Обсуждение лекции 4

— Первобытные люди ближе к природе, и у них должен сильнее, чем у нас, действовать родительский инстинкт. Как же они могут так легко жертвовать жизнью собственных детей?

— Это одна из причин того, почему еще в прошлом веке французский антрополог Ш.Леторно, указывая на глубокое безразличие первобытных людей к индивидуальной жизни, ставил их нравственность "много ниже нравственности животных". Будем считать такую формулировку курьезной, но многие исследователи отмечали поразительное обстоятельство: на ранней стадии развития общества инстинкты как бы полностью вытесняются нормативными регуляторами. Между прочим, и каннибализм присущ первобытному человеку в гораздо большей степени, чем высшим животным. Хищники поедали особей своего вида только в экстремальных условиях и, судя по всему, мясо сородичей для них невкусно. Человекообразные обезьяны охотно едят мясо других животных, шимпанзе организованно охотятся на павианов, мартышек, способны сожрать даже человеческого ребенка. Но поедание ими представителей собственного вида этологи не наблюдали ни разу.

Сказанное об отторжении первобытным обществом природных регуляторов касается, конечно, не только таких инстинктов, которые мы склонны оценивать положительно — родительскому или популяциоцентрическому. Этнографы отмечают крайний, какой-то "антибиологический" альтруизм, неизменную готовность жертвовать индивидуальными интересами, даже жизнью в пользу племени, иногда исключительно по требованию ритуала (вплоть до ритуальных самоубийств) "Психология безвозмездного дарения", как назвал это качество Б.Ф.Поршнев, поддерживается всей системой табу и составляет ментальную основу первобытнообщинного хозяйства.

Приведу характерный пример из жизни индейцев аше (по П.Кластру). Мужчины охотятся в одиночку и всю добычу передают женщинам племени, которые готовят еду. При этом охотнику жесточайшим образом запрещено есть мясо убитого им животного — питаться он может только мясом, добытым другими охотниками. Каждый внимательно следит, чтобы при коллективной трапезе ни один кусок из принесенной им добычи не попал к нему в рот, а оказавшись изолированным племени при полном охотничьем снаряжении, туземец легче умрет от голода, чем воспользуется плодами своего мастерства.

Подобные ситуации очень типичны для первобытности. Поршнев применил даже такую формулу к истории человечества: "переворачивание перевернутого". Он имел в виду, что довременный человек по некоторым психологическим установкам ближе к животным, нежели человек первобытный. Видимо, становление праобщества потребовало тотального отрицания качеств, свойственных животному миру, а в последующем развитии происходило отрицание отрицания — воспроизведение логической структуры инстинкта интеллектуально-нормативными средствами. (Речь идет об отношении к детям, к иноплеменным представителям вида, к собственности и т.д.)

Я думаю, что эта формула остроумна и дает подход к ответу на ваш вопрос.

— У вас получилась очень мрачная картина первобытного общества. Но некоторые авторы пишут, что, например.^еверные народы и сегодня живут по естественным христианским заповедям, без убийств и насилия. В вами же рекомендованной книге М.А.Энгельгардта "Прогресс как эволюция жестокости" как раз масса фактов, говорящих о том, что людоедство и прочие формы жестокости рождены социальным прогрессом и с ним усиливались.

— Конечно, я умышленно включил в список литературы захватывающую книгу Энгельгардта, известного в конце прошлого века русского историка. Это ценное собрание фактов и вместе с тем яркий образец руссоистского мышления. Книга интересна еще тем, что выпукло демонстрирует две концептуальные неточности, характерные для этнографов прошлого века. Во-первых, автор смешивал современные палеолитические племена с предковыми формами гоминид, поскольку о последних тогда почти ничего не было известно. Во-вторых, выискивал только одну сторону причинных связей: прогресс — жестокость. В результате у него действительно выходит, что людоедство, например, возникло на поздних стадиях развития культуры, как и детоубийство и т.д. Но сегодня доподлинно известно о наличии каннибализма у палеоантропов, архантропов и даже австралопитеков. Выяснилось, что многие из романтизированных Энгельгардтом племен, в том числе и самые отсталые, в действительности практикуют людоедство. Сгруппированные же автором факты можно было бы использовать в поддержку иной гипотезы: племена с более выраженной внешней агрессивностью в верхнем палеолите быстрее развивались и, вероятно, чаще гибли, а племена менее настроенные на борьбу смогли выжить, будучи оттеснены на географическую и культурную периферию, где их состояние было надолго законсервировано.

Столь же яркий, но более свежий пример руссоизма - книга Э.Фромма "Анатомия человеческой деструктивности», написанная в начале 70-х годов. Признав, что подавляющее большинство антропологов указывают на огромную роль грубого насилия в палеолите, автор искусно подбирает данные, свидетельствующие об обратном. В результате жизнь первобытных собирателей видится им как "первое в истории общее во благоденствия", кризисы совершенно игнорируются, неолитическая революция объясняется тем, что люди "случайно обнаружили" природные зависимости. А может ли человечество избавиться от войны? Да, для этого, по Фромму, необходима и достаточна более совершенная система распределения, "исчезновение господствующих классов"... Признаться, мне эти рассуждения представляются удивительно наивными для мыслителя такого ранга.

Вообще склонность идеализировать первобытное бытие имеет старинную традицию. Выдающийся испанский гуманист ХУ1 века, богослов Б.Лас Касас называл "природными христианами» самые отсталые индейские племена, которым многие его современники вообще отказывали в праве считаться людьми (ибо "они едят человеческое мясо... ходят нагишом, едят сырыми блох, пауков и червей"¹¹). Существенно идеализируется и образ жизни современных северных народов, хотя в их исконных обычаях действительно отмечают ряд весьма привлекательных и в общем нетипичных для первобытности черт, прежде всего — приветливость к чужеродцам, готовность к генетическому смешению. Это принято объяснять особенными условиями бытия: крайне суровый климат затрудняет воспроизводство населения, а малозаселенность огромных пространств и, соответственно, генетическая замкнутость делают жизненно необходимыми те редкие внешние контакты, которые выпадали на долю аборигенов. Я знаю, что малочисленным обитателям Гренландии датчане даже не могли объяснить, что такое война, дабы привлечь их к сотрудничеству против немецких оккупант. Это, конечно, исключение, то, что по-русски называется: не было бы счастья, да несчастье помогло...

Значит, ваш материал в целом выстраивается по схеме "общественное бытие определяет обществественное сознание"? И говоря о "цивилизациях", вы будете проводить какую-либо разновидность формационного подхода?

— Все, о чем я рассказывал и расскажу далее, в равной мере могло бы подтвердить обратную формулу: сознание определяет бытие. А если серьезно, то сама такая постановка вопроса теперь уже анахронизм.

Говоря так, я вовсе не хочу игнорировать исторические заслуги материализма в обществоведении. Истматовская схема ощущается вульгарной теперь, после того как полторы сотни дет стимулировала весьма продуктивную полемику, прямую и косвенную, в контексте которой выросли самые значительные концепции современной социологии. Но уже мало кому надо доказывать, что не существовало общественного бытия прежде общественного сознания — это нонсенс,— что реалии бытия и реалии сознания не всегда поддаются размежеванию на независимые переменные и что в любом случае глубина взаимопроникновения этих факторов исключает вечное отношение "первичности — вторичности".

То же и с "формационным подходом". Его достоинство — в акценте на преемственности, кумулятивных качествах социального развития. Но в своем классическом варианте (я не говорю о сталинской "пятичленке") он давно дезавуирован, выявлен его органический порок: пренебрежение специфическими особенностями каждой конкретной цивилизации, искусственная подгонка всех исторических фактов под крайне упрощенную схему европейской истории.

Обычно противопоставляемый этой схеме "цивилизацион-ный" подход преодолевает эти недостатки, лишаясь вместе с тем и достоинств своего концептуального антипода. Здесь уже абсолютизируются специфические особенности и недооцениваются как обстоятельства преемственности, так и общность феноменов, закономерностей, зависимостей. Ученые, придерживающиеся этого подхода, стараются, например, не замечать сходство психологических, поведенческих черт у представителей самых разных культур, переживающих аналогичные периоды развития, относят к сфере "национальной психологии" многое из того, что в действительности характеризует психологию той или иной эпохи и т.д.

Я полагаю наиболее продуктивным в этом плане подход, предложенный в книге О.Тоффлера (Al. Toffler) "Третья волна". Представление о сменяющих друг друга цивилизационных "волнах" помогает выявить сложные обоюдные зависимости между способами производства, технологиями, типами мироощущения, теоретическими концепциями, нормативными регуляторами деятельности, составляющие цельную реальность ("культурный код") каждой исторической эпохи. При этом вопрос о "первичности — вторичности" отпадает сам собой, или решается (при изучении революционных переломов) конкретно.

Вообще сегодня философию истории больше интересует вопрос об отношении общественного бытия и индивидуального сознания. И здесь "волновой" подход перекликается с синерге-тической моделью бифуркационных фаз. Последние характерны тем, что в ситуациях неустойчивости резко возрастает — сравнительно с нормальными периодами — роль каждого индивидуального выбора, который способен служить фактором стабилизации или деградации системы, определить общее направление последующего процесса. Поэтому в бифуркационной фазе (когда, по Тоффлеру, одна волна сменяет другую) прогнозирование событий должно строиться на принципиально иной, "сценарной" методологии. Давно сказано: в одних эпохах люди создают институты, в других — институты coздают людей...

Последующие наши беседы дадут дополнительный материл для размышлений на эту тему.

— В исторической литературе приходится вот) встречать утверждение, что причиной верхнепалеолитического кризиса послужило похолодание. У вас выходит наоборот...

— Вы могли встречать такие утверждения не в исторической а, скорее, в "истматовской", философской литературе. В том, что голоцен — это послеледниковый период, т.е. глобальное потепление, а не похолодание, вы удостоверитесь, заглянув в любой специальный справочник; так что здесь просто фактическая ошибка, которую советские философы переписывали друг друга. Ошибка не случайная: все та же догматическая схема о примате внешних факторов над внутренними, о первичности бытия требовала, чтобы причиной кризиса стало ухудшение внешних условий. Тут уж, как говорится, тем хуже для фактов…

Точно так же похолоданиями объясняли начало использования гоминидами огня, изобретение одежды, изменения формы и качества жилища. Правда, такие суждения (в отличие от суждений по поводу голоцена) можно встретить и в серьезной исторической литературе — они кажутся интуитивно очевидными при скудности фактического материала. Между тем насколько сегодня уже можно судить, возникновение очага, одежды, эволюция жилища не связаны прямо с изменениями климата. Столь важные технологические инновации становились следствиями тех самых эволюционных кризисов, о которых мы говорили — кризисов, вызванных собственной логикой развития. Все эти новшества возникали не там и не тогда, где и когда было особенно холодно, а, напротив, в климатически благоприятных условиях, сопровождавшихся скоплением стад и обострением конкуренции. И, по-видимому, теплозащитная функция огня, одежды, искусственного жилища выдвинулась на передний план много позже, а исходными функциями были защита от хищников, от соседей (еще сохранявших животный страх перед огнем), защита туловища и головы от ударов, охота, коммуникация, родовая и сексуальная идентификация, запугивание врагов в бою и привлечение половых партнеров...

А что касается верхнепалеолитического кризиса, я не зря упомянул, что в Америке, например, он произошел значительно позже, а в Австралии так и не успел произойти, хотя известно, что глобальные изменения климата тем чувствительнее, чем дальше от экватора. Так что связывать его с потеплением, тем более с мифическим похолоданием, или вообще с сугубо внешними причинами бесполезно.

— Вы сказали, что считаете концепцию Л.Н.Гумилева уязвимой. Почему?

— В концепции Гумилева меня привлекает междисциплинарность, острота постановки очень важных для философии истории вопросов. Но и подбор фактов, и их интерпретация, и теоретическое обоснование не выдерживают критики.

Когда автор представляет этнос как энергетически закрытую систему, это с естественнонаучной точки зрения абсурд: не может из энергетически открытых систем — организмов — складываться суперсистема энергетически закрытая — этнос. Само выделение этносов и их различение часто выражает авторский произвол, направленный на доказательство временной ограниченности существования. Этнос выступает то как генетическое явление, то как социологическое (когда определяется через интенсивность социальных связей; по этому признаку, между прочим, граждан США, например, пришлось бы квалифицировать как самостоятельный этнос), то как социально-психологическое (когда определяется через положительную и отрицательную "комплементарность"). Объяснение исторических катаклизмов через флуктуации биохимической энергии выглядит весьма натянутым, а трактовка массовых этнических передвижений по аналоги с нашествиями саранчи — просто профанацией.

Я думаю, что историческая, социально-философская теория может быть плодотворной постольку, поскольку ставит во главу угла духовные процессы как несводимую реальность и как определяющий фактор человеческой деятельности, которая и составляет в совокупности своей исторический процесс. Поэтом я взял на себя смелость использовать предложенный Гумилевым удачный термин "пассионарность" для характеристики феномена, относящегося к сфере не биохимии, энергетики или генетики, но духовной, идеологической жизни.

...В начале 80-х многим бросалась в глаза аналогия между войной в Афганистане и войной против басмачества в Средней Азии 20-х годов. Но отчего столь различен ход и исход этих войн? Русский народ утерял былую пассионарность? Но почему-то она не проявилась так же явно у русских солдат на фронтах 1 мировой войны, как у красной армии в процессе энергичной экспансии по огромному пространству бывшей Российской Империи — экспансии, преодолевавшей сопротивление своих же соотечественников. И почему-то среди революционеров был очень высок процент инородцев. Настолько высок, что теперь кое-кто умудряется представить гражданскую войну как чужестранную агрессию против России, забывав многонациональности каждой из сторон этого многостороннего конфликта.

Я вижу здесь самый близкий нам пример того, как яркая, доступная, эмоционально насыщенная (обещанием скорого воплощения) идея, заполнив духовную нишу, освобождаемую образами классических религий, и овладев массами, превращается в материальную силу. Призрак Коммунизма бродил по Европе, поражая французов (Парижская Коммуна), затем немцев, пересек границу полиэтнической России, из нее проник в пробуждавшийся после многовековой спячки Китай, привел в движение массы корейцев, вьетнамцев, кхмеров, кубинцев, перуанцев, чилийцев... И везде он возбуждал, если угодно, всплески "биохимической энергии". К концу 50-х годов даже многим из врагов коммунизма его напор казался неудержимым, и лишь редкие смельчаки предугадали то, что теперь для очевидно: спустя два-три десятилетия эта всемогущая идеология станет похожа на спущенную резиновую камеру.

Стенки камеры уже достаточно прохудились к началу войны в Афганистане. Столкнулись же там советские воины- "интернационалисты" с быстро возрождающейся и также нацеленной на геополитическую экспансию идеологией панисламизма, в которой нашел свое воплощение коллективный комплекс неполноценности численно растущих народов, чьи традиционные культуры веками подвергались давлению европейской цивилизации. Рационализованный комплекс неполноценности и наполнил панисламизм мощным мотивационным импульсом, временно сплотив своих приверженцев против общего врага. Только совсем оторвавшиеся от жизни люди могли рассчитывать при этом на повторение среднеазиатского сценария, игнорируя изменившееся "соотношение пассионарностей", свойственных, разумеется, не этносам, а противоборствующим идеологиям...

Прежде у нас уже шла речь о том, что духовный мир - большая самоорганизующаяся система со своими нишами, уровнями, законами возникновения, сохранения, наследования, конкуренции и отбора, и в этом отношении жизнь идей удивительно напоминает жизнь биологических особей, популяций, видов, ценозов. Работая в политической психологии, я убедился, что системно-экологическая модель применима даже к такому, казалось бы, тривиальному предмету, как слухи. Во всяком случае, изучая механизмы рождения, укоренения, жизни и смерти идеологий, можно гораздо больше узнать о причинах исторических событий, чем сведя дело к биохимии энергетике или нейрофизиологии.