается от исламской идеологии, разделяющей весь мир на правоверных (область мира) и неверных (область войны)". Соответственно, среди канонизированных буддизмом правителей некоторые, типа Чингиз-хана, прославились крайней жестокостью. Согласно учению, "правитель обязан распространять дхарму на соседние страны, т.е. завоевательные походы — его долг", а в истории буддизма "зафиксировано множество случаев, когда агрессия оправдывалась религиозными целями"⁴³. А вот выдержка из статьи аналитика, оценивающего состояние дел в мировоззренчески близкой буддизму религии, преобладающей среди современных индийцев: "Самое тревожное новое явление — это растущее число старших гражданских служащих, интеллигентов, журналистов, заговоривших языком воинствующего индуистского фун-даментализма"⁴⁴.

В христианской теологии также созданы замечательные доктрины, свободные от жесткой бого-дьявольской контраверзы. Августин доказывал в борьбе против манихеев, что зло, в отличие от добра, бессубъектно, оно есть не промысел дьявола, но просто отсутствие добра — хаос, стихия, куда божественная сила добра пока еще не проникла. Были среди христианских мыслителей великие рационалисты, гуманисты, пацифисты и экуменисты. Все они находили основания в текстах Библии. Вообще священные тексты становились таковыми лишь при условии очень высокой степени внутренней неопределенности. Талмуд, Библия, Коран, собрание сочинений Маркса — Энгельса характерны тем, что цитатами из них можно доказать что угодно, а потому они легко ложатся на противоположные взгляды и интересы.

Это касается любого вопроса, в том числе, конечно, и проблем человека. Сам тезис о его богоподобии допускает как

минимум два акцента: безусловное превосходство над прочими божьими созданиями и вторичность, производность от высшего образца. Усилив первый акцент и сретушировав второй, гуманизм изначально нес в себе атеистический заряд. Он снял '• человека комплекс врожденной вины, воспел его телесное и духовное совершенство, поощрил величайший из грехов — гордыню и тем самым, конечно, выступил как идея богопротивная.

Сходные процессы обнаруживаются и в исламской культуре. Еще в IX веке арабский мыслитель Ибн ар-Риванди заявил об ограниченности любой богооткровенной веры, ценность которой, по его мнению, определяется согласованностью догматов с критериями человеческого разума. Продолжая этот ход мысли, такие философы, как ат-Таухиди, недвусмысленно формулировали вывод о "превосходстве религиозно не мотивированного человеколюбия и нравственного поведения вообще над милосердием и нравственностью, диктуемыми представлением о потусторонних карах и наградах"⁴⁵. Не лишне заметить, что суждения о приоритете разума над верой также находили подкрепление в изречениях Корана о том, что один знающий лучше тысячи молящихся, а чернильница ученого еще угоднее Богу, чем кровь мученика. Но вот, оттуда же: "Когда встретите не уверовавших, то — удар мечом по шее; а когда произведете среди них великое избиение, то укрепляйте узы" (Сура 47, 3).

Едва ли существует сакральный текст, который бы не содержал тезисов, вполне совместимых с гуманизмом (или допускающих интерпретацию в гуманистическом духе), в сочетании с тезисами прямо противоположного характера. Но решающая "нестыковка" любой религиозной идеологии с гуманизмом в том, что откровение построено на незыблемом авторитете, а потому массовое религиозное (авторитарное) сознание не мыслит божественное без дьявольского, "своих" без "чужих"...

На мой взгляд, нравственное качество современного человека определяется не тем, верит ли он в Бога, а тем, верит ли он в Дьявола. Верящий в существование Дьявола склонен искать источник неприятностей — лично своих, своей семьи, страны, народа — на стороне, в злонамеренных кознях супостатов. Вместо того чтобы обращаться к собственным порокам, ошибкам, недомыслию. Такое мироощущение конфликтогенно. Но возможно ли, веруя в Бога, игнорировать Дьявола, и как тогда объяснить преизбыток зла в реальной жизни? Это мыслимо в контексте небогооткровенной религиозности. Повторю, концептуальный водораздел на самом деле проходит не между вульгарными суждениями "Бог есть" и "бога нет", а между верой в антропоморфных субъектов и в безличный Абсолют. История философии показывает, что пантеизм способен обойтись без злокозненных агентов на земле и на небе, без рабской психологии и вражды, он исключает оправдание агрессивных действий высшей волей, суеверия и веру в чудеса (ибо мир есть единое Большое Чудо, в нем все одинаково чудесно и одинаково закономерно). Это "чистая вера" высшей пробы, удел высокоразвитого ума и мост к "безрелигиозному" и, следовательно, мировоззренчески бесконфронтационному обществу.

— Но вот коммунизм обходится без суеверий и сверхъестественного, и он продемонстрировал, что безрелигиозное не значит бесконфронтационное. Когда вы ставите эту идеологию в один ряд с христианством и прочими религиями, то не подверстывается ли реальность под желаемый вывод?

— Не могу согласиться, будто коммунизм обходится без сверхъестественного. Сверхъестественны качества, приписываемые вождям и сакральным текстам, цели, перенесенные из пространственных координат (небесное царство) во временные (светлое завтра) и т.д. Для атеиста по логике вещей бессмысленно преследовать религию — это во все времена было делом фанатиков конкурирующей религии, т.е. это всегда были межконфессиональные "разборки". Атеизм же коммунистов сродни атеизму ранних христиан или мусульман (я прежде уже упоминал, что словом "атеой" первоначально обозначали христиан, поскольку они презрели античный пантеон). Чужие святыни объявляются ложными идолами и происками дьявола, на месте прежних храмов возводятся новые, людей наказывают за отправление иных культов. Ранние христиане в Южной Европе разрушали античные храмы, побивали камнями прекрасные статуи, уничтожали философские произведения — все это заменялось новыми, на первых порах несравнимыми по эстетическим и интеллектуальным достоинствам. Коммунисты же буквально воспроизвели прежний стереотип. Ведь храм Христа Спасителя разрушали не для того, чтобы вырыть на его месте злополучную "лужу" — бассейн "Москва",— а чтобы возвести новый храм — Дворец Советов; Бога-Отца заменяли бородатым Марксом, Бога-Сына — Лениным и т.д.

Ставя коммунизм в один ряд с прочими религиями, я имел в виду общность логических и психологических механизмов, легко просматривающихся сквозь атеистическую риторику большевиков. Но историческое их значение, конечно, несопоставимо. Коммунизм — вырожденная религия ("квазирелия"), так как в эпоху бурного расцвета этой идеологии на повестке дня уже стояла не замена одних идолов другими, а выход К более высоким мировоззренческим рубежам. К "безрелигиозному" обществу священника Бонхоффера, в котором только и осуществимо теперь спасение человека...

— А как вы относитесь к словам князя Мышкина. что мир спасет красота? И почему вы ни словом не упомянули любовь, которая тоже ведь призвана спасти мир?

— Я помню, что князь так и не собрался ответить на вопрос зловредного Ипполита Терентьева: "Какая красота спасет мир?" Вопрос же был по существу. Создания природы часто красивы именно своей силой, функциональной нацеленностью на борьбу и победу. А сходив в исторический музей, вы заметите. что к числу самых красивых вещей, созданных людьми любой эпохи, обычно относится оружие. Наташа Ростова, помнится, относила к числу таких вещей и самое войну. Затем она, правда, разочаровалась, увидев вблизи страдания, кровь и смерть. Но если бы на Бородинское сражение посмотреть с птичьего полета,— наверное, это было бы впечатляющее и по-своему красивое зрелище. А всмотритесь в современной самолет-истребитель, на земле или в полете — загляденье! Я думаю, издалека даже атомный гриб произвел бы яркое впечатление на человека, не знающего, что это такое, и еще не ощутившего действие ударной волны...

Не удивляйтесь, красота — это ракурс. И природный ландшафт перестанет вас восхищать, как только вы углубитесь в изучение жестоких законов, по которым живут и поедают друг друга населяющие его твари ("природы вековечная давильня"). И полотно живописца, особенно, например, импрессиониста, вы не оцените по достоинству, пока не найдете нужную дистанцию, угол зрения: отойдите дальше, подойдите слишком близко — и очарование пропадет. Даже красивая женщина хороша в том ракурсе, в каком она себя умеет подать (недаром говорят: нет некрасивых женщин, есть ленивые).

То, что я вам сейчас рассказываю, совсем не ново. Еще М.Вебер, ссылаясь на "Цветы зла" Ш.Бодлера, писал: мы теперь знаем не только то, что прекрасное может быть недобро, но что оно может быть прекрасно именно тем, чем оно недобро.

— Но ведь красота — это негэнтропия!..

— Да, но меч, пистолет, баллистическая ракета, боевая организация — все это тоже продукты негэнтропийной деятельности и ее средства. Фехтовальщику шпага обеспечивает неуязвимость тела, надежная армия обеспечивает прочность государства и т.д. В мире действительная борьба идет не между добром и злом, а между добром и добром, ведь каждый организм борется за свою жизнь и каждая армия воюет за своп идеалы. Организация — противовес разрушению, и в этом смысле она есть добро, но она непременно сталкивается с другой организацией, производя разрушительные эффекты, которые суть непременное условие созидания. Так и происходит "конкуренция управлений", отбор или, по А.А.Богданову, "борьба организационных форм", пронизывающая все уровни мировых взаимодействий. Переведя закономерности природы и общества, о которых мы с вами говорили, на язык этики и эстетики, мы убеждаемся, как тесно переплетены добро со злом, красота с уродством.

Короче, я не думаю, что красота сама по себе способна спасти мир. Если уж говорить красиво, я бы вспомнил другое: мир выжил, потому что смеялся. Ибо красота, фигурально выражаясь, может стрелять, но, как писал крупнейший исследователь агрессии К.Лоренц, "люди, которые смеются, не стреляют никогда..."⁴⁶.

— Не стреляет только любовь. А скептический разум, на который вы уповаете,— сила расщепляющая, омертвляющая и разрушающая, а потому мудрость так же соседствует с глупостью, как красота с уродством. Если любовь не спасет мир, то его не спасет ничто!

— Вообще-то стреляют иногда даже смеющиеся люди, здесь ' Лоренц погорячился, хотя общая идея его, по-моему, верна. Что же касается любви, то не хотелось бы опять напоминать, сколько насилий, войн, преступлений свершаются во имя люби — к Богу, Родине, Женщине...

Только не поймите так, будто я призываю заменить критическим разумом любовь и красоту. Но когда говорят о любви как факторе "спасения мира", мне вспоминаются утверждения следующего типа. Жена обязана любить законного мужа. Господь велел возлюбить ближнего. Мы должны любить природу. Детям надо любить родителей. Или вот была советская песня о Родине. «Скажут: "Люби еще сильнее" — стану любить еще сильней»...

Песня кажется смешной, а предыдущие сентенции — просто занудными. Но мы не сразу замечаем их нелепость только потому, что они удручающе банальны. Глагол "любить" в повелительном наклонении или в сочетании со словами "должен", "надо" и прочее — нонсенс. Ибо любви нельзя требовать или просить, она не поддается сознательному контролю, а значит, и систематическому воспитанию. Вдохновенные певцы любви знают, насколько она избирательна, преходяща (подчас — в ненависть), часто эгоистична и почти всегда — "слепа": ей созвучнее запрет, чем повеление.

Я не могу считать любовь глобальным фактором выживания, поскольку совершенно не представляю, каким образом можно добиться, чтобы каждый человек полюбил всех остальных людей плюс природу и т.д. Психологи опрашивали затравленных выхлопными газами горожан, и почти все заявляли, что любят природу. Но дальше оказывалось, что за любовь к природе принимается удовольствие от лесных прогулок да от рыбалки. Даже охотники не догадывались, насколько двусмысленно звучат в их устах подобные признания ("любовь из ружья").

В действительности вселенская любовь — ко всем и вся — это редкий дар или состояние души. Именно потому, что она столь специфична, людям пришлось вырабатывать более стабильные и надежные регуляторы отношений: мораль и правосознание, бого-боязнь и совесть, ответственность и уважение. Лучшие из этих качеств и должны стать предметом систематического формирования. Ибо, в отличие от любви, они доступны целенаправленному воспитанию, внешнему и внутреннему контролю, и именно на них строится социальная практика компромиссов. "Надо любить" — напыщенный абсурд, а "надо уважать" — вполне осмысленное словосочетание. Уважения можно требовать, за недостаток уважения или ответственности можно предъявлять претензии себе и другим. А главное, сознательно контролируемому отношению можно и нужно учить — уважению и пониманию природы, других людей, их интересов и мнений, чужих культур, ценностей и верований. А для этого необходимо отучать от многих привычных схем "истинностного" мышления, ибо отказ от квалификации собственной позиции, веры, ценности как Истинной — первый шаг к пониманию...

Так что культура выживания — это культура уважения, которой всем нам и нужно учиться. Еще И.Кант различал поступки "красивые" и "моральные". Первые совершаются из любви, симпатии, "по естественной склонности", вторые — по велению долга, вопреки эмоциональной неприязни или безразличию. Что тяжелее на весах добродетели? Любому из нас желаннее добро от искренне расположенного к нам человека, но как не признать, что для общества ценнее готовность к взаимопомощи независимо от личных симпатий и антипатий. Только при таком условии любовь остается делом индивидуальным, спонтанным и не омраченным внешней необходимостью...

— Вы не представляете, каким образом все люди могли бы стать вселенски любвеобильными, но не проще вообразить, каким образом все могли бы стать вселенски мудрыми. Неолитическая революция длилась 5 тысяч лет, и вы же упоминали, что она стоила человечеству 9/10 численности. Как же вы теперь надеетесь, что за два-три поколения оно сумеет радикально изменить стиль мышления, социальные ценности, установки и стать поголовно похожим на образцовых интеллигентов? Похоже, прав был З.Фрейд: это слишком напоминает очередную утопию.

— Давайте для начала устраним недоразумения. Во-первых, резкого снижения численности стоил человечеству палеолитический кризис, а не неолитическая революция; последняя, напротив, обеспечила новый демографический взрыв. Во-вторых, вы назвали срок 5 тысяч лет, а могли бы сказать и про 10 тысяч лет, ведь и теперь еще сохраняются на планете племена, живущие в условиях палеолита. Образ жизни, построенный на производящем хозяйстве, с соответствующей психологией, организацией и т.д., постепенно распространялся по регионам Земли из нескольких очагов. Но там, где неолитическая революция происходила, она происходила быстро, что и дало повод для домыслов об инопланетном или божественном вмешательстве.

Так что общество способно подчас перестраиваться весьма оперативно, если таково условие выживания. Теперь, конечно, иные масштабы, иная динамика, но и средства, возможности несравнимы. В начале 80-х годов на одной научной конференции прозвучала фраза: "Экологический кризис — это хорошо". Тогда цензура (главлит) не пропустила это даже в малотиражную печать, хотя автор, проф. Г.С.Гудожник, объяснил, что имеет в виду; кризис превращает в императив выживания те нравственные нормы и ценности, которые прежде были уделом чудаков.

Очень кстати вы упомянули про интеллигенцию. Эта "прослойка" — так она определялась в советском обществоведении — стала сегодня лидером общечеловеческих процессов, растет ее доля в структуре самодеятельного населения. Уже теперь в передовых странах более половины рабочих мест относится к сфере информатики, т.е. центр тяжести стремительно перемещается от физического к умственному труду, который информационная революция превратила в определяющую производительную силу общества.

Мы завязнем в терминологических спорах, если попытаемся сейчас определять все оттенки понятий "интеллигенция", "интеллектуалы" (intellectuals). Важно то, что умственный труд содержит больший элемент творчества, в нем преобладает иной тип мотивации, его субъект менее склонен к эксплуатации (в этом решающее отличие "интеллигента" от "аристократа"), к авторитарному мышлению, способен воспринимать мир более объемно, оценивая глобальные опасности и потребности.

Впрочем, не будем преувеличивать. Я не очень верю, что индивидуальная "интеллектуализация" может сама по себе полностью гарантировать перенос агрессии в ненасильственные формы деятельности. Но информационная революция повышает интеллектуальность не только индивидов, но социальной системы в целом, она несет с собой дополнительные инструменты сублимации агрессии, о которых поговорим в еле дующий раз.

— Люди сильно различаются по склонности и способности к критическому мышлению. Это зависит от возраста и от массы индивидуальных особенностей. Вы же, бичуя авторитарное мышление, предлагаете строить систему обучения, воспитания, идеологии вообще без всяких авторитетов и тем самым обрекаете учителя на беспомощность.

— Здесь уместно еще раз обратиться к Фромму, который, специально исследовав этот вопрос, выделил два разных феномена: рациональный и иррациональный авторитет. Источником первого служит компетентность, и отношение к носителю такого авторитета заведомо критичное, равноправное и взаимоуважительное. Источник же иррационального авторитета — физическая или ментальная власть над людьми. "Власть — с одной стороны, страх — с другой, всегда служат опорой иррационального авторитета. Такой авторитет не только не нуждается в критике, но и запрещает ее". Он "по самой своей природе строится на неравенстве, предполагающем различие в ценности"⁴⁷.

По-моему, в этом фрагменте все выражено точно и корректно. Конечно, гуманистические методики обучения предполагают как построенный на компетентности авторитет учителя, так и критическое обсуждение истории. А значит, мир осваивается через опорные образы личностей. Но, я думаю, главное, чтобы отношение к авторитетам ориентировалось не снизу вверх и не сверху вниз и строилось не на классификации (хороший — плохой; наш — не наш), а на понимании. Это суть гуманистической установки в психологии и педагогике.

— Получается, что образ будущего можно представить аллегорией в духе Заратуштры: впереди Храм, узкий мост к нему проходит над пропастью, и вопрос в том, сумеет ли человечество пройти по нему, не сорвавшись?..

— Нет, пожалуй, у меня так красиво не получается. Пропасть вижу. Мост над ней смутно различаю. А вот Храм — разве только на горизонте, при том что опытный путник знает свойство горизонта удаляться по мере продвижения к нему.

Ведь Храм — то самое место, где (уже по Н.А.Бердяеву) поколения-вампиры пируют на костях предков. Мы с вами видели, почему образ Храма на финише прогресса сомнителен в нравственном отношении, а также по каким внешним и внутренним (психологическим) причинам он вообще нереалистичен. К Храму радостно идти, в него приятно войти, но вечно упиваться его блаженством человек не сможет. Еще в юности меня поразила острота О.Уайлда: самое страшное наказание, какое Бог способен придумать для человека — исполнение всех желаний. Потом я узнал, что в психологии это называется мудреными терминами: экзистенциальная фрустрация, синдром Мартина Идена, а проще — потерей смысла жизни. В раю, в коммунизме, в эмпедокловском Сфайросе (я рассказывал о нем прошлый раз) нам грозит невыносимая скука и зеленая тоска — по событиям, по тревогам и страданиям. Такая уж странная штука — человеческая душа, она выросла в противоречивом мире, где действуют законы термодинамики, добро неразрывно переплетено со злом, за каждое приобретение приходится расплачиваться потерями. В ином мире душа взорвалась бы активными поисками переживаний, подобно тому, как кровеносные сосуды разрывает внутреннее давление, не сбалансированное внешним давлением атмосферы...

Впрочем, кому-то это может показаться "сентиментами". Поэтому добавлю, что и в самом лучшем случае идиллия не грозит человечеству по вполне объективным причинам. XXI век обещает стать самым событийным и драматичным в человеческой истории, на протяжении его человечество, по всей видимости, успеет завершить свою историю либо планетарным крахом, либо переходом в новое, "сверхчеловеческое" качество. Об этом речь в следующей лекции.

Лекция 10

Что же дальше? (Образ будущего и смысл жизни)

А интересно, черт возьми,

Что будет после нас с людьми...

Н.НАсеев

Современное состояние человека как биологического вида можно сравнить с балансированием между эволюционной трансформацией и полным исчезновением.

Дж. Аллен, М.Нельсон

Верю, что когда-нибудь придет конец органической жизни, но не организационной.

Ст. Ежи Лец

Нет, весь я не умру — душа в заветной лире Мой прах переживет и тленья убежит... А.С.Пушкин

А эта, последняя беседа — для самых стойких. Даже, если угодно, мужественных. Потому что думающий человек не может не испытывать трепета, пытаясь заглянуть в будущее. Мне не раз советовали друзья, да и у самого возникал соблазн отсечь завершающую тему, остановиться на современности и "не травить душу". Все же, мне кажется, это было бы нечестно по отношению к собеседникам — показать гуманистическую сущность эволюционизма и проигнорировать наиболее уязвимые, эмоционально тяжелые, но логически неизбежные следствия. Здесь тот случай, когда фигура умолчания — типично пропагандистский трюк, нацеленный на созидание очередной мифологии и унизительный для научного мышления...

На прошлой лекции мы уже сделали первые шаги по зыбкой почве прогнозов, а точнее, сценариев будущего. Думаю, все согласились, что как возвратный путь, так и топтание на месте губительны, и только поэтому мы приняли за оптимум сценарий "прогрессивный". Поступательное развитие и прежде служило одним из средств выживания общества (а еще раньше — природы) в кризисных фазах. Похоже, сегодня движение "вперед" сделалось единственной альтернативой гибели.

Но что все это значит на сей раз "прогресс", "вперед"? Что может ждать человечество в том случае, если оно избежит военного, экономического, генетического коллапса? Мы говорили об эволюционных корреляциях, о том, как человеческая мораль, солидарность, милосердие вырастают из насилия и жестокости, выстраиваясь в самостоятельную линию развития, о мудрости универсального интеллекта, наделили гипотетические "послекризисные" поколения замечательными нравственно-психологическими качествами. Не заставил себя ждать вопрос насчет Храма, где нашим потомкам предстоит обрести навеки радостный покой. Значит, опять перед мысленным взором замаячила лучезарная утопия, обычная спутница старого прогрессизма и предмет энергичной критики со стороны его оппонентов. И все же тот, кто внимательно следил за ходом предыдущих рассуждений, должен был уже освоиться с суровой истиной, проходящей через них скрытым рефреном: "Бесплатный сыр бывает только в мышеловке...".

Увы, при всех раскладах грядущим счастливцам не светит то безоблачное будущее, что рисовалось вдохновенными идеологами Нового времени и официальной советской фантастикой. Не суждено им быть ни "соляриями", жителями Города Солнца Т.Кампанеллы (наши отцы уже пережили эту идиллию в сталинском СССР), ни, соответственно, бердяевскими "вампирами". Сегодня можно в некоторых чертах "просчитать" те трудные проблемы, какие непременно встанут перед людьми в случае если удастся направить события по оптимальному руслу. Но прежде позволю себе краткий (хотя и очень далекий) исторический экскурс, дабы еще раз сконцентрировать ваше внимание на одном нетривиальном свойстве прогрессивного развития как такового.

Мы прежде могли заметить парадоксальное обстоятельство, состоящее в том, что эволюционные кризисы в отношениях между природой и обществом разрешаются очередным расширением дистанции между ними. Соответственно, исторически сменявшие друг друга типы цивилизаций последовательно удаляли человека от естественного состояния. Присваивающее хозяйство палеолита (охота, собирательство) естественнее производящего, земледелие и скотоводство естественнее промышленности, индустриальное производство естественнее информационного. Сказанное относится, конечно, не только к способам хозяйствования, но и ко всей системе социального бытия. Отношение людей к миру опосредовалось усложнявшимися материальными технологиями, организационными связями и мыслительными процедурами, становясь таким образом все более "искусственным". Многократные попытки экологов, этнографов, историков указать примеры "нетехнологических" культур, альтернативных способов бытия давали результаты противоположные замыслу, ибо на поверку свидетельствовали о неравномерности развития, о многообразии его путей, и имеете с тем — о неизменности эволюционного вектора.

Признав данный факт, некоторые ученые стали утверждать, что поздние гоминиды с непропорционально развитым мозгом, механически невыгодным положением тела и т.д. вообще противоестественны. В известном смысле с этим можно согласиться. Но вот выводить отсюда, будто человек — патология природы, "червь в плоде", ошибка эволюции, ее позор и прочее в том же духе, станет только тот, кто не дает себе труда заглянуть подальше и поглубже. Разобравшись же, что предшествовало появлению на Земле гоминид, мы убедимся: последующие события органично вписываются в общую логику развития.

Если под "естественным" понимать наиболее вероятное (по сути — энтропийное) состояние вещества, то оказывается, что уже сам по себе живой организм как крайне маловероятная, внутренне асимметричная молекулярная организация, активно сохраняющая неравновесие с абиотической средой, — достаточно противоестествен. И мысленно поднимаясь по лестнице геологических эпох, мы на каждой ступени обнаруживаем все более разнообразные, сложно организованные, далекие от равновесия с физическим миром формы жизни. Миллиарды лет биосфера последовательно удалялась от наиболее "естественного", равновесного состояния. До тех пор пока в ней не образовалась экологическая ниша для субъекта, так же радикально противопоставившего себя при помощи искусственных средств (культуры) остальной природе, как сама живая природа противостоит "косной" среде.

Тогда, может быть, правы те, кто полагает самое жизнь патологией, признаком старения и болезни Вселенной, "раковой опухолью на теле Материи"?

Но давайте заглянем еще дальше. Геофизики утверждают, что и до возникновения жизни эволюция двигалась "по пути все большего удаления природных минеральных объектов (по составу и структуре) от усредненных по земной коре"⁴⁸. Формировалась подвижная зона оруднения с признаками устойчивого неравновесия относительно окружающей среды и соответствующими механизмами защиты от уравновешивающего внешнего давления. Иначе говоря, здесь также прослеживается вектор изменений от более вероятной к мене вероятной организации вещества.

Отбросим сразу и подозрения в адрес Земли как "аномального" космического объекта. У нас уже был случай отметить, что задолго до рождения нашей планеты в недрах звезд первого поколения синтезировались маловероятные, но устойчивые композиции атомов, составляющие основу органических молекул (вспомните: "наши тела состоят и пепла давно угасших звезд..."). Наконец, согласно "стандартной" космологической модели — это наиболее принятая в сегодняшней космологии версия истории Метагалактики,— уже в первые секунды после Большого Взрыва начался синтез нуклонов из "моря кварков". Трудно себе представить, что даже атомарность вещества — не единственное из возможных состояний мироздания, хотя только оно могло обеспечить существование во Вселенной органических молекул и всего, что с ними связано.

Зная все это, примем ли мы постулаты об одряхлении Вселенной, о патологичности жизни, цивилизации или технологического пути развития? Чуть ли не с момента своего возникновения наш мир становился все более невероятным, а эволюционный вектор "удаления от естества" настолько универсален, что легче поверить в наличие предвечного замысла, нежели выставить человека вселенским выродком.

Разумеется, формулировки здесь умышленно заострены. На самом деле речь идет не о противоестественности происходящего, но о напряженной внутренней противоречивости законов природы, обеспечивающей потенциал процессов самоорганизации с вектором развития от более вероятных к менее вероятным состояниям вещества. Но я позволил себе рискованный прием гротеска, чтобы, отвлекаясь от массы специальных деталей, резче выделить центральный вывод: коль скоро вектор "удаления от естества" пронизывает историю общества, живой природы. Земли и Вселенной в ретроспективе, то логично распространить его и на перспективу.

Чуть позже мы увидим, что учет интеллектуального вмешательства в ход событий позволяет решительно пересмотреть долгосрочные космологические прогнозы. С этих же позиций приходится рассматривать и обозримое будущее цивилизации на крутом эволюционном витке. Тогда мы легче поймем, чем предстоит на сей раз расплачиваться человеку за новые достижения прогресса, какие жертвы принести на алтарь самосохранения.

В прошлых лекциях я упоминал о такой несомненно "глобальной" проблеме, как экспоненциальное накопление генетического груза. Среди причин, запустивших и поддерживающих этот необратимый процесс, едва ли не главная — эффективная забота общества о каждой человеческой жизни. Тем не менее все мы согласились, что самый очевидный путь решения этой проблемы неприемлем как нравственно, так и сугубо прагматически: восстановление в правах естественного отбора с упразднением медицины, намеренным снижением жизненных, гигиенических стандартов, обречением слабых, больных на произвол судьбы и т.д. чревато катастрофическими последствиями. Но тогда люди могут противопоставить тенденции генетического вырождения только дальнейшее совершенствование тех пологий.

А это — генная инженерия, трансплантации и искусственные органы, количественное и качественное регулирование демографического воспроизводства, прогноз, отбор и направленное конструирование геномов, вспомогательные, в том числе внеутробные средства вынашивания плода... Уже ведется речь о таких способах продления активной индивидуальной жизни, как консервация клеток юного организма с последующей имплантацией в постаревший организм, в перспективе --о переносе "мэонных реплик сознания" на искусственно выращенные органические структуры (аналог бессмертия души?) и многом другом.

Некоторые из обсуждаемых и разрабатываемых средств настоятельно необходимы для выживания рода; другие выглядят как "роскошь", которая всего через сотню лет может стать такой же повседневностью, какой для нас с вами является современная медицина, транспорт, электронные средства связи. Не обходится, наверное, и без фантастики, хотя кто способен вынести окончательный вердикт? Во всяком случае дальнейшее развитие цивилизации сопряжено с углубляющимся вторжением инструментального интеллекта в стихию природных процессов, теперь уж вплоть до самых интимных основ бытия.

То, что такая перспектива чрезвычайно увеличивает опасность ошибок, злоупотреблений и требует адекватного совершенствования социального контроля, роста индивидуальной ответственности — не нужно специально доказывать. В общем это проявление уже известного нам закона эволюционных корреляций. Однако у данной проблемы имеется и другая сторона. Человек впервые становится существом, способным целенаправленно созидать свою телесную основу. И кто знает, в какой мере и до каких пор обладатель организма, освобождающегося от диктата генетических программ, по своим внешним и, главное, душевным качествам будет отвечать нашему с вами представлению о "человеке"...

Но это, судя по всему, не единственная коллизия, с которой предстоит столкнуться нашим потомкам в том случае, если события станут развиваться по оптимальному — "прогрессивному" — сценарию. Еще более трудная связана с тем, что в жизнеобеспечении стремительно усложняющегося, динамичного, технологически могущественного общества будет неуклонно расти роль автоматизированных систем хранения и переработки информации. Их внедрение во все сферы социальной активности — необходимое условие для того, чтобы коренным образом повысить удельную эффективность производственных технологий, предотвращать и смягчать потенциальные политические конфликты, блокируя кровопролитные формы их разрешения. В целом эта усиливающаяся тенденция образует мощный антиэнтропийный фактор, стержневую предпосылку преодоления глобальных кризисов, в перспективе — очередной прорыв в вечной борьбе разума против разрушения и смерти. Но и стоить эта победа будет недешево...

Еще на заре кибернетики крупнейший математик Дж. фон Нейман теоретически доказал, что количественное наращивание мощности и быстродействия ЭВМ рано или поздно приведет к непредсказуемым, а потому и неподконтрольным качественным эффектам. А в середине 80-х годов немецкий ученый В.Циммерли, обобщив опыт развития информационных технологий, заметил, что эта тенденция принимает уже вполне реальные очертания: контроль за функционированием компьютерных сетей может быть обеспечен лишь посредством еще более сложных систем и, таким образом, искусственный интеллект неуклонно обособляется от естественного.

Имеются и более специальные аргументы зато, что самообучающаяся система с рефлексивной семантической моделью мира, квазипотребностными механизмами автономного целе-полагания, способная оценивать успешность действий, отношение между общими и частными задачами, испытывать аналоги удовлетворенности и неудовлетворенности и т.д.— не вечно будет оставаться "машиной" в привычном понимании этого слова. Внедрение же в электронную конструкцию специально выращиваемых генетиками белковых молекул (биочипов), ускоряющее искусственное формирование сенсорных механизмов, должно особенно впечатлить тех, кто склонен придавать большее значение субстратным (органика — неорганика), чем функциональным признакам.

Профессиональные программисты по-разному оценивают складывающуюся ситуацию. Одни упорно настаивают на том, что компьютерная программа всегда останется не более чем орудием, средством общения, усовершенствованным письмом. Другие говорят, что чуть не любая операция ЭВМ уже является "мышлением". Третьи — как, например, крупный специалист по мобильным работам из университета Карнеги (США) — заявляют: "Недалек тот час, когда наши механические рабы обретут душу"⁴⁹. Здесь можно долго и интересно спорить о словах, но важно, чтобы это не заслонило существо проблемы. Едва ли кто-либо способен в точности указать момент, когда у искусственного творения человеческого ума обозначится собственное субъектное качество — суверенное отношение к миру и к человеку.

Каким бы термином мы ни зафиксировали это новое качество, его формирование ознаменует начало совершенно нового этапа в развитии цивилизации, разума, Вселенной. Переход к информационной цивилизации — очередной и, как всегда, не безболезненный шаг на последовательном (бесконечном?) пути "удаления от естества", и носителем такой цивилизации по мере ее развития будет становиться все более "странный" субъект. Нарастающее теперь противоречие между человеком и искусственной средой как относительно самостоятельными партнерами — логическое продолжение оформившихся на прежних стадиях противоречий между живой и неживой природой, а затем между цивилизацией и биосферой.

О том, что высокоразвитые космические цивилизации могут иметь искусственное происхождение, неоднократно писали такие авторитетные ученые, как И.С.Шкловский, Н.С.Кардашев и другие. При этом, однако, выступление на эволюционную арену производных форм разума полагалось делом очень далекого будущего. Между тем темпы развития нынешних тенденций заставляют говорить не о "миллионах лет", а о десятилетиях. Судя по всему, отношение между естественным и искусственным интеллектом — новое испытание человека на терпимость — станет одной из ключевых проблем уже к концу XXI века.

Поскольку же речь идет об оптимальном сценарии, остается надеяться, что поколения, успевшие пройти через горнило нынешних кризисов, будут готовы к такому повороту событий. И что ретроградные, даже луддитские настроения, если и будут иметь место, то не возобладают. Человек, растущий как личность в постоянном контакте с компьютерами, сознающий, что само формирование его здорового организма не обошлось без участия лазерного луча, что его телесный комфорт и жизненная перспектива обеспечиваются чутким контролем технологических систем, станет психологически восприимчивее к необходимости субъект-субъектных отношений с искусственной средой. А встречное развитие поступательных тенденций: "денатурализация" живого тела (генная и прочая технология) и включение биотических компонентов в компьютерные сети, дальнейшее освобождение человеческого мышления от диктата природных программ и "психологизация" искусственного интеллекта, ассимиляция им духовного опыта человечества — должно обеспечить становление симбиозных типов цивилизации с перспективой их последующей динамики.

Согласимся, что вырисовывающаяся перспектива не очень похожа на идиллические картины будущего из романов И.А.Ефремова. Куда приятнее представить потомков с каждым поколением все более умными, благородными, счастливыми, красивыми и, главное при этом, неизменно похожими на Меня. Откровенно говоря, в такой эгоцентрической футурологии видится что-то довольно комичное. Но прежде чем перейти к ценностным соображениям полезно еще раз показать, что изложенный сценарий действительно является оптимальным.

Мы уже убедились, что все прочие реалистические сценарии сопряжены с катаклизмами, которые, возможно, приведут к завершению эволюционного цикла на планете. Однако и варианты нереалистические, но все же опирающиеся на данные современной науки, мало обнадеживают.

Есть сведения, что 95—99% когда либо существовавших на Земле животных и растительных видов по разным причинам вымерли еще до появления человека. Продолжительность существования любого вида ограничена генетическими законами и обратно пропорциональна морфологической сложности организма. По расчетам академика Н.П.Федоренко и профессора Н.Ф.Реймерса, если отвлечься от влияния разумной деятельности на будущие события (в этом и состоит элемент нереалистичности), то виду неоантропов теперь "за сорок" и в лучшем случае предстоит срок жизни порядка 30—40 тысяч лет. Имеется, впрочем, и более жесткий расчет, который построен на посылке, что непропорционально развитый неоантроп представляет собой "ошибку природы", и оставляет ему от 20 до 50 поколений жизни.

Да и биосфера в целом, как теперь выяснилось, подчинена конечному геологическому циклу. Думать, будто все ее беды проистекают от человеческих действий, значит профанировать реальное положение вещей. Тенденция к глобальному экологическому коллапсу началась около 100 млн. лет назад, когда, разумеется, гоминид не существовало в помине: с затуханием вулканической активности планеты стало сокращаться содержание углекислоты в атмосфере, и продуктивность биоты стала падать. Падение продуктивности до нуля должно произойти в пределах последующих 3—4 млн. лет. По планетарным масштабам это мизерный срок, так что, говоря словами известного эколога М.И.Будыко, появление человека на Земле застало "последние геологические секунды" умирающей биосферы...

Таким образом, мысленно отсекая неизбежное вмешательство в ход событий активного внеприродного фактора, мы видим тусклую перспективу и для биологического вида homo, и для всей жизни на планете. То, что интеллектуальное вмешательство способно приблизить катастрофу, сегодня очевидно для всех. Вместе с тем только оно дает шанс освободить эволюционный процесс от пределов, навязанных естественными законами, обеспечить безграничную перспективу развития.

Мы с вами неоднократно замечали, что цивилизация как неравновесная система сохраняет себя благодаря углубляющемуся вмешательству в стихийные процессы (с соответствующим совершенствованием средств самоограничения), и я условно обозначил эту тенденцию как "удаление от естества".

Признав теперь, что эмпирический человек в его конкретном био-интеллектуальном качестве ни при каком раскладе не способен прорваться в будущее, мы вынуждены взглянуть на нею историю неоантропов как на конечную стадию потенциально бесконечной универсальной эволюции. Не менее, но и не более того. Ибо потенциалом беспредельности обладают исторический опыт, интеллект, культура, но не их конкретные формы и носители. Кроманьонцы ворвались в эволюционный процесс, когда цивилизация уже достигла определенного развития, но, возможно, зашла в очередной тупик. Неоантроп силой вырвал эстафетную палочку культуры из ослабевших рук своего предшественника — неандертальца и вознес его на такую высоту, где и самому ему уже не хватает дыхания.

В этой аллегории гротескная формула Ж.П.Сартра: "Прогресс — это восхождение ко Мне" — несколько преобразуется: восхождение через Меня из прошлого в будущее. Иначе Я оказываюсь той вершиной горы, за которой, сразу или чуть поодаль, дорога оборвется в бездонную пропасть.

Печальная аллегория? Готов еще и еще раз признать, что и сам предпочел бы образы более однозначные. Но знание не только множит скорбь — оно нравственно, очистительно и несет в себе зародыш спасения. Давайте задумаемся, какая из задач способна вдохновить в большей степени: временная отсрочка неминуемого конца или этернизация практического и духовного опыта человеческой истории ценой перерастания ее в новое, "послечеловеческое" качество?

Мне уже известно, что это вопрос не риторический — отвечают на него по-разному. Предпочитающему первый вариант стоит напомнить, о чем мы говорили прошлый раз: способность человечества в его нынешнем состоянии "дотянуть" до естественной смерти крайне сомнительна и, во всяком случае, это было бы сопряжено с мучительными катастрофами. Того же, кто как-то связывает смысл жизни с идеей вечности, это сугубо ценностное соображение должно эмоционально примирить с необходимостью великого перерождения. Если вмешательство интеллекта дает шанс вызволить цивилизацию из-под гнета природных закономерностей, ограничивающих ее существование, то жертва качественной определенностью ее нынешнего носителя — чрезвычайно высокая, но не запредельная плата за фактическое бессмертие...

"Конечность есть только эвфемизм для ничтожества". Это замечание Л.Фейербаха затрагивает очень глубокий мотив человеческого бытия. С тех пор как мысль возвысилась до понимания (даже точнее: до подозрения о) конечности жизни, она стала искать контрдоводы бесконечности. Подобно тому как культура в целом изначально противостояла энтропии, хаосу, равновесию, смерти, ее духовная ипостась ориентирована на борьбу с идеей небытия. Трудно вообразить неандертальцев специально размышляющими на подобные сюжеты, но индивидуальные захоронения с орудиями, предметами быта, даже с цветами заставляют допустить, что рудиментарное представление о смерти и посмертной жизни было не чуждо уже среднему палеолиту.

В неустанной погоне за бесконечностью смертные отделяли душу от тела, переселяли ее в иные миры. Платон открыл, что идеи обладают собственным бытием, более реальным, чем бытие вещного мира, и в их неуничтожимости, неподверженности тлению — залог бессмертия. Но еще раньше владыки стремились увековечить свой земной путь высеченными на камне повествованиями о подвигах, подлинных или мнимых на наш просвещенных вкус (вспомните: "Страну я разорил, города сжег...").

Бессмертие через дела и мысли — концептуальная находка более изящная, чем исконно дарованное переселение души, хотя обе линии поиска часто переплетались. Тяга к бессмертию едва ли прямо зависит от интеллектуального развития индивида, однако чем мощнее ум, тем менее он довольствуется простыми решениями. Лучшие мыслители Нового времени, сохранявшие религиозную веру, изобретали столь экзотические богословские доктрины, что очень часто уходили добровольно или наказывались отлучением от официальных церквей. Отказывавшиеся от религии искали опору в материалистических построениях, не способных, однако, избавиться от проклятия конечности. Ибо материализм издревле был мировоззрением пессимистическим, вынужденным признать в конечном счете предельность, обреченность на бесследное исчезновение любого эволюционного цикла, включая человеческую жизнь, культурное и духовное развитие. Из капкана цикличности не могли вырваться ни древние материалисты (недаром "Плачущим" назвали современники Гераклита), ни такие оптимистически настроенные мыслители, как Ж.Кондорсе, Ф.Энгельс, В.И.Вернадский. Последние, приняв за абсолют современное им научное знание, ограничивали возможное влияние "идеального" разума на материальные процессы и таким образом вынуждены были признать полную зависимость цивилизаци-онной перспективы от естественно-научных прогнозов. Надо ли добавлять, что эти прогнозы всегда оказываются по большому счету безысходными: если прежде не столь активно обсуждали исчерпаемость планетарных ресурсов, то ограниченное время существования Земли как космического тела, Солнца как источника энергии и т.д. приходилось учитывать.

Неразрешимость проблемы бессмертия в контексте светского мировоззрения продолжает волновать и философов, и ученых, и так называемых "обывателей". Я специально подчеркиваю в естественно-научных текстах, насыщенных формулами, неожиданно философические, даже ностальгически-поэтические пассажи, чуть только речь заходит о невообразимо далеких, исчисляемых сотнями миллиардов лет (и, конечно, безрадостных для всего живого) прогнозах событий в макро- и микромире. Известный американский астрофизик Ст. Вайнберг не удержался от замечания совсем уж в духе фейербаховского: с универсальной точки зрения, пишет он, человеческое существование есть "фарс", которому только предвосхищение неизбежного конца придает смысл "высокой трагедии".

А польский психотерапевт К.Обуховский привел в качестве весьма характерного для его клиентов такое утверждение: "Каждый интеллигентный человек обязан видеть, что жизнь является нонсенсом...".

Трудно найти более простой путь к обретению жизненного смысла, чем представление о бессмертной душе, чьи земные страдания скрупулезно регистрируются в небесной канцелярии и искупятся в будущей бесплотной жизни. Ничего лучшего не предложить смертельно больному ребенку. И хотя в том, как взрослый, образованный человек наслаждается самоощущением "раба божия", "дитя божие", мне видится нечто глубоко инфантильное и даже мазохистское, не одна только гордыня заставляет предпочесть позицию критического гуманизма. Гораздо больше беспокоит меня то, о чем мы уже говорили в предыдущей лекции: массовое религиозное сознание неизбежно разделяет и противополагает людей, а сегодня это чревато общей гибелью. Надежды же на "единую общечеловеческую религию" я полагаю утопическими, поскольку такая религия противоречила бы сущности культового мышления, а также потому, что она вынуждена бы была мистифицировать реальные задачи и условия выживания. Идеология, ориентированная на признание высшей надчеловеческой воли, полезна в качестве консервативного фактора как антитеза технократическому авантюризму, импульс для дополнительного осмысления последствий (хотя едва ли незаменима и в этом качестве). Вместе с тем она становится решающим препятствием для мероприятий жизненно необходимых, но предполагающих целенаправленное вмешательство в естественные процессы: регулирование рождаемости, генетический контроль и многое другое.

Стоит уточнить, что по большом счету религиозное мировоззрение вообще снимает как значимую задачу физическое выживание цивилизации. Для последовательного христианина, например, Страшный Суд, Апокалипсис выглядят осуществлением Божьего промысла, и переселение праведных (исключительно праведных!) душ из греховного земного мира в мир вечного блаженства — не мировая трагедия, но, скорее, вожделенная, а то и злорадная мечта. Отрицать это может только "полурелигиозный" человек, соединяющий несоединимое - веру в Бога и заботу о вечности "посюстороннего" бытия — путем риторических оговорок.

Чуть-чуть осовременив деистический взгляд, можно сказать, что у всемогущего Божества в распоряжении огромная Вселенная, Оно способно экспериментировать с планетарными цивилизациями, испытывать и отсеивать неудачные варианты при помощи всемирного потопа, тотальной войны, экологической катастрофы и массы прочих средств. У нас же с вами одна единственная планета, и мы ответственны за то, чтобы именно она сохранилась как носитель разума и очаг универсальной эволюции.

Современная наука, выявляя сквозные векторы развития и раскрывая механизмы творчества, дает основание считать перспективы цивилизации потенциально беспредельными. Временные ограничения, накладываемые на ее существование естественными законами биологии, геологии и космологии — от сотен до сотен миллиардов лет! — снимается тем обстоятельством, что развитие Вселенной происходит по вектору "удаления от естества". Соответственно прогнозы, построенные на сугубо физикалистических эксптраполяциях, хотя сами по себе интересны и полезны, но недостоверны по существу, поскольку игнорируют решающее влияние на ход событий "привходящего" интеллектуального фактора. Теоретически положительное решение вопроса о возможности бесконечного развития цивилизации до предела заостряет другой вопрос: сумеет ли данная цивилизация этой потенциальной возможностью воспользоваться?

Ядро цивилизации при любых метаморфозах составляет духовная культура, а ее действительное содержание образуется совокупным опытом миллиардов живших и живущих людей. Пока длится культура, в ее смысловом поле присутствует каждый, кто как-то действовал, думал, страдал, радовался и творил. Со смертью культуры прекратится бытие не только современников Апокалипсиса, но и всех предшествующих поколений. Неограниченное продолжение цивилизации, культуры, разума — какие бы трансформации ни претерпевали они по мер развития — единственно реальный путь к бессмертию личности. Рискну утверждать, что нет такой цены, какой бы эта цель не заслуживала...