NYeMIROVICh-DANChYeNKO_Rozhdenie_teatra

театр в мире не обладал таким великолепным составом исполнителей для этой пьесы. Она могла стать одним из самых лучших спектаклей Художественного театра. А ка­ кие-то, чисто технические, или вздорно-бытовые, причи­ ны отняли у театра эту радость.

5

«Власть тьмы» в Художественном театре была поста­ влена. Этой пьесой открывался наш новый театр, т. е. но­ вое помещение. Что-то не задалось с этим спектаклем. Кроме замечательной Анисьи (Бутовой), в памяти не ос­ тавалось ни одного образа. Постановка была ультрареа­ листическая. Станиславский, который ставил эту пьесу, был еще весь во власти вещей, паузы, звуков. Ездили в Тульскую деревню, изучали там быт, записывали песни; привезли даже оттуда бабу, немолодую крестьянку, в ка­ честве консультанта при постановке. Но и наши актеры не умели играть крестьян и что-то самое главное в дра­ матическом нерве этой пьесы не уловили.

Впоследствии, когда я встретился с Толстым, он мне говорил, что ему рассказывали о постановке этого спек­ такля и что ему не очень понравилось, зачем нужны бы­ ли разные натуралистические звуки. Я должен был ему со всей любезностью и покорностью сказать, что у него самого в экземпляре значится: «Слышно ржание лоша­ дей», «Слышно, как закрывается калитка» и т. д.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ 1

Прослышали мы, что Толстой пишет новую пьесу. Ра­ зумеется, мы хотели ее перехватить раньше, чем она по­ падет в печать и станет достоянием всех театров. Я про­ телеграфировал в Ясную Поляну, прося позволения при­ ехать. Софья Андреевна быстро ответила мне с назначе­ нием дня.

Чтобы не оставаться там с ночевкой,—• что, впрочем, мне предлагалось в телеграмме,— я поехал с ранним ут­ ренним поездом. Когда я приехал на какой-то таратайке от станции в Ясную Поляну, было, должно быть, часов десять-одиннадцать утра. Мне сказали, что Лев Никола­ евич работает, а когда он работает, ему даже не докла-

263

дывают ни о каких гостях. И проводили меня в его биб­ лиотеку, в небольшую комнату в нижнем этаже: диван, стол в середине, полки с книгами и т. д. Мебель простая; сколько помнится, ясеневая.

Между прочим, на столе последний выпуск журнала «Русская мысль». Книга развернута на моей статье о пьесе Ибсена «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», ко­ торую я в это время ставил в Художественном театре и которой предпосылал большую толковательную статью.

Так как выехал из Москвы очень рано, мне предоста­ вили возможность отдохнуть. Я на диване прилег. Не прошло и двадцати минут, как я заметил, что в окне мелькнула фигура. Заглянув в комнату, она исчезла. Это был сам Лев Николаевич. Затем оказалось, что он по­ ехал кататься верхом. Когда он вернулся, мы встрети­ лись.

Я провел у него тогда целый день, до позднего вече­ ра. Пьеса оказалась им только набросана. Причем он оговаривал, что для нее нужна вертящаяся сцена, так как в ней ряд небольших картин. Я сказал, что у нас та­ кая сцена будет. Говорили опять об Ибсене, опять он его бранил, говорил, что эту пьесу «Когда мы, мертвые, про­ буждаемся» прочитал и опять она ему не понравилась. «Если бы она была такой, как вы рассказываете ее о> держание в своей статье, тогда она была бы пьеса хоро­ шая».

Конечно, за обедом он не ел мясного. После обеда мы с ним играли в шахматы. Сыграли две партии, обе я ему проиграл. Играл он необыкновенно непосредственно. Ес­ ли «давал зевка», то вздрагивал и ахал, совершенно как ребенок.

Очень взволновался, когда я ему рассказал, что у нас в театре перед открытием сезона служился молебен, да­ же с привозом иконы Иверской божией матери. Очень взволновался. «Зачем вам это было нужно!» Я оправды­ вал наш молодой театр тем, что приставали служащие, разные родные Алексеевых, хозяин театра купец Щукин. Продолжали играть в шахматы. А он еще прерывал иг­ ру и настаивал: «Нет, зачем вам было нужно пригла­ шать икону и служить молебен? Молодой театр. Не по­ нимаю!»

Тяжелое впечатление в этой поездке осталось у меня от Софьи Андреевны. Когда мы играли в шахматы, она сидела тут же за какой-то рукодельной работой. Так как

264

наша игра все время прерывалась отдельными бесе­ дами, то Софья Андреевна иногда вмешивалась в раз­ говор.

Вот Лев Николаевич сказал мне, что к нему приез­ жала издательница детского журнала такая-то с прось­ бой дать ей статью и прибавил, очевидно, неосторожно: «Я обещал».

Софья Андреевна положила свою работу на колени, вскинула глаза на Льва Николаевича и резко спросила: «Как! ты обещал этой кривляке статью?»

Я великолепно запомнил именно это выражение и рез­ кий, хочется сказать, мещанский тон.

Лев Николаевич буркнул: «Да, обещал».

Софья Андреевна вздернула плечами и быстро, исте­ рично начала работать.

И еще: «Совершенно не понимаю. Ломака, лицемер­ ка,— и давать ей статью».

Я был поражен. Как смеет какой-нибудь человек, ка­ кая бы то ни была женщина, хотя бы она была женой, другом, самой близкою этого великого человека,— как смеет она держать с ним такой вульгарный повелитель­ ный тон?

Мы, писатели той эпохи, были вообще немножечко мизогинами. В нас возбуждали досаду те интеллигент­ ные женщины нашего круга, которые пытались играть в наших жизнях большую роль, чем позволяло наше сво­ бодолюбие. Много было таких женщин, захвативших вер­ хушки мужских интересов и считавших себя вправе не только вмешиваться во все взаимоотношения мужей, но даже диктовать им их поведение.

Нельзя сказать, чтобы наше отношение к таким жен­ щинам переходило в определенное женоненавистничест­ во, довольно модное тогда с легкой руки норвежского писателя Стриндберга. Но все-таки мы все по очереди в разных образах своих литературных произведений так или иначе высмеивали такой тип женщин. У Чехова в «Трех сестрах» был даже монолог о том, что такое же­ на. Причем монолог был сначала длинный, а потом он, видимо, нашел, что тема уже достаточно в литературе разработана, и сократил монолог до одной фразы: «Же­ на есть жена».

Но чтобы около величайшего из людей той эпохи за­ велась такая «жена», новый образ Ксантиппы,— этому нельзя было поверить.

265

Рассказы и споры о взаимоотношениях Софьи Андре­ евны и Льва Николаевича, таких глубоко драматиче­ ских, гораздо более сложных по смыслу и значению, чем это могло казаться на первый взгляд,— отношений, отча­ сти приведших к трагическому финалу,— эти рассказы чрезвычайно занимали все интеллигентное русское об­ щество того времени. Кто только не старался проникнуть в них, разбираясь в подробностях и стараясь угадать их! Трудно было делать какие-нибудь выводы. Тут и дети; и необходимость жены заботиться обо всем доме; и яко­ бы ревность Льва Николаевича, загоравшаяся даже в очень немолодом возрасте,— очевидно, брезгливое чувст­ во к пошлости, принимаемое за ревность; и разные ха­ рактеры детей — одних более преданных отцу, других преданных более матери; и объявление Льва Николаеви­ ча о бесплатном пользовании всеми его произведениями, пользовании ограниченном, однако, по настоянию Софьи Андреевны 1885 годом; и самое важное, самое громад­ ное, самое мучительное для Льва Николаевича — несо­ ответствие всей окружающей его обстановки с его собст­ венным учением. В своем дневнике он возмущается, как «жрут» на масленице блины в его доме, как люди бега­ ют, рабски услуживая «господам». Весь он рвется упро­ стить свою жизнь до крестьянской, простой, мужицкой, а жена и вся семья живут самой обыкновенной, самой пошлой буржуазной жизнью.

В «Дневнике для одного себя» у Толстого, незадолго до его «бегства» из дома, есть такое:

20 авг. Нынче думал, вспомнил свою женитьбу, что это было что-то роковое. Я никогда не был да­ же влюблен. А не мог не жениться.

Разбираться во всем этом со стороны, конечно, было легче. Громадное большинство нападало на Софью Анд­ реевну. Но были и защитники. Среди них впоследствии оказался такой человек, как Горький. С мудростью, не менее глубокой, чем мудрость самого Толстого, Максим Горький призывал вдуматься в невероятные трудности, какие выпали на долю Софьи Андреевны и как хозяйки дома, которая должна заботиться о его же физическом благополучии, и как жены, которая больше всех на себе должна была выносить все его повышенные требования к людям и к жизни.

266

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

К тому времени, когда я приезжал к Толстому в Яс­ ную Поляну, он потерял охоту заниматься пьесой, о чем потом, после его смерти, нашли несколько строк в его дневнике, и поэтому он малоохотно говорил со мной о пьесе. Я, разумеется, не настаивал, не убеждал его за­ кончить пьесу, как убеждал бы, вероятно, всякого друго­ го автора, даже Чехова.

• Эту пьесу мы получили уже много позднее, после смерти Льва Николаевича. Дело было так. Как вам из­ вестно, распоряжаться материалом Лев Николаевич за­ вещал своей дочери Александре Львовне. К ней я и по­ спешил обратиться, боясь, что пьесу подхватят театраль­ ные рвачи и выпустят ее в свет наспех, чтобы сорвать интерес к ней. Александра Львовна сказала, что всеми ру­ кописями сейчас занят Чертков, преданнейший друг и последователь Льва Николаевича, человек замечатель­ ный: гвардейский офицер, красавец, аристократ, увлек­ шись учением Толстого, бросил все, приблизился к Льву Николаевичу и построил всю свою жизнь в зависимости от этой близости. Вследствие такого отношения он стал для Софьи Андреевны, с ее точки зрения, ее злейшим врагом; разумеется, во всех ее пререканиях с Львом Ни­ колаевичем Чертков был на стороне своего великого учи­ теля. Совершенно исключительный пример с виду спо­ койного, но пламенного апологета.

И жил Чертков «по-толстовскому». Приехав к нему в деревню «Телятенки» по поводу пьесы, я должен был войти в круг жизни для меня, жившего вообще доволь­ но буржуйно, новый. Обедать и ужинать я должен был за большим столом, не покрытым скатертью, где все слу­ жили сами себе и где кормились все вместе — и хозяе­ ва, и прислуга, и гости. Так уже в виде особенной любез­ ности, очевидно, как гостю, мне помогали получить та­ релку «размазни» — жидкая гречневая каша, гороха и еще каких-то овощей и фруктов. Разумеется, стол строго вегетарианский.

Несмотря на непривычность обстановки, чувствова­ лось в ней великолепно. Совершенно исчезало ощущение неловкости перед услужающими людьми и рабочими, ощущение, от которого писатели моей генерации нико­ гда не могли совершенно отрешиться,— оно прививалось

267

с юности, знакомством с нашими лучшими писателями и социальными книгами, ощущением, которое в нас осо­ бенно ярко подогревалось учением Толстого, как бы сдержанно мы ни относились к этому учению. Это ощу-. щение, давящее и смущающее, здесь совершенно преоб­ ражалось, может быть, заменяясь каким-то конфузом пе­ ред этими же людьми.

И все в этом доме было чрезвычайно просто. И Алек­ сандра Львовна, с крупными здоровыми чертами лица, необыкновенно похожая на своего отца, присутствовала здесь наравне со всеми другими.

Чертков сказал мне, что пьеса не дописана и должна выйти в печати летом, и что по приказу Толстого всеми его произведениями могут пользоваться безвозмездно. На это я задал вопрос,— а не было ли у Толстого какихнибудь материальных желаний, которых вы осуществить не можете и потому именно не можете, что все его про­ изведения выпускаете бесплатно.

крестьянами Ясной Поляны, на что требуется сумма в несколько десятков тысяч рублей, и что этот вопрос ста­ нет заботой Черткова и Александры Львовны — где до­ стать эти деньги.

Вот я и предложил: задержать издание примерно до половины сентября, дать мне право выпустить первое представление, после чего все другие театры будут иметь право играть «Живой труп» бесплатно; а за это право я плачу, во-первых, десять тысяч, а во-вторых, постоянный гонорар в десять процентов, сколько бы спектаклей театр ни играл.

Когда потом предложенные мною условия стали из­ вестными, то многие в первую минуту называли меня ра­ сточителем: какая надобность ради только того, чтобы выпустить спектакль несколько раньше других театров, платить десять тысяч рублей и десятипроцентный го­ норар?

А я пошел еще дальше. Малый театр, в лице его пред­ ставителя Южина, заявил протест, говоря, что старей­ ший русский театр не может быть так обойден, как это случилось с «Живым трупом», что он имеет такое же право работать над пьесой. Я признал и это право, с од­ ной оговоркой, что дам Малому театру экземпляр пьесы лишь за месяц до нашей премьеры, которую я, по угово-

268

ру с Чертковым, назначил на 23 сентября. Малому теат­ ру месячный срок был совершенно достаточен. Мне бы­ ло надо только, чтоб он нас не опередил.

Однако Художественный театр в это время был так популярен, на такой огромной высоте, что всякая конку­ ренция с ним заранее исключалась. Поэтому и Малый театр уклонился от постановки. И кончилось тем, что по­ сле Художественного театра в Москве ни один театр уже не ставил «Живого трупа».

Вы понимаете, что сделала реклама, когда все аме­ риканские газеты, в количестве пяти-шести тысяч, напе­ чатали телеграмму, что !в рукописи Толстого есть новая, почти законченная пьеса, постановка которой принадле­ жит Московскому Художественному театру.

Наконец, я устроил на таких же условиях десяти про­ центов вознаграждения пьесу в Петербурге. Сам поехал в Петербург, сам читал там пьесу дирекции и артистам. А летом поехал в Париж устроить за плату перевод на французский язык и, может быть, постановку пьесы.

2

Спектакль «Живой труп» был одним из самых заме­ чательных в Художественном театре. Не преувеличено было, как один из крупных рецензентов выразился, что «об этом спектакле надо писать золотым пером».

На этом спектакле обнаружилось то «толстовское», что гнездилось в организме Художественного театра. Мо­ жно безошибочно сказать, что это органическое качество коллектива Художественного театра отражало увлече­ ние всей знаменитой русской литературой XIX века. Да­ же Достоевский, который потом так ярко был выявлен в «Братьях Карамазовых», в сущности говоря, чувствовал­ ся театром в тех же стихийных переживаниях. Словно Достоевский был для театра заостренным, нервно-взвин­ ченным тем же Толстым. «Залежи» толстовского худо­ жественного мироощущения были в самых недрах воспи­ тания нашего актерского коллектива. Даже когда ста­ вился спектакль «Три сестры», то и на этой постановке, может быть, больше чувствовался Толстой, чем Чехов. Точно и сюда проник дух дома Ростовых, Карениных, Волконских, Щербацких, Облонских. Толстовское дво­ рянство было ярко великорусским, московским. А мы его знали: Сологубы, Щербатовы, Долгоруковы, Стаховичи.

269

Дух «Анны Карениной» и «Войны и мира» заражал на­ ше художественное отношение к ним.

Идеализация Толстого, мягкое отношение к челове­ ку, художественная влюбленность его самого во многие его образы, даже такие, к которым он относился не в полной мере положительно, глубокая вера в то, что в каждом человеке, в конце концов, заложено что-то «бо­ жеское», чисто языческая любовь к быту — все это плюс, вероятно, и еще совершенно неуловимые качества его ге­ ния составляли это знаменитое обаяние Толстого,— оно, это обаяние, заливало весь изображаемый им мир осо­ бым радостным теплом и светом. Это помогло принять Чехова и это же отталкивало актера от Стриндберга, ос­ тавляло его, в конце концов, все-таки холодным к Ибсе­ ну, как я ни старался привить этого северного гиганта к нашему театру.

От этого мы, как теперь выражаются, «отталкива­ лись», может быть, и во всех других произведениях рус­ ской классики, казалось бы, резко отличавшихся от Тол­ стого: и в «Царе Федоре», и в «Горе от ума», и даже в такой уже совсем не толстовской пьесе, как «Смерть Пазухина» Щедрина.

3

Роль Протасова играл Москвин. Его данные не очень отвечали типу светского человека, зато он чудесно ощу­ щал другую сторону роли — увлечение стихией цыган­ щины: через захватывающую цыганскую песню,— то ос­ тро-любовную, то широко-степную,— через разгульную бродячесть, через темпераментные вихри счастья и го­ ря — обливать слезами действительность и мечтать о ве­ ликолепной свободе, разорвавшей все условности свет­ ского быта, унылой законности, рабского порядка, лице­ мерия. Москвин, как говорится, купался в атмосфере цы­ ганщины и нес туда изумительную «деликатность» тол­ стовского отношения к людям.

Другой яркой проводницей толстовского понимания была Германова в роли Лизы. Она уже по внешности чрезвычайно подходила к образу толстовских женщин. Ее фигура, глаза, тон, вся повадка так и просились в Ан­ ну Каренину.

За образом Станиславского можно было узнать длин­ ный ряд московских бар, сохранивших аристократизм во

270

всех взаимоотношениях, без всякого чванства, в просто­ те, деликатности и... инертности,— людей благородной мысли, приятных, но не способных к жизненной борьбе.

Великолепным типом этого же порядка, но более мо­ лодого поколения был Качалов (Каренин). Отлично схватили «толстовское» все вторые и третьи персонажи. Очень нравилась публике Лилина (Каренина).

Вообще, это был из тех спектаклей, как «Царь Фе­ дор», пьесы Чехова, «Братья Карамазовы», «На всякого мудреца...»,— которые часто приводят к мысли, что самое высокое в искусстве исходит только из недр глубоко на­ циональных.

4

До революции актер воспринимал от автора образ по двум основным волнам: жизненной и театральной. Жиз­ ненная может снижаться до «житейской», до маленькой, бытовой, натуралистической правды; и может вздымать­ ся до обобщения, до большой правды. Идеологическая линия спектакля поневоле старательно затушевывалась. На репетициях, в беседах о пьесе и ролях, в исканиях пе­ реживаний мы забирались глубоко в идеологию, а на спектакль выносили завуалированно. В восприятия со­ временного актера ворвалась новая волна — социалисти­ ческая. Современный сценический образ создается из синтеза этих трех восприятий — жизненно-реального, со­ циалистического и театрального.

На пороге новых течений в театре, на пороге новых социальных задач, на переходе к созданию новых обра­ зов, складывающихся в жизни Советского Союза, все бо­ лее и более чувствуется разрыв между тем толстовским мироощущением, о котором я рассказываю, и задачами, вдохновляющими сегодняшнего актера.

Что вошло в психику сегодняшнего актера Художест­ венного театра от переживаний его отцов, от этого «че­ ховского», «толстовского»,— нелегко еще определить. Что останется и будет помогать новым влияниям? А что

сад» и даже «Царь Федор» волнуют нового зрителя, мо­ жет быть, не меньше, чем дореволюционного, хотя поста­ новки не подвергались ни малейшим изменениям. Одна­ ко искусство актера органически не может быть оторва-

271