6. Правосознание и его функции. Правовой нигилизм

Правосознание – необходимый момент генезиса, функционирования и развития права как системы правовых отношений и правовой деятельности. Правосознание служит источником правовой активности и внутренним регулятором юридически значимого поведения. Оно присутствует в процессах правотворчества, применения и соблюдения права как связующее звено между нормативным выражением воли законодателя и реальными общественными отношениями. Производство правосознания и регуляция деятельности правовыми нормами – в принципе, с точки зрения воспроизводства всей системы общественных и правовых отношений, – один и тот же процесс. Подчеркнем – в правосознании находят отражение не только поступки людей в сфере права, механизмы правовой регуляции, существующие правоотношения, но и те общественные отношения, которые нуждаются в правовой регуляции.

В правосознании кристаллизуется и закрепляется оценка социальными субъектами значимости, полезности и приемлемости для них как данного законодательства вообще, так и отдельных его элементов. Эта оценка создается соотношением интересов и целей, которых люди достигают своей деятельностью, с теми возможностями и требованиями, что представлены в позитивном праве. Именно здесь для правосознания складывается, можно сказать, «правовая картина мира» – через отношение права и закона, степень неотвратимости и суровости наказания за нарушение правовых норм, условия и возможности социальной свободы, предоставляемой действующим законодательством и т.д. В этой оценке преломляется общественный строй государства, т.к. в ней всегда присутствует сравнение правового статуса одних людей с другими, их различное место в правовой среде данного общества.

Другими словами, каждый субъект права, исходя из своего социального положения, задает масштаб восприятия права и превращает его в освоенные нормы собственной деятельности. От этого масштаба напрямую зависят характер и глубина осмысления, способы закрепления в языке принципов и норм права, а также превращения их в структурные элементы индивидуально-личностного развития.

Обычно правосознание определяют как совокупность взглядов, идей, ценностных ориентаций и идеалов, выражающих отношение к праву и закону, суду, нормативному порядку вообще, причем оно не только отражает правовую действительность, но и конструирует желаемое правовое состояние, активно (прямо или косвенно) создает и реализует право. Здоровое правосознание общества, уважение граждан к праву и закону являются необходимым условием существования правового государства, эффективного функционирования политико-правовой и других сфер общества. Развитое правосознание и правовая активность граждан – лучшая профилактика правонарушений, противодействия преступности.

Следует учитывать, что на формирование и развитие правосознания как формы общественного сознания оказывают воздействие другие формы, оно взаимодействует с политическим сознанием, моралью, религией, искусством, философией и наукой. Социокультурные факторы действуют на человека не только (и не столько) через его сознание, формируя внутренне осознаваемый мир, но в большей степени через неосознаваемое влияние, создающее психологию личности и саму личность в целом.

Обобщая вышесказанное, мы можем выделить следующие функции правосознания: познавательную – формирующую систему эмпирических и теоретических знаний о праве как системе норм деятельности и поведения, прав и свобод человека. Эти знания возникают в результате и практического участия в правовой деятельности, и освоения разнообразных юридических текстов (от консультаций юристов в средствах массовой информации до знакомства с кодексами и Конституцией). Благодаря этой функции складываются представления о том, как регулируются общественные отношения, что запрещается и что разрешается законодателем: какими правами и обязанностями обладает субъект правоотношений: как человек может участвовать в реализации своего правового и политического статуса и т.п.

Но знать положительное право недостаточно для обладания правосознанием, оно не сводится к законосознанию, должно находиться в цельном единстве с другими социальными нормами, идеями и ценностями – нравственными, политическими, эстетическими и т.д., которые активно воздействуют на формирование и реализацию норм права. Особенно значима роль морали с ее категориями совести, любви, сострадания и т.п. – как высшими атрибутами человеческой души.

Оценочная функция правосознания выражает эмоциональное отношение (позитивное, негативное или нейтральное) действующих индивидов к праву и законодательству (в целом или отдельным элементам) в зависимости от совпадения или противоречия их целей и интересов требованиям или возможностям, содержащимся в законодательстве. Разумеется, оценка роли и значения права складывается в зависимости от глубины и полноты юридических знаний, от приобретенного жизненного опыта, но, пожалуй, в гораздо большей мере, от отношения к праву как ценности зависят качество, объем и востребованность юридических знаний. Человек в процессе своей жизнедеятельности всегда вырабатывает практическую оценку не только официальных правовых принципов, норм, и институтов, но и поведения представителей правоохранительных и судебных органов, окружающих и самого себя. В результате у него возникает правовая установка – интеллектуально-эмоционально-волевая предрасположенность определенным образом воспринимать и оценивать правовые явления и действовать в соответствии с полученной информацией и оценкой. Правовые установки развиваются в правовые ориентации, формирующие программу деятельности индивида в юридически значимых ситуациях – выбор целей и средств их достижения. Тем самым правосознание, воплощая в жизнь нормативные предписания, выполняет регулятивную функцию, проявляется в виде правомерного или противоправного поведения. Кроме того, регулятивная функция заключается в том, что правосознание является источником позитивного права, при его непосредственном участии создаются правовые нормы.

В содержание социально-философского анализа правосознания входит исследование как его генезиса, первичных форм, несущих отпечаток мифологического мышления, так и его воспроизводства на собственной основе. Конкретизацией второго направления является изучение общих моментов и различий воспроизводства правосознания и производства знания о праве. Кроме того, правосознание характеризуется по его субъектам-носителям, что предполагает определение качественного своеобразия в уровне и содержании их правовой психологии и правовой идеологии, юридических знаний. Практически целесообразно многообразие субъектов правосознания свести к следующим основным типам: индивидуальному, коллективному и массовому.

Первичный уровень правосознания – массовое, обыденное, практическое правосознание, рождаемое повседневным участием людей в правовой деятельности и правовых отношениях. Разумеется, необходимо учитывать известную неопределенность понятия «массы» – всегда необходимо указывать, какую именно массовую социальную общность или социальную группу мы имеем в виду. Отличается ли молодежь своим правосознанием от других демографических групп? Несомненно, как и то, что она (как группа) является массовидным образованием. Аналогично вопрос можно поставить относительно сельских жителей, этнических, конфессиональных и т.д. групп. Обычно по умолчанию предполагается, что речь идет о типичных чертах правосознания, свойственных большинству населения данного государства, народа, цивилизации. Уточнением ситуации выступает переход к разговору о групповом правосознании, выражающем специфику нормативных ценностей субкультуры того или иного элемента социально-демографической структуры, отличия в их отношении к собственности и власти, общественно-политическому строю, праву и закону. Свое правосознание («понятия») будет у представителей криминальной субкультуры, у подростков – «тинейджеров», жителей Крайнего Севера и Северного Кавказа и т.д.

В обыденном правосознании выражается социально-психологический склад, правовая ментальность социальной группы, народа, той или иной цивилизации. Скажем, ментальность правового нигилизма, так хорошо знакомая нам, содержит в себе такие установки, как определение права в качестве неполноценной и даже ущербной формы регулирования социальной жизни, отрицание гуманистического содержания правовой нормы, понимание государственной власти как карательной силы и т.п. Понятие ментальности сегодня прочно вошло в арсенал социально-гуманитарного знания ввиду его эвристической плодотворности в объяснении ценностно-смысловой компоненты социального действия; оно обозначает смыслонесущие конструкции человеческого сознания; иначе – систему базовых, фундаментальных ценностей, определяющих отношение человека (группы, народа, общества) к миру в единстве познания, переживания и действия. Конечно, коль скоро мы утверждаем, что любой человек – уникален и неповторим, то, следовательно, он обладает и собственной ментальностью, но все-таки наиболее эффективно это понятие для характеристики типичных черт макро-общностей людей, таких как этносы (народы) и цивилизации. Они складываются на протяжении длительного исторического времени, отливают судьбу народа в его уникальный Космо – Психо – Логос (по Г. Гачеву), выражаются в обычаях, традициях, нравах. Ментальность выступает как духовно-психологический инвариант культуры народа (цивилизации), консервирующий воспроизводство ее базовых ценностей. Можно говорить отдельно об особенностях художественного творчества, своеобразии юмора, различиях в религии у тех или иных народов и т.д., но нас, в первую очередь, интересует понятие правовой ментальности – духовно-правовых констант, воспроизводящих, через смену поколений, определенное отношение к праву и закону, специфические интерпретации свободы, равенства и справедливости. Как коллективно-личностное образование, правовая ментальность включает в себя, прежде всего, глубинные бессознательные стереотипы, образцы и автоматизмы правового (внеправового, антиправового) поведения, в том числе нерациональные механизмы понимания права. Ментальность включает в себя не только и не столько познавательную сферу, сколько иерархию ценностей, архетипы коллективного бессознательного, стереотипы поведения, по этой причине для нее не характерна рефлексивность. Правовая ментальность выражает глубинный уровень правосознания, единство и целостность правовых представлений, привычек, характер и способы правового мышления. В юридическом бессознательном накапливается правовая информация, запечатлевается приобретенный юридический опыт, созревают правовые чувства и ориентации. Будучи органичной частью ментальности народа (цивилизации), правовая ментальность несет в себе переплетение разнообразных культурно-исторических символов, образов, духовно-смысловых инвариантов. Ярко и рельефно она выражается в народном фольклоре, пословицах и поговорках, повседневных привычках, чувствах и поступках, нормах реакции на значимые события. Правовой менталитет, по И.П. Малиновой, является силовым полем коммуникации в сфере права: в нем складываются направляющие линии смыслообразования, мотивационные векторы. Содержание и смысл правовой нормы далеко не всегда находят отклик субъектов права, если те находятся в другом смысловом поле, если затруднено, по тем или иным причинам, создание единой смысловой матрицы интерпретации феноменов права¹.

Осознанное понимание законодателем, правоприменителем юридической ментальности народа делает и содержание правовых актов, и юридические действия обоснованными и понятными для граждан. В этом случае энергия правовой ментальности придает жизнеспособность и позитивному праву, и институциональной системе права. Правовой «баланс», синхронизация интересов, притязаний личности, общества и государства достигается при знании и учете онтологических и аксиологических особенностей правового духа народа. Сущность и содержание правового менталитета выражается в стиле правового мышления, в правовых традициях, в специфике каждой национальной правовой системы.

Специфика правосознания на его первичном уровне заключается как в стихийном и бессознательном формировании логикой существующих волевых и нормативно-оформленных отношений его содержания, так и в том, что значения, символика и смысл этих отношений не просто фиксируются в сознании индивидов, закрепляются в их опыте, но и психологически переживаются. Можно сказать, что правовые нормы только тогда и действенны, когда они реализуются и, следовательно, органически связаны с чувствами и эмоциями конкретных лиц, которые их реализуют. Именно здесь мы встречаем множество коллизий между официальным, позитивным правом – и неформальными бытовыми принципами и правилами поведения, сформированными в семье, на улице и т.д. – своего рода «прецедентным правом», в котором всегда можно увидеть оценку реального состояния и эффективности действия судебных и правоохранительных органов, чиновников и депутатов.

Признание волевого характера права, т.е. его связи с сознательной целеустремленностью, активностью человека, выражающихся в его действиях, требует анализа социально-психологического механизма возникновения права в деятельности людей – до и независимо от правовых норм. Именно здесь находит реализацию методологический потенциал психологической школы права Л. Петражицкого, устанавливающей, что право возникает в нашем опыте, имеющем отношение к выполнению обязанностей. Напомним, что оно возникает в виде особых императивно-атрибутивных состояний сознания, где «императивность» представляет собой переживание и осознание своего долга перед другими людьми, а «атрибутивность» выступает как осознание своего права требовать выполнения обязанностей со стороны других.

Такое – по Л. Петражицкому – интуитивное право в отличие от позитивного (нормативного) права универсально, оно существует всегда и везде, поскольку в любой человеческой деятельности, проявляющейся через действия и поступки, присутствуют и притязания, и обязанности. Они возникают и в отношениях между любовниками, и между гангстерами. Тем самым правосознание включено в правотворчество в виде психологических ожиданий и стремлений людей к должному порядку человеческих отношений. Другое дело, что официальное, законодательно оформленное в нормах и правилах поведения право не может и не должно обобщать все бесконечное многообразие волевых межличностных взаимодействий¹.

Индивидуально-психологический и социально-психологический механизмы становления и действия права предполагает исследование правосознания в разных его формах и уровнях. Среди них можно в первую очередь выделить правовые чувства, правовые навыки и привычки, т.е. правовую психологию – в первую очередь потому, что подавляющее большинство людей руководствуются в своих поступках не конкретными нормативно-правовыми предписаниями, а именно непосредственными интуитивными правовыми представлениями. Правосознание, по И.А. Ильину, есть особого рода инстинктивное правочувствие, естественное чувство права и правоты, в котором человек утверждает свою собственную духовность и признает духовность других людей; отсюда и основные аксиомы правосознания: чувство собственного духовного достоинства, способность к самообязыванию и самоуправлению, взаимное уважение, доверие людей друг к другу¹.

В сфере психологии самостоятельное и серьезное значение имеют влияние, подражание, внушение, формирующие стереотипы чувства, навыки, привычки и т.д. как правомерного, так и противоправного поведения.

Правовые чувства заключаются в субъективной установке по отношению к правовой действительности. Люди способны испытывать ощущение свободы или зависимости, переживать чувство ответственности или несправедливости, выражают одобрение или негодование по поводу каких-либо значимых юридических событий. Особенность правовых чувств связана с пониманием людьми, их испытывающими, причин, вызвавших эти чувства, с их возможностью выразить эти чувства словами. Это способствует, с одной стороны, изучению правовых чувств, с другой – воздействию на них извне, формированию или коррекции.

Правовые навыки – умение совершать юридические действия: выбор надлежащего контрагента, заключение сделки, получение причитающегося, возмещение ущерба и т.п., которые требуются правовым общением и существуют как утвердившиеся стереотипы действия. Навыки освобождают сознание человека от необходимости обдумывания механических способов действия и позволяют сосредоточиться на общих целях, условиях и средствах их достижения, на контроле и оценке достигаемых результатов.

Правовые привычки – устойчивая внутренняя потребность человека в постоянном следовании стандартам поведения, определяемым правом. К числу таких привычек можно отнести соблюдение договоренностей, оказание услуг за предоставленные услуги и т.д. В привычках закрепляются определенные фактические знания правовых норм. Степень развитости и распространенности правовых навыков и привычек в обществе служит надежным критерием состояния правовой культуры общества.

Наконец, правовые знания существуют как результат стихийной ориентации субъектов в сфере права в виде совокупности, набора сведений, мнений и установок обыденного сознания.

Подчеркнем одну важную черту обыденного правосознания. Люди, совершающие правовые действия и операции, поступающие в соответствии или вопреки существующим правовым нормам, сплошь и рядом не подозревают, что участвуют в правовой деятельности и правовом общении, выступают индивидуальными носителями правосознания.

Как и всякий другой вид общественного сознания, обыденное правосознание является основой порождения теоретического правосознания и постоянного воздействия на него. Теоретическое правосознание выступает процессом и результатом специализированной деятельности, направленной на осмысление права, его границ и оснований, на систематизацию и развитие знаний о праве. Эта деятельность рациональна, создает юридические понятия, гипотезы, доктрины; имеет своей задачей не непосредственную регуляцию поступков, предметных действий людей, но осмысление и преобразование действующего права, выраженного в законе, анализ существующих форм правового опыта, деятельности и эффективности правовых институтов и норм с точки зрения реальных правовых отношений. Профессиональные правоведы – ученые и педагоги – заняты в сфере духовного производства, разрабатывая и развивая юриспруденцию в целом и отдельные правовые дисциплины, проводя экспертизы законопроектов и других нормативно-правовых актов, вырабатывая рекомендации законодательным, административным, правоприменительным и правоохранительным органам.

Эта деятельность позволяет полнее и точнее отразить в правосознании и действующем праве социальные потребности и правопритязания субъектов, учесть позитивные и возможные негативные последствия принимаемых нормативных актов, воздействовать на формирование правовой культуры общества через пропаганду правовых знаний, привычек и навыков. Теоретическое правосознание не обходит и практику толкований, комментариев и разъяснений по поводу того или иного закона, изданного государством применительно к конкретным случаям, судебным прецедентам, решениям вопроса о конституционности того или иного закона. Теоретическое правосознание приоритетно в определении перспектив развития законодательства и конституционно-правовой политики, обосновании и проведении судебной, правоохранительной, налоговой, административной и других реформ.

На определенном этапе логика развития теоретического правосознания неизбежно приводит к проблемам обоснования содержания норм права, правомочности их публично-властного закрепления государством. Теоретическое правосознание, опираясь на широкие и глубокие правовые обобщения, выходит за пределы собственно юриспруденции, общей теории государства и права в предметную область философии права.

Иногда теоретическое правосознание именуется научным, что является достаточно грубой ошибкой, поскольку любая правовая теория всегда является вполне определенной правовой идеологией. Идеология как ценностно-мировоззренческая форма общественного сознания, связанная со спецификой тех или иных социально-исторических общностей людей, не отвечает критериям научной рациональности. Правовая идеология включает в себя основополагающие философские, религиозные и этические принципы, которые регулируют политические, экономические и социальные отношения в обществе, которые, в свою очередь, выражаются в общих принципах права. В государственно-организованном обществе официальная правовая идеология, освящая определенный нормативный порядок, в конечном счете защищает интересы властвующей элиты. При этом конституционная риторика формально может полностью соответствовать принципам демократии и правового государства. Так, в Конституции РФ присутствуют все постулаты либерально-демократической правовой идеологии: идея народного суверенитета, концепция прав человека, доктрина правового социального государства, теория разделения властей, принцип многопартийности, идеологического плюрализма, защиты частной собственности. Комплекс перечисленных идей сначала сыграл достаточно весомую роль в разрушении советского общественного строя, легитимировав приход к власти политических сил, позиционирующих себя в качестве демократов. Помимо «представительских» функций, в том числе и для международного сообщества (точнее, США и Западной Европы), Конституция 1993 г. легитимировала передел власти и собственности, формирование новой властвующей элиты. Сложившаяся правовая реальность сегодня демонстрирует тенденции, прямо противоположные официальной правовой идеологии и конституционным положениям:

- сокращение прав граждан влиять на власть, контролировать ее через демократические институты, отсутствие действенных норм и процедур, ограничивающих власть:

– бездействие или ненадлежащее действие конституционных и иных правовых норм, массовая безнаказанность их нарушения;

– интеграция местного самоуправления в вертикаль исполнительной власти;

– отмена прямых выборов руководителей регионов и др.¹

Теоретическое правосознание не тождественно юриспруденции в целом, т.к. последняя ориентирована на действующее законодательство. Вероятно, в сфере правосознания как в никакой другой сфере общественного сознания наглядно выступает различие теоретического и систематизированного сознания. Систематизированное правовое сознание существует и в форме профессионального мышления особых юридических должностных лиц – судей, адвокатов, юрисконсультов, следователей, нотариусов и др. (по этой причине его можно определять как профессиональное правосознание), и в виде различного рода юридических документов и кодексов, норм, постановлений, указов, инструкций и т.п. Здесь на первый план выступает соответствие содержания сознания и документов общеобязательным нормам права, представленным в виде официально санкционированных предписаний и предустановленных санкций. То есть, с одной стороны, это сознание специализированное, требующее профессиональной подготовки – юрист должен досконально знать аксиомы, принципы и нормы, судебную практику и научный комментарий в тех отраслях права, с которыми он непосредственно работает, достаточно хорошо – смежные отрасли права. С другой – в рамках своей непосредственной компетенции оно не разрабатывает юридические доктрины, решающие вопросы происхождения, смысла и функций юридических норм, их социальной целесообразности, способности регулировать и контролировать человеческую деятельность. Кроме того, специфика профессионального правосознания (правового разума и правовых чувств) выражается в профессиональном усмотрении юристов, являющемся источником рекомендаций по совершенствованию законодательства и правоприменения, снятию в них противоречий.

Поскольку деятельность юристов многообразна и по необходимости требует углубленной специализации, то совершенно справедливо сегодня ставится вопрос о выделении разных видов профессионального правосознания – по типу или виду правовых норм – различные профессиональные группы юристов по-разному воспринимают и конструируют юридическую реальность, единый теоретический взгляд на право преломляется через функционально различные виды правовой деятельности. Поэтому уместно говорить о конституционном правосознании, экологическом правосознании, уголовно-правовом сознании и т.п. Или же – психологические особенности мышления следователя включают в себя специальные типы проблемных ситуаций, профессиональные мыслительные приемы и схемы (модели, образы) при решении следственных задач.

Выделение различных уровней в правосознании не означает их изолированности друг от друга. Во взаимодействии и взаимопроникновении в живом процессе правовой деятельности происходит встречное движение и обыденного, и систематизированного, и теоретического правосознания, служащее мощным источником творческого развития права.

Рисуя теоретически-нормативную модель функционирования правосознания в его основных структурных уровнях и социально-психологических формах, мы не должны уходить от анализа специфических черт правовой ментальности конкретного общества. Так, мы говорим о ментальности «законопослушания», подразумевающей привычку уважения к закону, вообще нормативному порядку, начиная с правил уличного движения. Существует ментальность «налогоплательщика», означающая убежденность гражданина в том, что государственные чиновники любого ранга обязаны отчитываться перед ним в той или иной форме за состояние государственного бюджета и в целом политику страны. Почему? Потому что именно граждане платят налоги, на их деньги содержится аппарат публичной власти, на их деньги строятся новые авианосцы и т.п. Российская же правовая ментальность на протяжении полутора веков определяется, и не без основания, как ментальность правового нигилизма. Термин «нигилизм» происходит от латинского слова «nihil», означающего «ничто», и выражает отрицание общечеловеческих (общепринятых) ценностей, норм, идеалов отдельных, а чаще – всех сторон человеческого бытия. Поэтому можно выделять нигилизм моральный, эстетический, религиозный, политический и т. д., в зависимости от того, ценности какой сферы знаний и социальной практики подвергаются отрицанию.

Отрицание является необходимым моментом существования и развития мира, в котором мы живем: каждое новое поколение живых существ выступает естественным отрицанием предыдущего, возникновение нового всегда оказывается отрицанием старого и т.д., словом, все, изжившее себя, закономерно и неотвратимо отрицается. Нигилистическое же отрицание отличается тем, что, во-первых, неорганично процессу развития или преждевременно, субъективно; во-вторых, оно не содержит позитивной программы преобразования (или она крайне расплывчата); в-третьих, нигилизм сопряжен с радикальными, экстремистскими способами отрицания. В общих чертах мы можем представлять природу нигилизма по социальным практикам анархизма, большевизма, фашизма и нацизма, любого религиозного фундаментализма. Социально-психологические черты нигилизма корректно исследовать на примере юношеского максимализма.

Ментальность правового нигилизма в российском обществе приобрела настолько повальный и открытый характер, создав неблагоприятную среду для нормального воспроизводства культуры и общественных отношений, стимулируя антиправовые устремления различных социальных субъектов, что превратилась в реальную угрозу не только обычному нормативному порядку, но и любым попыткам придать обществу поступательное развитие, решать злободневные вопросы преодоления кризиса в самых различных сферах социума. Правовой нигилизм бросил свои «метастазы» по всему общественно-государственному «телу» России в виде всеобщей аномии – распаде нравственных устоев общества, установках на достижение личных целей любыми (внеправовыми) средствами, деградации профессиональных качеств чиновников, торгующих своими должностными полномочиями, равно как и в преступлениях «правоохранителей». Средства массовой информации каждый день в изобилии подтверждают системность и запущенность тяжкого «заболевания» российского социума, разрушающего «соединительную ткань» общества, элементарные основы человеческого общежития. Правда, поражаться этому факту не стоит, поскольку подобное положение дел вполне закономерно для транзитивных социумов, переживающих кардинальную ломку всей системы общественных отношений, резкую смену системы ценностно-нормативной регуляции. Справедливо отмечается, что «при модернизации, т.е., переходе от традиционного общества к индустриальному сегментарная модель традиционного общества с немногочисленным набором ясных, однозначно трактуемых норм, предписаний уступает место социуму, в котором индивиду не так просто среди совокупности подчас противоречащих и многочисленных образцов и стандартов поведения выбрать достойные повторения»¹. Аномию в российском социуме В.В. Кривошеев связывает с природой современного города, не имеющего эффективных механизмов контроля над поведением индивидов, с условностью и относительностью оценок асоциальных актов в разнородном обществе, наконец, с несоответствием провозглашенных социумом целей поведенческим установкам. Российское общество, совершившее резкий скачок от состояния всеобщего дефицита и насильственного аскетизма к рыночному обществу массового потребления, захлебнулось идеологией обогащения и личного успеха. Не менее быстро обнаружилась ограниченность легитимных способов достижения рекламируемых стандартов жизни, а разложение институтов государства и крах прежних идеологических ценностей дали толчок массовому девиантному, деликвентному и просто криминальному поведению. Тем более, что анонимность денег и отсутствие действенного налогового контроля скрывают источник их происхождения.

Человеческая деятельность всегда регулируется, стимулируется или сдерживается воздействием норм и ценностей – поощряется социально-позитивная, блокируется деструктивная, разрушительная. Когда же нормативно-ценностное единство утрачивается, более того, рушатся нравственные устои, трудно рассчитывать на позитивные девиации, силу набирают массовые деликты и преступления. Вспомним, что источником изменений (видов деятельности, институтов, общества в целом) является анормативное поведение. Оно рушит схемы, стереотипы и догмы, создает новые нормы, институты и ценности. Как и в природе, флуктуации и мутации в человеческой деятельности представляют собой универсальные формы и механизмы изменчивости социальных систем. Другое дело, что изменения всегда оцениваются в диапазоне их результатов – от позитивных, выводящих на более высокий уровень развития, через незначительные, несущественные – до деструктивных, крайне опасных, воспринимаемых как преступные. (Мы отвлекаемся от анализа взаимодополнения и взаимопереплетения устойчивости и изменчивости и неоднозначности их последствий в краткосрочной и долгосрочной перспективе.)

Неожиданным покажется указание на своеобразную положительную роль правового нигилизма как «лакмусовой бумажки» реального состояния правовой системы общества, уровня профессионализма органов государственной власти и местного самоуправления, их места и роли в жизни общества. Но подобно боли, сигнализирующей человеку о неблагополучии его организма, правовой нигилизм «сигнализирует» о негативном состоянии общества и государства, указывает на уязвимые места, тем самым – на поиск путей и средств «оздоровления», повышения авторитета права и власти¹.

Сущность правового нигилизма заключается в отрицательном, неуважительном отношении к праву, законам, нормативному порядку в целом. Его корни – в невостребованности права обществом, противоречии фактических общественных отношений официальному законодательству, своекорыстном эгоизме правящей элиты, отрицающей право как ограничение собственной власти, юридическом невежестве и правовой невоспитанности большинства населения, отторгающего законы и институты государственной власти. Правовой нигилизм сопряжен со стойким предубеждением и неверием в высокое предназначение права, его социальную ценность и гуманистический потенциал.

В исследовании природы правового нигилизма представляется плодотворным и заслуживающим дальнейшего развития подход Н. Варламовой, выделившей три модуса, три ипостаси этого явления. Так, нигилизм может быть «легистским», выражающим негативное отношение к официальному законодательству, воспроизводящим навыки и привычки незаконного и противозаконного поведения; «социологическим», связанным с оценкой реально существующего правопорядка как несправедливого; наконец, собственно правовой нигилизм заключается в отрицании ценностей индивидуальной свободы и формального равенства большинством населения, для него характерно отсутствие потребности жить и действовать на их основе. Для постсоветской России свойственно распространение всех трех видов правового нигилизма, причем в их формировании, как точно отмечается, можно увидеть своеобразную цепную реакцию. Так, господство юридического позитивизма («право – это закон») и законодательство, построенное на «праве силы», неизбежно ведут к утрате законом правового содержания, не воспринимаются как средство защиты прав и интересов граждан (но – как средство наказания), не стимулируют соблюдение и уважение нормативного порядка. На этой почве складывается соответствующий внеправовой и внезаконный порядок, удобный для властвующей элиты, аппарата публичной власти, части самого общества, поскольку освобождает от необходимости следовать формально провозглашенным правилам. Закон становится пустой декларацией, вещью для практической жизни малопригодной или вовсе бесполезной – так появляется легистский нигилизм. (Кстати, весьма характерно, что и в советском обществе попытки «трудящихся» отстаивать свои права, ссылаясь на Конституцию, трактовались партийными и советскими чиновниками как «злостная политическая демагогия» и верный признак политического инакомыслия.)

Фактические общественные отношения, поддерживаемые силой, воспроизводящие несправедливость, демонстрирующие продажность судов, преступность милиционеров, обогащение властной верхушки и т.п., оборачиваются социологическим нигилизмом. В условиях кичливой демонстрации нарождающейся отечественной буржуазией, властной «элитой» разного уровня и т.п. своего привилегированного положения закономерно возрастает степень отчуждения между властью и населением, особенно его социально уязвимыми слоями.

Наконец, воспроизводство (в поколениях) неравенства и необоснованных привилегий неизбежно начинает вытеснять из сознания людей ценности свободы, равенства и справедливости, ведет к отчуждению от власти и рабской покорности. «Социальный порядок, – замечает Н.Варламова, – не признающий права, вытесняет его из ценностной системы общества. Люди привыкают действовать (и мыслить) в узких рамках допустимого поведения. В общественном сознании ценность свободы вытесняется порядком и стабильностью, формальное равенство – равенством социальным (уравниловкой), личность – коллективизмом, но уже не в материальном, а в духовном смысле – людям надлежит не только получать поровну, но и самим быть одинаковыми». Повседневная жизнь доказывает гораздо убедительнее учебников, научной и художественной литературы, политических программ и лозунгов, что жить надо, приспосабливаясь к неформальным правилам поведения, терпеливо принимать насилие и произвол, продажность и воровство, самому при случае не упускать удачного шанса на обогащение, карьеру и т.д. Реальные нормы поведения возникают как результат столкновения обыденного здравого смысла и бездействующих государственных органов и законодательства. Порочный круг замыкается, связь права с личностью утрачивается – правовой нигилизм охватывает подавляющее большинство общества и государства¹.

В России столетиями складывалась благодатная и постоянно удобряемая почва негативного отношения к праву, отождествление его с волей начальства. В сжатом виде можно перечислить следующие основные исторические причины укоренения правового нигилизма в отечественной «почве»: заимствованная у Золотой Орды модель восточного, деспотического государства, с последующим развитием крепостнического самодержавия; имперские модернизации, навязываемые и проводимые государством «сверху», насильственно и в форме «вестернизации», углубляющей социокультурный раскол в обществе. Как отмечал еще А.И. Герцен, «правовая необеспеченность, искони тяготевшая над народом, была для него своего рода школой. Вопиющая несправедливость одной половины его законов научила его ненавидеть и другую; он подчиняется им как силе. Полное неравенство перед судом убило в нем всякое уважение к законности. Русский, какого бы звания он ни был, обходит или нарушает закон всюду, где это можно сделать безнаказанно; и совершенно так же поступает правительство».

Свой и существенный вклад внесли теория и практика диктатуры пролетариата как власти, не связанной и не ограниченной законами, практикующей массовые репрессии, командно-административные методы, секретные и полусекретные подзаконные нормативные акты. Исследуя причины взрыва правового нигилизма в России конца 20-х – начала 30-х годов ХХ века, вообще социально-исторические корни сталинизма, Э.Ю. Соловьев указывает на феномен массовой люмпенизации населения после первой мировой и гражданской войн. Разложение институтов государственной власти и так и не сформировавшегося гражданского общества, милитаризация жизни во всех ее проявлениях, крах традиционных нравственных и религиозных ценностей и т.п. – все это привело к возникновению массы обездоленных, одичавших людей, носителей авторитарного сознания, привыкших насилием решать задачи физического выживания, подчиняющихся, в свою очередь, превосходящей силе¹. Они – носители харизматического отношения к власти и государству, оправдывающего подчиненное, второстепенное положение личности. Вождистское сознание не нуждается в праве и законе.

Но еще более трагична современная российская ситуация, когда формальная востребованность права привела к иным, но также злостным и вопиющим формам правового нигилизма. Порожденные правовым инфантилизмом населения и неуважением власти к закону, они делают ничтожными даже самые совершенные законы и безукоризненную юридическую технику. Сохраняется вполне реальная угроза перехода от расхлябанности, произвола, игнорирования правовых и иных социальных норм к потере управляемости, анархии, краху государственности, означающим национальную катастрофу. Естественно же возникающая в таких условиях тоска и тяга к «железной руке» означает исчезновение права как такового.

Формы правового нигилизма многообразны. Они включают в себя такие явления, как:

- правовой негативизм – прямые и осознанные нарушения законов и других нормативных актов, среди которых наиболее грубое – корыстный уголовный криминал, открыто противопоставляющий свои «понятия» не только официальному закону, но и праву как таковому, то есть посягающий на права и свободы человека. Особенно опасна организованная преступность – слияние с криминалом правоохранителей, прокуроров, адвокатов, сотрудников исправительных учреждений;

- массовое неисполнение юридических предписаний, при котором ни граждане, ни должностные лица, ни государственные органы и общественные организации не соотносят свое поведение с требованиями правовых норм, но устанавливают собственные правила, публично отказываются соблюдать те или иные законы ввиду их «неправильности»; злостные неплательщики алиментов годами уклоняются от своих обязанностей, недобросовестные водители накапливают многочисленные неоплаченные штрафы, будучи лишены водительских прав за вождение в нетрезвом виде, снова садятся за руль; вполне обеспеченные люди на протяжении длительного времени не платят за жилищно-коммунальные услуги и т.д. Невежественный в правовом отношении человек и социально пассивен, и социально уязвим, замкнут в узком мире личных интересов и конформистского приспособленчества, пренебрежительно относится к своим обязанностям – семейным, профессиональным, гражданским. Отсюда – неверие в возможность создания социально-правового государства, способного защищать гражданина от произвола и беззакония чиновничьего аппарата и криминальных структур, соответственно, отказ от каких-либо усилий по его созданию.

Неразвитое правосознание всегда является питательной средой для правонарушений, ошибок и заблуждения, обмана и насилия. Опасность же деликтов (непреступных правонарушений) заключается в их массовости. Специфика российской аномии, стирающей грань между социально позитивным и негативным поведением, проявляется в криминализации всего общества и, в том числе, романтизации криминального мира.

Ничуть не лучше латентная форма нигилизма (правового инфантилизма), когда исполнение правовых предписаний происходит исключительно под угрозой наказания. Право интерпретируется только как репрессивный, карательный закон; в этом же ряду можно упомянуть отрицание и непонимание принципиальной значимости процессуальной стороны права, правового формализма (ненависть к адвокату, защищающему человека, обвиняемого в тяжком преступлении);

- отсутствие четкого и успешного законотворческого процесса, системы объективных критериев оценки эффективности российского законодательства, деятельности государственных органов и должностных лиц; издание противоречивых, параллельных или даже взаимоисключающих законов. Нередко, как и раньше, подзаконные акты становятся «надзаконными»; вводимые в большом количестве юридические нормы не стыкуются, плохо синхронизированы, оставляя пробелы, пустоты; в законодательстве порой трудно разобраться юристу-профессионалу, неподготовленному человеку оно практически непонятно; законы, лишенные механизма их реализации, порождают у людей разочарование, неверие и другие негативные чувства по отношению к праву и закону;

- до сих пор можно увидеть факты подмены законности политической, идеологической или прагматической целесообразностью, выхода на неправовое поле деятельности (к прежнему «телефонному» праву добавились «мегафонное», «захватное», «явочное»). В новой форме воспроизводится фиктивность официальной правовой системы – на фоне идеологических деклараций повседневная жизнь государства определяется устными согласованиями, партийными принципами, чаще всего – личными корыстными интересами;

- в начале 90-х (вплоть до расстрела танковыми пушками Белого дома в октябре 1993 г.) происходила конфронтация представительной и исполнительной ветвей власти на всех уровнях, объективно обусловленная анахронизмом все еще советской Конституции, в частности, отводившей Советам народных депутатов не только законодательные, но и распорядительные функции. Но при этом велась война «компроматов», нервов, диктуемая личными амбициями, соображениями карьеры, эгоистическими интересами; сегодня же последнее издание «партии власти», беззастенчиво используя пресловутый «административный ресурс», обеспечивает продвижение решений кремлевской и региональных администраций. Поведение российских политиков и чиновников может быть определено как феодально-деспотическое, когда они принимают решения, сохраняющие их монопольно-властное положение, когда подачки населению выдают за социальную политику, при этом ссылаясь на лень, невежество и распущенность населения. «Верхушечный» правовой нигилизм проявляется и в пропусках депутатами заседаний представительного органа, и в массовом («скопом») голосовании карточками отсутствующих;

- нарушение прав человека, таких как право на жизнь, честь, достоинство, имущество, безопасность; слабая правовая защищенность человека неизбежно подрывает веру в закон, способность государства поддерживать правопорядок, ограждать людей от преступных посягательств; частная собственность у нас порой существует чисто номинально: если в «лихих» девяностых предприниматели облагались «данью» бандитами, то постепенно «синяя» (уголовная) «крыша» стала сменяться «красной», т.е. вымогательством со стороны силовых и административных структур. То же самое рейдерство – незаконный захват чужой собственности – невозможно без активного участия в нем коррумпированных чиновников, судей, милиционеров.

- наконец, можно говорить о теоретической форме правового нигилизма – абсолютизации в праве классового подхода или принуждения (наоборот – затушевывания социального неравенства и апологетики социального компромисса), сведения права к норме. Особо выделим характерную до сих пор для российской ментальности подмену правового регулирования антиюридическим морализмом, представляющим право второстепенным, незначительным способом социальной регуляции. В массовом правосознании закону противопоставляются так называемые «понятия» – культ «правды» призван компенсировать страх или равнодушие перед законом, официальным правом. Рафинированные теоретики апеллируют к изначальной невосприимчивости русским народом чуждого европейского права, культивирующего эгоистического, расчетливого мещанина. Нет, по мнению славянофилов, русский человек отличается соборностью, коллективизмом, милосердием и т.п. Сюжет избитый, но в данном контексте заставляет вспомнить стихотворные строчки поэта-юмориста Б.Н. Алмазова в утрированной, но по существу верной форме передающего суть подхода славянофилов к праву:

По причинам органическим

Мы совсем не снабжены

Здравым смыслом юридическим,

Сим исчадьем сатаны.

Широки натуры русские,

Нашей правды идеал

Не влезает в формы узкие

Юридических начал…

Оборотной стороной правового нигилизма выступает правовой идеализм, заключающийся в наивной вере во всесильность права, в переоценке его возможностей как инструмента регуляции (с известными основаниями его можно рассматривать и как правовой фетишизм, и как правовой кретинизм). Например, в памяти старших поколений российского общества живы воспоминания о тех временах, когда принимались разнообразные «исторические», «судьбоносные» и «эпохальные» планы, решения, постановления, направленные на «дальнейшее развитие», «повышение», «ускорение», «совершенствование» и т.п. Верховная власть демонстрировала свою мудрую отеческую заботу об общем благе, народ впадал в блаженную эйфорию веры в «светлое будущее», при этом ничего не менялось ни в личном поведении, ни в общественных отношениях. Эту традицию слепой веры в чудодейственную силу закона продолжила уже российская власть в течение 90-х годов, поспешно принимая указы, законы, отдельные юридические нормы, которые были заведомо невыполнимы (Указ № 1 Президента «О первоочередных мерах по развитию образования в РСФСР», Указ «О борьбе с коррупцией», «Основы законодательства о культуре» и т.д.). Законодательство «забегало» вперед в рецепции (заимствовании), причем поверхностной и неглубокой, западных политико-правовых институтов, норм и ценностей, не отвечающих экономическим, политическим, психологическим и культурным условиям России.

Тем самым происходила дискредитация и девальвация законов и права, особенно когда законы издавались в популистских или конъюнктурных целях, не решая проблемы по существу, но загоняя их вглубь. Сегодня ситуация стала меняться к лучшему, но, поскольку правовой идеализм связан еще и с неизбывной верой во всемогущество первого лица государства, как бы оно официально ни именовалось (царь, генеральный секретарь, президент), то в условиях сохраняющейся в России персонализации власти он проявляется в социальном иждивенчестве, политической пассивности и тому подобных явлениях. Воспроизводя государственный патернализм в отношениях власти и общества, правовой идеализм неизбежно оборачивается разочарованием во всех грандиозных планах и проектах, тем самым удобряет почву для дальнейшего роста нигилистического отношения к власти и закону.

При обсуждении вопроса о мерах и способах преодоления правового нигилизма обычно указывается давно известный набор рекомендаций формального, то есть бессодержательного характера. Например, трудно спорить с пожеланиями повышать качество юридического образования, как населения, начиная со школы, так и квалифицированных юристов. Но усвоение правовой информации в первую очередь стимулируется действенностью применения юридических знаний, то есть их реальной востребованностью в жизни. Это означает совершенствование правоприменительной практики – обеспечение законности и правопорядка на всех уровнях публичной власти и на всей территории государства, равенства перед судом и законом всех граждан безотносительно к их социальному и должностному положению. В борьбе с преступностью необходимо активное использование международного принципа: любому расширению возможностей безнаказанной преступности должно быть противопоставлено расширение возможностей и способностей в рамках закона расследовать и наказывать преступное поведение.

Выпуск юристов в России огромным количеством образовательных структур в последние годы достигает 150 тысяч человек в год. Качество их подготовки, по оценке самого юридического сообщества, большей частью неудовлетворительно. На рынке труда дело доходит до того, что работодатели отказывает в приеме, исходя только из названия учебного заведения и его сложившейся, крайне низкой, репутации.

Противодействие правовому нигилизму автоматически означает укрепление правовых начал всех сторон жизнедеятельности российского общества. Поэтому необходимо, опираясь на уже имеющиеся результаты, добиваться:

– прямого действия Конституции и верховенства права над законом и любыми нормативными актами, другими словами, превращения Конституции в средство социального управления;

– реализации принципа иерархизации персональной ответственности должностных лиц, очищения властной элиты от коррупционеров;

– принятия пакета законов о гражданском контроле над обеспечением прав человека в закрытых и полузакрытых учреждениях всех типов;

– введения института парламентского расследования;

– придания судебной системе реальной независимости от исполнительной и законодательной власти при усилении контроля над самим судом;

– развития местного самоуправления с усилением его финансовой самостоятельности и роли народного волеизъявления;

– решительного реформирования правоохранительных органов, не сводимого к переименованию милиции в полицию, но затрагивающего и другие силовые структуры, в первую очередь ФСБ. Страх перед милицией (полицией) должен смениться доверием к тем, кто «служит и защищает».

Подобно роли правовых отношений в системе всех общественных отношений, правосознание функционирует в структуре общественного сознания и духовного производства, влияя на другие формы общественного сознания и испытывая обратное воздействие. Нас в первую очередь интересует взаимодействие права и правосознания с другими видами нормативно-ценностного регулирования общественных отношений.

Контрольные вопросы к теме 6

1. Какова роль правосознания в праве и обществе в целом?

2. Какие уровни и формы можно выделить в правосознании?

3. Чем отличаются российская и европейская правовая ментальность?

4. Выделите основные элементы правовой психологии.

5. Определите характер правовой идеологии, выраженной в российском законодательстве.