NYeMIROVICh-DANChYeNKO_Rozhdenie_teatra

изо всех сил старались наладить добрые отношения с коллегами, но вплоть до первого спектакля это им не удавалось. Зато после первого же спектакля, на другое же утро, их нельзя было узнать. Трансформация была почти комическая. Они начали ходить тихо, осторожно, точно с разинутыми ртами. И не то, чтобы они были по­ ражены самим искусством, они же видели его на гене­ ральной,— нет, они были совершенно потрясены триум­ фальным приемом у публики.

Пока налаживалась техническая часть, актеры изуча­ ли город, музеи, ходили по немецким театрам. Потом ре­ петировали массовые сцены. Всего количества участвую­ щих мы не могли привезти, пришлось добавлять их бер­ линскими русскими студентами.

Параллельно с работами чисто театральными шли приготовления в печати.

Надо отдать справедливость немецкой печати, для рекламы нами не было затрачено ни одной марки. То, с чем я потом столкнулся в Париже, здесь совершенно от­ сутствовало. Шольцу приходилось в каждой значитель­ ной редакции подробно рассказывать о том, что такое Художественный театр. И заметки, какие эти редакции давали, соответствовали их чистосердечному доверию или ожиданию, никаких раздуваний не было.

Обратились мы и к русскому посольству, я и Ста­ ниславский были даже приняты самим графом ОстенСакеном, но встретили мы там прием чрезвычайно сдер­ жанный, чтоб не сказать хуже. Впрочем, нам дали ряд советов, но от всех этих советов веяло таким заискива­ нием перед берлинскими властями и банкирами, что при­ шлось уклониться.

Ах, эти чиновники! Как часто в воспоминаниях на­ талкиваешься на тяжелые случаи в жизни театров бла­ годаря им. Везде — и за границей и дома. В какое лакей­ ское положение ставили они театры и актеров. Перед кем только антрепренеры или актеры не должны были за­ искивать!..

4

И вот, наконец, премьера. Напряжение за кулисами было огромное. Предстояло как бы новое завоевание. Волнение и подъем труппы можно сравнить только с первым открытием театра в Москве. Отношение к рус-

223

ским было в это время резко отрицательное, о русском сценическом искусстве знали очень мало. Об ансамбле, обстановочной части русского театра не имели никакого понятия. Отрицательное отношение к русским вообще усилилось и благодаря только что пережитым политиче­ ским движениям в России.

«Царь Федор» был сокращен до таких рамок, кото­ рые были привычны немецкой театральной публике. Де­ корации были упрощены, чтобы перемены производи­ лись быстро. В немецких театрах допускается одна, самое большое, две так называемых «паузы»,— попросту ан­ тракта,— во время которых немцы ужинают, т. е. едят сосиски или бутерброды и пьют пиво.

Благодаря отсутствию цензуры можно было ввернуть

втрагедию митрополита Дионисия и архиепископа Иова

всовременных эпохе костюмах, в пышных лиловых ри­ зах, в митрах,— это было очень живописно.

Особенную ответственность нес, конечно, Москвин. Царицу играла Савицкая. Остальные роли, как всегда, были в руках Вишневского, Лужского, Артема и т. д.

Нам все-таки удалось получить внушительную ауди­ торию.

Не без некоторых хитростей, но театр был полон. По крайней мере, над кассой с утра красовался аншлаг Ausverkauft» *, перед которым Бонн почтительно снял шляпу. Зал наполнился представителями театров и жур­ налистики; нам указывали тех или других знаменито­ стей театральной критики и литературы. Присутствовало и наше посольство, присутствовали и многие финансо­ вые тузы Берлина. Очень много русских.

Первый же антракт чрезвычайно ярко определил гро­ мадный успех. Участвовавшие в спектакле до сих пор помнят единодушный взрыв аплодисментов, охвативших весь зал. Не было не только мужчин, но и дам, которые бы не стояли и очень долго не аплодировали.

Несмотря на незнание языка, исполнение, очевидно, было так рельефно, что линии трагедии ярко и непосред­ ственно дошли до публики и захватили ее. Силы темпе­ раментов и живописность групп особенно помогали это­ му. Надо сознаться, что такой успех был неожиданно­ стью. И дальше он не только не падал, а рос с каждой картиной. Спектакль закончился полным торжеством, а

* Все продано.

224

когда на другой день появились большие, серьезные, взволнованные статьи немецких театральных критиков, то в победе русского искусства в Германии уже нельзя было сомневаться. Вот выдержки. Из статьи А л ь ф р е д а Кер р а.

То, что я видел на этом представлении,— перво­ классно. Бесспорно первоклассно. Не имеешь ника­ кого понятия о русской речи, никакого понятия об отдельных деталях толкования, но через две мину­ ты уже знаешь: это у-первоклассно.

Это во всем своем блеске — дух какой-то ясно­ сти, простоты, в себе самом укрепленного покоя, ко­ торого еще не достигло превосходное искусство Рейнгардта. В то время, как я, смотря последние постановки Рейнгардта, всегда должен думать о том, как крепка, как дисциплинирована эта режис­ сура— в своих волнующих местах у Рейнгардта, что-то говорит во мне: сорок репетиций. Сорок? Со­ рок три. Сорок пять репетиций. Сорок пять. Рейнгардт в сильных местах как-то заставлял подсчиты­ вать работу. В то время, как у москвичей я вижу нечто, что заставляет совершенно забыть о подгото­ вительных усилиях. Вот и разница.

Так все это беспечно, так сглажено, это столь в себе усвоенное мастерское искусство, так оно ясно, так молчаливо в себе замкнутое. В нем нет ниче­ го кричащего, ничего свежелакированного. Это не­ что... я не могу сказать: нечто блестящее,— нет: не­ что блестяще-сверкающее. А еще чувствуешь, что спектакль открытия еще не самый сильный, кото­ рый у них имеется...

И теперь один вопрос, который пока остается открытым: может быть этот покой, эта ясность, эта тихость, может быть они возможны только в их собственных, в их русских произведениях, там, где изображены русские типы, где проскальзывает степь; где почти апатична игра, что-то тупое лежит в самой расе; какое-то отупение в изображаемых страданиях; где нет крика, где пафос почти беззву­ чен, где явления витают перед глазами в сонной ти­ шине, очертания их как бы смягчены отдаленно­ стью.., где загримированные женщины как будто бессознательно подражают образам богоматери с ее

взором, проникнутым русским христианством, нам неведомым.., где мужчины одновременно и рабски, и по-человечески, братски кланяются долу и отда­ ют земле свой жребий. Тут счастие и страдание за­ тушеваны, отдалены, чувствуется Восток.

Из других газет:

С впечатлением, произведенным москвичами, можно сопоставить только самое лучшее, что мы до сих пор знали в искусстве изображения людей и умения распоряжаться всеми сценическими сред­ ствами...

Мы видели искусство другого народа, имеющее свой собственный ритм, свои собственные формы, но представляющие в своей чрезвычайно тщатель­ ной эстетической разработке изысканное наслажде­ ние для знатока сцены...

Такого чувства стиля, такого саморастворения в содержании я еще не видал... а что сказать об от­ дельных артистах? Один характернее другого. Ве­ ликолепные маски и полное перевоплощение в игре. Господа, да почему эти артисты говорят по-русски? Почему нельзя переманить их для обновления на­ ших театров...

Шапки долой перед вами, москвичи! Вы вырос­ ли на почве современности и на почве историче­ ского прошлого, но есть в вас нечто, что принадле­ жит завтрашнему и послезавтрашнему дню, что при­ надлежит грядущему.

И так все до одной. Это только маленькие выдержки из целого потока статей.

Вот когда наши «Макары» были в почете: их искали, их умоляли переводить. А комнаты, где жили я и Стани­ славский с семьями, Лилина, Книппер, Вишневский, с раннего утра наполнялись другими актерами, и обязан­ ности переводчиц были возложены на двух прекрасно знавших немецкий — Книппер и мою жену, которая, кста­ ти, называлась у нас «Маскотта Художественного те­ атра» *.

* Т. е. приносящая счастье.

226

5

Моральная победа была полная, но каково же было наше удивление, когда, несмотря на такую прессу, после которой, если бы это было в России, можно было ожи­ дать десятков полных сборов, мы увидели зал, едва за­ нятый наполовину, то же самое и на другой день, и на третий, и т. д., и т. д. Вдруг стало со всей категорич­ ностью ясно, что спектакли на чужом языке захватить большую публику не могут, несмотря ни на какие реко­ мендации театральных критиков.

Трудно передать, как это было тягостно. Связанные крылья, скованность духа,—• с чем можно еще сравнить это чувство? Убеждение, что искусство достигло вершин, вера в то, что оно общечеловечно,— но нет. Раз немец не знает по-русски, он не интересуется и русским драмати­ ческим искусством. Не может интересоваться. Так же, как и мейнингенцы в Москве. Они могли играть одну пьесу три-четыре раза,— не больше. А во второй приезд они и совсем не делали сборов. Но за спиной мейнингенцев был их герцог, а за нами — никого, в Москве у нас были только долги. В то же время расходы росли. Как всегда бывает, статья «непредвиденных» очень вспухла. Сборы, правда, были настолько порядочны, что убытков не было, но об откладывании нечего было и думать. Я в самом начале все-таки из осторожности отложил извест­ ную сумму на «возвращение домой», чтоб и в самом деле оно не оказалось «по шпалам».

6

Вторым спектаклем играли «Дядю Ваню». Нас мест­ ные театралы убеждали ставить второй пьесой «На дне», которую под названием «Nachtasyl» (Ночлежка) сыгра­ ли в Берлине несколько сот раз, a «Onkel Wania» * в та­ ком-то театре несколько лет назад был разыгран в не­ мецком переводе и не имел никакого успеха. Но у нас был свой художественный план. Мы обязаны были засви­ детельствовать свое искусство Чеховым. И не ошиблись. «Дядя Ваня» имел успех едва ли не больший, чем «Царь Федор». И сущность чеховской поэзии, и новый ритм этого спектакля — все было прекрасно понято, волнова­ ло. Критика опять была блестящая. С этого времени уже

* «Дядя Ваня».

227

было установлено, что Московский Художественный те­ атр призван возбудить большой переполох в сценическом искусстве Германии.

На одном из представлений «Дяди Вани» состоялось знакомство театра с Гауптманом.

Да, с тем самым Гауптманом, от которого через 10—12 лет нас отделит непроходимая пропасть.

Его внешность,— высокий лоб, большие серые, вдум­ чивые глаза, энергичная и в то же время мягкая склад­ ка рта,— обаяние, какое он внушал нашему театру «По­ тонувшим колоколом», «Ганнеле», «Одинокими»,— все это сделало то, что он был у нас желанным гостем в Бер­ лине. И особенно стал близок после того, как он взвол­ нованно, не переставая в четвертом действии вытирать слезы, слушал «Дядю Ваню». Еще понятнее стало его тяготение к русской литературе и почему Чехов так неж­ но любил произведения Гауптмана и что их роднило.

Несколько свиданий с ним по два, по три часа были наполнены волнующими беседами об искусстве.

Он жил вне Берлина, хотя в Берлине у него была не­ большая постоянная квартира. Доступ к нему всегда за­ труднителен. Он мало кого принимал. Ни на каком язы­ ке, кроме немецкого, не говорил, но наша Маскотта так приловчилась говорить без остановки следом за Гаупт­ маном по-русски, а следом за мною по-немецки, что бы­ ло полное ощущение общего языка.

Что нас сближало? Правильность художественной оценки.

Всякий знает, какая радость для актера, для худож­ ника, писателя — быть понятым до глубин замысла, по­ нятым и оцененным. А когда этот, сумевший вас понять, зритель сам художник и обладает вкусом, на какой вы только можете рассчитывать, то это удовлетворение ста­ новится уже редко посылаемым счастьем.

И когда вы понимаете друг друга с полуслова и на­ ходитесь в непрерывном возбуждении мысли, самой до­ рогой для вас, а может быть, и самой благородной и са­ мой бескорыстной.

Вот так было у нас с великолепным немецким писа­ телем Гауптманом. А через восемь лет поднялась война, разгорелись патриотические страсти, немецкие писатели выступили с резкой, гневной декларацией против «рус­ ских варваров», и имя Гауптмана стояло одним из первых.

228

И у меня в кабинете... с библиотечного шкафа, на ко­ тором портреты писателей, кто-то из моих друзей, оче­ видно, тоже в припадке патриотического негодования, вытащил портрет Гауптмана и уничтожил его. Так до сих пор и белеет овальная плешь над отделением с его про­ изведениями.

А еще через несколько лет поблекли и краски воспо­ минаний. Встреться мы теперь, мы не нашли бы уже ни общего языка, ни вот этого понимания друг друга с по­ луслова.

'7

Через неделю пребывания Художественного театра в Берлине его успех в литературном и театральном свете определился так ясно, что начали быстро завязываться сношения театра со всеми лучшими представителями ли­ тературного и театрального мира. Победное настроение труппы Художественного театра не покидало ее и в даль­ нейших спектаклях, а немцы все-таки шли в театр очень туго.

Как вдруг судьба послала нам чудесную рекламу. Дело было так. В один из понедельников предстояла

последняя премьера — «Доктор Штокман». Накануне, в воскресенье, сидим в конторе я и мой секретарь. Теле­ фон. Секретарь берет трубку, с вытаращенными глазами поворачивается ко мне и, закрыв другой рукой рупор, шепотом говорит мне:

«Император хочет завтра смотреть «Царя Федора». «Это что? Сам император говорит по телефону?» По испуганному лицу Максимилиана Шика так мож­

но было думать.

«Нет, из дворца». В контору театра звонят из дворца и говорят, что император желал бы завтра, в понедель­

завтра утром, афиши выйдут только после полудня, и с одной стороны, имеющие билеты на «Доктора Штокмана» будут оповещены слишком поздно, с другой — про­ давать билеты после полудня на новый спектакль пред­ ставляется почти невозможным».

«Хорошо, мы так и доложим императору».

229

Однако через полчаса снова звонят по телефону и говорят, что император, тем не менее, просит завтра по­ ставить «Царя Федора».

Вызвали Бонна на помощь. Он начал уговаривать, чтобы мы бросили наши вольные русские замашки и приняли эту просьбу как приказ.

Афиши о перемене начали расклеиваться в понедель­ ник около двенадцати часов дня. На этих афишах попе­ рек, красными буквами, по обычаю немецких театров, было напечатано: «По желанию его величества». А к трем часам в кассе на этот вечер на новый спектакль уже не было ни одного билета. Первый неподдельный полный сбор.

Вильгельм был и с императрицей и с наследным прин­ цем. Императрица уже видела «Царя Федора» раньше.

«Императрица так много говорит о вашем театре, что я сказал: я тоже хочу посмотреть».

Он был в русской военной форме. Разумеется, при­ сутствовало на спектакле и все русское посольство. По окончании спектакля Вильгельм с какой-то, очевидно, присущей ему франтоватостью, высказал, надо отдать ему справедливость, меткие замечания о русском сцени­ ческом искусстве: «Искусство без жестов». «Никогда не мог думать, что на сцене можно говорить так просто». «Никогда не представлял себе, что театр может ярко за­ менить мне несколько томов истории». «Этих глаз цари­ цы я, должно быть, не забуду во всю жизнь. (У Савицкой были замечательные глаза.) И этого нищего на паперти (Бурджалова)». «Нельзя представить себе ничего тро­ гательнее этого безвольного царя. Но у него настоящая мудрость» (разговор шел по-французски).

Лицо императрицы светилось улыбкой радости. «Это я вам его привезла», шепнула она.

«Это я вам его привез», сказал представитель рус­ ского посольства, на этот раз крепко пожимая нам руки.

«Это я вам его привез», сказал граф, русский прибли­ женный к Вильгельму, приглашая нас потом с ним в какое-нибудь кафе.

«Это я устроил», сказал счастливый хозяин театра Бонн.

Теперь уже все оказывались нашими друзьями. Точно по мановению волшебного жезла, к театру не

только переменилось отношение русского посольства, но

230

и всей немецкой публики. С этого дня сборы пошли поч­ ти непрерывно полные. К сожалению, оставалось всего шесть-семь спектаклей.

8

В острые периоды переживаний театра вся труппа и пайщики со Станиславским во главе оказывали мне самое широкое доверие. Иногда я советовался, иногда ме­ ня спрашивали, но, как правило, ждали моих распоряже­ ний. Поэтому все материальные заботы этой поездки я нес один.

Положение было трудное. Для того, чтобы ехать из Берлина в другие города, надо было заблаговременно за­ пасаться там театрами, заключать условия, а для того, чтобы заключать условия, надо было иметь уверенность, что денег на дальнейшую поездку хватит.

Я уже съездил в Дрезден и в Прагу, чтобы посмот­ реть театры и лично повидаться с местными дирекциями, завел переговоры с Парижем и вот-вот ждал приезда оттуда представителя для заключения контракта. Но по­ едем мы туда или повернем оглобли домой, я наверное не знал. И мучительно старался угадать будущее, чтоб оценить степень риска.

Между тем, наши актеры усердно пользовались Бер­ лином. Тогда он еще не был Grosse Berlin *, еще не пе­ ребросился за Tiergarten **; улицы Kurfurstendamm и Tauentzienstrasse *** еще не вытеснили Friedrichstrasse и Unter den Linden ****; но театров, магазинов, ресторанов, кафе и развлечений было в полную чашу на всякие тре­ бования— и на широкие, и на скромные. А в Берлине, как и в Петербурге, как и потом повсюду, в Дрездене, в Лейпциге, по всей Европе, в Америке,— всегда находи­ лись увлеченные театром обыватели, которым доставля­ ло огромную радость похвастаться местными достопри­ мечательностями, а среди них далеко не последнюю роль играли талантливые кабаре, «знаменитые» кабачки или специальные блюда и вина. Особенно умели оценить все это Москвин, Книппер, Качалов, Вишневский, Лужский, Грибунин, Александров. Они же особенно и были нарас­ хват.

*Большой Берлин.

**Огромный парк-лес.

***Новые улицы.

****Старые улицы.

231

Однажды Москвин и Вишневский сказали мне, что со мной просят знакомства два молодых москвича. Бога­ тые холстяки, горячие поклонники Художественного те­ атра. Когда в Москве распроетанился слух, что Художе­ ственный театр уезжает за границу, они сказали себе: «Поедем за ними. Так и будем ездить,— куда Художест­ венный театр, туда и мы». Они даже не имели в театре никого знакомых, познакомились уже в Берлине.

Это были Тарасов и Балиев, два друга, которых мог­ ла разлучить только смерть.

Трудно встретить более законченный тип изящного, привлекательного, в меру скромного и в меру дерзкого денди.

Вовсе не подделывается под героев Оскара Уайльда, но заставляет вспомнить о них. Вообще не подделыва­ ется ни под какой тип, сам по себе: прост, искренен, мя­ гок, нежен, даже нежен, но смел; ко всему, на каждом шагу подходит со вкусом, точно пуще всего боится вуль­ гарности.

Его друга Балиева все знают под именем «Никиты Балиева». В ту пору он был еще совсем не раскрывший­ ся, еще только «собирал мед», наблюдал, изощрял свое остроумие, накапливал материал для будущего творче­ ства.

В первый раз ко мне пришел один Балиев. И когда почувствовал, что знакомство состоялось, очень осторож­ но заговорил о материальной стороне нашей поездки. Я искренно рассказал, что, несмотря на огромный успех и заманчивые перспективы с одной стороны, а с другой— на тоскливое возвращение домой раньше времени, при­ дется возвращаться.

—А сколько нужно, чтобы театр спокойно продол­ жал поездку?

—Для того, чтобы в случае неудачи не очутиться в скверном положении? Тысяч тридцать.

—А если бы вам их предложили? Тарасов и я?

Это было так неожиданно, повеяло такой сказкой, что

яне сразу ответил:

—На каких условиях?

—Ни на каких.

—В долг, без процентов?

—Да нет, какие там проценты? И не в долг. Потеря­ ете — пропадут, а нет — останутся у вас в деле.

—То есть, вы вступите к нам в пайщики?

232