sovremennyy_russky_yazyk

·ÓfiÚÊËfi=Ê=ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

Реформы Петра I как бы открыли саму возможность изменения и совершенствования письма, и после него дело упрощения алфавита было продолжено. Распоряжением Академии Наук из алфавита были исключены буквы и s и узаконена буква й.

В конце XVIII в. в русской письменности взамен практиковавшегося двухбуквенного обозначения io появляется буква ё, «автором» которой считается Н.М. Карамзин, хотя она и раньше употреблялась некоторыми его современниками.

Следующий этап «борьбы против лишних букв» имел место только в 1917 г., хотя возможности дальнейшего сокращения алфавита стали обсуждаться сразу после узаконения реформ Петра I. На протяжении XVIII и XIX вв. в центре внимания были вопросы о двойном изображении звука [и] (и «восьмеричное» и i «десятеричное») и [ф] (» «фита» и ф «ферт»). Мало кто сомневался в том, что «дублеры» должны быть устранены, но предпочтения не всегда отдавались буквам кириллического алфавита: так, например, В.К. Тредиаковский, будучи сторонником сближения русского письма с латиницей, рекомендовал и употреблял в своих сочинениях не только i, но и уже упраздненную букву s вместо з. М.В. Ломоносов же всегда предпочитал буквы славянской азбуки, в данном случае — и и з, а также ф.

Наиболее острая дискуссия развернулась относительно буквы ѣ: в ней отразилась непростая стилистическая ситуация того времени, сложность которой состояла в том, что формирование как орфоэпических, так и орфографических норм русского языка происходило между двух крайностей: «высокого» стиля, сохраняющего значительное количество элементов церковнославянского и в произношении, и в орфографии, и «низкого», «подлого» стиля речи городского мещанства и крестьян. Поиски норм «благородного» стиля, соответствующего речи русского образованного общества, состояли в том, чтобы ограничить первое и не допустить второго.

Ни В.К. Тредиаковский, ни М.В. Ломоносов не подвергали сомнению права на существование буквы ѣ в составе русского алфавита, хотя фонетическая противопоставленность звуков, изображаемых буквами ѣ и е, уже тогда была весьма сомнительной — об этом свидетельствует то, что

М.В. Ломоносов, аргументируя необходимость буквы ѣ, опи- PTN=

·ÓfiÚÊËfi=Ê=ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

рается не на особое произношение соответствующего звука,

апытается определить формальные правила употребления ѣ и склоняется к тому, что таких правил не существует, а требуется только «твердое учение грамоте и прилежное книг чтение»: «Буквы е и ѣ в просторечии едва имеют чувствительную разность, которую в чтении весьма явственно слух разделяет и требует в е дебелости, в ѣ тонкости»252. Такое различие действительно могло существовать в сугубо книжном произношении, в котором, в соответствии с церковнославянскими нормами, отсутствовал переход *е > [о] и, возможно, согласные перед е были более твердыми, а звук на месте *е и *ь, соответственно, был монофтонгом в отличие от дифтонгоидного звука, естественно произносившегося после мягких согласных, то есть там, где писали ѣ.

Всвоих идеях относительно рационального устройства графики и В.К. Тредиаковский, и М.В. Ломоносов исходили из одного постулата — каждая буква должна обозначать только один звук. На этом основании оба они были противниками буквы щ, которая, по их твердому мнению, изображает два звука — [ш] и [ч] — и потому является такой же лишней, как и буквы («кси») и ψ («пси»). В своей собственной орфографической практике они заменяли щ сочетанием шч (у В.К. Тредиаковского: обшчество, шчасливыi и т. п.). Идея о возможной замене буквы щ двухбуквенным сочетанием оказалась весьма «живучей»: так, Л.В. Щерба писал: «Лишней в буквальном смысле следует считать только букву щ, так как вместо нее можно бы писать шч. Однако это увеличило бы набор, не давая решительно никаких преимуществ»253. Идея такой замены поддерживалась, несомненно, орфоэпической регламентированностью произношения типа [ш’ч’ýка], которое практиковалось в особенности в СанктПетербурге и, вероятно, было свойственно и М.В. Ломоносову, и В.К. Тредиаковскому.

М.В. Ломоносов был также противником буквы э, считая, что в немногих русских словах ее может заменить буква е,

а«для чужестранных выговоров вымышлять новые буквы

·ÓfiÚÊËfi=Ê=ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

весьма негодное дело… ежели для иностранных выговоров вымышлять новые буквы, то будет наша азбука с китайскую»254. Ни М.В. Ломоносов, ни В.К. Тредиаковский не решились высказаться определенно за полную либо частичную отмену ъ, хотя о сомнении в его необходимости свидетельствует, например, такое высказывание М.В. Ломоносова: «Ъ немой место занял, подобно как пятое колесо в телеге»255.

Витоге азбука, которую предлагал М.В. Ломоносов, со-

стояла из 30 букв: а, б, в, г, д, е, ж, з, и, к, л, м, н, о, п, р, с, т,

у, ф, х, ц, ч, ш, ъ, ы, ь, ѣ, ю, я (нет i, », щ, э и лигатуры io). От современного алфавита, насчитывающего 33 буквы, ее отличает присутствие ѣ и отсутствие щ, э, й, ё.

В1798 г. русский алфавит пополнился буквой ё, которая, тем не менее, отсутствует как в Российской грамматике 1802 г., так и в азбуке Я.К. Грота 1885 г. и поныне не считается обязательной.

Буква ê (ижица), которая употреблялась всего в нескольких словах церковного обихода, на протяжении XIX в. окончательно вышла из употребления, и это констатировал Я.К. Грот, который, тем не менее, в скобках включил ее в свою азбуку из 35 букв, дополнив, тем самым, азбуку, предложенную М.В. Ломоносовым, буквами i, », щ, э, (ê).

На протяжении всего XIX в. шла острая полемика по поводу графики между сторонниками реформ и «традиционалистами». Наиболее решительными сторонниками реформ оказались учителя-практики, вынужденные требовать от учащихся механического запоминания списков из более 150 слов, пишущихся с ѣ, и более 60 — с ».

Сторонниками (и идеологами) дальнейшего сокращения алфавита были и «академические» ученые-лингвисты Ф.Ф. Фортунатов, А.А. Шахматов, И.А. Бодуэн де Куртенэ, А.И. Соболевский, Л.В. Щерба и другие. В числе же «консерваторов» часто оказывались писатели (в том числе Л.Н. Толстой, А.А. Блок, М.И. Цветаева256), для которых существенным оказался внеш-

–––––––––––––––—

·ÓfiÚÊËfi=Ê=ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

ний вид напечатанного текста и которые усматривали в традиционном его изображении некую эстетическую функцию. Высказывались предложения продолжать переиздавать сочинения дореволюционных писателей по старой орфографии и графике независимо от предполагаемой реформы.

Решительный шаг по пути демократизации письма был осуществлен в 1917 г. одним из первых декретов советской власти: этот декрет запрещал употребление букв ѣ, », i, а также написание ъ на конце слова. Осуществлен он был со всей жесткостью, свойственной тому времени, о чем свидетельствует первый нарком просвещения нового правительства А.В. Луначарский. По его словам, Володарский, которому было поручено проведение декрета в жизнь, заявил: «Появление каких бы то ни было текстов по старой орфографии будет считаться уступкой контрреволюции, и отсюда будут делаться соответствующие выводы». Под его руководством революционные матросы попросту изымали из типографских касс упраздненные буквы, а иногда заодно и ъ, хотя эта буква должна была остаться в качестве разделительного знака после приставок. В таких случаях наборщики вынуждены были употреблять «апостроф» там, где ъ имел значение разделительного знака. Таким образом, небольшая, в сущности, реформа письма приобрела политический оттенок и вызвала тем большее недовольство в определенных кругах общества.

В одном случае «жертвой» упрощения алфавита оказался смысл названия поэмы В.В. Маяковского, написанной в 1916 г. и озаглавленной «Война и мiръ», что должно было означать «война и общество». После упразднения буквы i написание «Война и мир» стало интерпретироваться как «война и отсутствие войны». В рукописях романа Л.Н. Толстого встречается и мiръ, и миръ, но в печати появилось «Война и мир». Таким образом, буква i выполняла в некоторых случаях функцию дифференцирования омонимов.

Работа над совершенствованием системы письма не ограничивалась рамками русского языка: в эпоху объединения множества народностей в составе Советского Союза решались чрезвычайно сложные задачи создания письменности для бесписьменных языков и перевода арабской и латинской систем письма на кириллическую. Огромное значение

PTQ= при этом имели фонологические идеи; в частности, работа

ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

ПФОП‡О˘„=МПО˝*К˝=*„ПУКК=ПУЪП·УfiЪККK=МУКОЩКМ˘=ПУЪП·УfiЪКК=

§ 239. Второй раздел науки о письме — орфография — занимается, как писал И.А. Бодуэн де Куртенэ, связью «пи- санно-зрительных представлений… с представлениями морфологическими и семасиологическими». Иначе говоря, предметом орфографии является написание конкретных слов и морфем. Цель орфографии состоит в установлении единообразного написания слов, которое объявляется правильным. Как правило, орфография выбирает его из числа правильных с точки зрения графики (см. приведенные выше графически возможные написания слова подкоп); но в редких случаях орфографические правила узаконивают и написания, противоречащие графической системе, либо сохраняя историческую традицию (как написание окончания -ого), либо транслитерируя иноязычные написания (как майор, павильон).

По тому, какие отношения устанавливаются в процессе развития языка между его орфографической и фонетической системами (которую в конечном счете и призвана обслуживать орфография), можно говорить о нескольких разных

PTS= принципах устройства орфографии.

ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

Естественно думать, что при своем возникновении орфография максимально близка к звуковому строю обслуживаемого ею языка; но в результате фонетических изменений в языке отношения между звучанием и написанием становятся более сложными.

Поскольку фонологическая система более устойчива, чем произношение, то орфография, перестав быть фонетической, может остаться фонематической; то есть, игнорируя некоторые изменения в звуковой реализации фонем, она может достаточно адекватно отражать фонологическую систему языка.

Дальнейшие изменения в языке способны привести к разрыву орфографии также и с фонологической системой; тогда написания оказываются чисто традиционными, не отражающими не только звуковой, но и фонемный состав слов.

Таким образом, возникают три возможности отношения орфографии к живому языку и, соответственно, три прин-

ципа орфографии:

•фонетический,

•фонематический,

•традиционный.

Вмире не существует ни одного конкретного языка, орфографическая система которого строилась бы целиком на одном принципе, хотя возможно, что так бывало в момент создания орфографического кода для какого-либо младописьменного языка. В настоящее же время в орфографических системах разных языков сосуществуют разные принципы, но один из них, как правило, бывает доминирующим, таким, который отражается в большинстве орфографических правил и которым объясняется большинство написаний.

Орфография любого языка должна оцениваться прежде всего по двум параметрам: во-первых, с точки зрения близости написанного текста к его звучанию, и во-вторых, с точки зрения единообразия представления одной и той же морфемы. Можно сказать, что первое в особенности важно для пишущего, а второе — для читающего, поскольку процесс чтения

взначительной мере состоит в «узнавании» слов и морфем.

§ 240. Фонетический принцип орфографии состоит в том, что написание слова максимально близко к звуковому

составу любой его формы. Однако написания слова двор, PTT=

·ÓfiÚÊËfi=Ê=ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

адекватно отражающего его звучание ([двóр]), недостаточно для того, чтобы видеть здесь действие именно фонетического принципа орфографии, поскольку по условиям графики русского языка такое написание является единственным возможным и оно полностью отражает его фонемный состав (<двор>). Но для формы им. падежа мн. числа [двары] графика допускает выбор: дворы или двары. Орфография, которая руководствуется фонетическим принципом, выбирает второе.

Но при этом фонетический принцип орфографии отнюдь не равнозначен разрешению писать «как слышится»: это означало бы отсутствие всякой орфографии и подмену ее фонетической транскрипцией; правила же орфографии так или иначе непременно предписывают единообразие, отвергая диалектные и ситуативные (например, «эллиптированные» в процессе разговорной речи и коартикуляционные) разновидности звучания. Таким образом, фонетическая орфография ставит своей целью изображение не звуков, а звукотипов в соответствии с нормативным их произношением.

Оценка рациональности орфографии, основанной на фонетическом принципе, зависит от особенностей прежде всего фонологической системы того или иного языка. Так, например, фонетическая по преимуществу орфография сербского языка считается одной из наиболее рациональных, и это обусловлено тем, что в сербском языке отсутствуют перекрещивающиеся чередования в системе вокализма (все гласные фонемы сохраняют противопоставленность в безударных слогах), и орфография частично отражает только чередования в системе консонантизма: звонких/глухих согласных (србин —

српски, сладак — слатки, врабац — врапца, безбедан —

беспутан, избегнути — испасти, разбити — растрести),

чередования по месту образования (лист — лишћe), чередование л/о (посла — посао), чередование согласных с «нулем»

(отац — оца, предак — преци, гост — гозба).

Таким образом, в сербской орфографии наилучшим образом соблюдается близость написания к звучанию и лишь в сравнительно небольшом количестве случаев нарушается принцип единообразного написания морфем.

Иная ситуация в белорусском языке, где в основу орфографии также положен фонетический принцип. Фонологиче- PTU= ская система белорусского языка характеризуется большим

ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

количеством перекрещивающихся чередований в системе как консонантизма, так и вокализма (совпадение гласных фонем в безударных слогах по системе аканья), отражение которых на письме приводит к двойственности написаний большинства и корневых, и аффиксальных морфем; например: дом —

дамы, ног — нагá, цэп — цапá, лес — лясы, зéмлi — зямля,

·ÓfiÚÊËfi=Ê=ÏÓÚÏ·ÓfiÚÊ˝=

§ 242. Традиционный принцип орфографии усматривается в тех случаях, когда написание не соответствует ни звуковому, ни фонемному составу современного слова, отражая его звучание (и фонемный состав) в прошлом. Преобладание такого принципа наблюдается, например, в английском языке, орфографическая система которого установилась в среднеанглийскую эпоху (ХIII–XV вв.), не реформировалась с тех пор и не отразила поэтому существенных изменений в фонетическом строе языка, которые произошли в новоанглийский период XV–XVIII вв. Этому принципу подчинены написания исконно английских слов; но относительная доля таких написаний со временем уменьшается в связи с тем, что выходят из употребления слова, тесно связанные с культурой той эпохи, и приходит большое количество новых слов, написание которых отражает звучание и фонемный состав современного английского языка.

Традиционный принцип имеет место и в орфографии русского языка. Традиционные написания могут удерживаться в орфографии только в силу присущей ей консервативности (как, например, написание ь в глагольных формах ре- жешь, плачешь), но могут иметь и некоторые рациональные обоснования; например, как знак принадлежности к определенной грамматической категории или форме: режь,

плачь — как встань, сядь; рожь, ночь — как пыль, грязь (в

отличие от нож, плач); ожог (существительное) в отличие от ожёг (глагол). Такой вид традиционных написаний, который не имеет ни фонетических, ни фонологических обоснований, но считается целесообразным с точки зрения грамматики или лексики, называют дифференцировочным или дифференцирующим. Естественно, что дифференцировочный принцип не может быть доминирующим в орфографии какого-либо языка; он может касаться только некоторых частных случаев.

Дифференцирующими называют и различные написания одинаково звучащих слов (омофонов), которых особенно много в английском и французском языках, где орфография является по преимуществу традиционной; например, английские die «умирать» и dye «окрашивать» относительно звучания [dai]; французские sang «кровь», sans «без», сent «сто» относительно звучания [sã]. Наличие стольких разных напи-

PUM= саний объясняется, естественно, разным происхождением