Глава XIII,

в коей продолжается приключение с Рыцарем Леса и приводится разумное,

мирное и из ряду вон выходящее собеседование двух оруженосцев

Как скоро оруженосцы отделились от рыцарей, то первые стали

рассказывать друг другу о своей жизни, а вторые - о сердечных своих делах,

однако ж в истории сначала приводится беседа слуг, а затем уже беседа

господ; итак, в истории сказано, что, отойдя немного в сторону, слуга Рыцаря

Леса обратился к Санчо с такими словами:

- Тяжело и несладко живется нам, то есть оруженосцам странствующих

рыцарей, государь мой; вот уж истинно в поте лица нашего едим мы хлеб, а

ведь это одно из проклятий, коим господь бог предал наших прародителей.

- С таким же успехом можно сказать, - подхватил Санчо, - что мы едим

его в хладе нашего тела, ибо кто больше злосчастных оруженосцев

странствующего рыцарства страдает от зноя и стужи? И не так было бы обидно,

ежели б мы этот хлеб ели, потому с хлебом и горе не беда, а то ведь иной раз

дня по два пробавляемся одним только перелетным ветром.

- Все это еще можно снести и перенести в ожидании наград, - заметил

другой слуга, - ведь если только странствующий рыцарь, у которого служит

оруженосец, не из самых незадачливых, то немного спустя он ему уж непременно

пожалует губернаторство на каком-нибудь разлюбезном острове или же

какое-нибудь хорошенькое графство.

- Я уже говорил моему господину, что с меня и губернаторства на острове

довольно, - объявил Санчо, - и он был так благороден и так щедр, что

неоднократно и по разным поводам давал обещание пожаловать меня островом.

- А я был бы доволен, если б за непорочную мою службу меня сделали

каноником, - сказал другой слуга, - и мой господин мне уже обещал приход, да

еще какой!

- Ваш господин, как видно, рыцарь по церковной части и имеет право

оказывать подобного рода милости верным своим оруженосцам, - заметил Санчо,

- ну, а мой - самый обыкновенный светский, хотя, впрочем, я припоминаю, что

одни умные люди, коих я, правда, почитал за вероломцев, пытались уговорить

его стать архиепископом, однако ж он, кроме императора, ни о чем слышать не

хотел, а я тогда боялся: ну как ему припадет охота пойти по духовной части,

ведь я управлять Церковным приходом не гожусь, - надобно вам знать, ваша

милость, что хотя я и похож на человека, но только церкви что от меня, что

от скота - один прок.

- Право, ваша милость, вы ошибаетесь, ведь не все острова ладно

скроены, - возразил другой слуга. - Попадаются среди них и кривые, и бедные,

и унылые, и даже с самым из них ровным и стройным тот несчастный, которому

он достанется, забот и неприятностей не оберется. На что бы лучше нам

бросить эту проклятую службу и разойтись по домам, а уж дома мы бы занялись

более приятными делами, скажем, охотой или рыбной ловлей, потому у какого

самого что ни на есть бедного оруженосца нет своей лошаденки, пары борзых и

удочки, чтоб было чем занять себя в деревне?

- У меня все это есть, - объявил Санчо, - лошадки, правда, нет, но зато

есть осел - вдвое лучше, чем конь моего господина. Не встретить мне в

радости Пасху, ближайшую, какая должна быть, если я когда-нибудь обменяю

моего осла на этого коня, хотя бы в придачу мне дали не одну фанегу овса. Вы

не поверите, ваша милость, какой у меня замечательный серый, - он у меня

серый, осел-то. Ну, а за собаками дело не станет: собак у нас в деревне

сколько хочешь, а ведь лучше всего охотиться на чужой счет.

- Признаться сказать, сеньор оруженосец, - молвил другой слуга, - я

вознамерился и решился бросить всю эту рыцарскую чушь, возвратиться к себе в

деревню и растить детишек: у меня их трое и все - будто перлы Востока.

- А у меня двое, - сказал Санчо, - да такие, что подноси их на блюде

хоть самому римскому папе, особливо девчонка, я ее с божьей помощью прочу в

графини, хотя и наперекор матери.

- А сколько же лет этой сеньоре, которая должна стать графиней? -

полюбопытствовал другой слуга.

- Около пятнадцати, - отвечал Санчо, - но ростом она с копье, свежа,

как апрельское утро, а сильна, как все равно поденщик.

- С такими качествами ей впору быть не то что графиней, а и нимфой

зеленой рощи, - заметил другой слуга. - Ах ты, распотаскушка и

распотаскушкина дочка, уж и здорова же, верно, чертовка!

На это Санчо с некоторою досадою ответил так:

- Ни она, ни ее мать никогда потаскушками не были и, бог даст, покуда я

жив, никогда и не будут. А вашу милость я попрошу: нельзя ли повежливее, вы

все время вращались среди странствующих рыцарей, а ведь они - сама

учтивость, между тем слова, которые вы употребляете, что-то с этим не

вяжутся.

- Плохо же вы, ваша милость, сеньор оруженосец, соображаете насчет

похвал! - воскликнул другой слуга. - Разве вы не знаете, что когда

какой-нибудь кавальеро копьем пронзает быка на арене или же когда кто-нибудь

ловко делает свое дело, то народ обыкновенно кричит: "Ах ты, потаскун и

потаскушкин сын, как здорово это у него вышло!"? Так вот то, что в этом

выражении кажется ругательным, есть на самом деле особая похвала, а от

сыновей или же дочерей, которые не совершили ничего такого, за что родителям

их надлежит воздавать подобную честь, я бы на вашем месте, сеньор, отрекся.

- Я и отрекаюсь, - подхватил Санчо, - так что по сему обстоятельству

вы, ваша милость, вольны потаскушить и меня, и моих детей, и мою жену, ибо

все их поступки и слова в высшей степени достойны подобных похвал, и я молю

бога, чтоб он привел меня свидеться с ними и избавил от смертного греха, то

есть от опасной службы оруженосца, связался же я с нею вторично, оттого что

меня соблазнил и попутал кошелек с сотней дукатов, который я однажды нашел в

самом сердце Сьерры Морены, а теперь черт то и дело машет у меня перед

глазами мешком с дублонами, - то здесь, то там, ан, глядь, не там, а вон

где, - и мне все чудится: вот я его хватаю руками, прижимаю к груди, несу

домой, приобретаю землю, сдаю ее в аренду и живу себе, что твой принц, и

стоит мне об этом подумать, как мне уже кажутся легкими и выносимыми те

муки, что мне приходится терпеть из-за моего слабоумного господина, которого

я почитаю не столько за рыцаря, сколько за сумасброда.

- Вот потому-то и говорят, что от зависти глаза разбегаются, - заметил

другой слуга. - Но коли уж речь зашла о сумасбродах, то большего сумасброда,

чем мой господин, еще не видывал свет, - это про таких, как он, говорится:

"Чужие заботы и осла погубят". Ведь для того, чтобы другой рыцарь

образумился, он сам стал сумасшедшим и теперь разъезжает в поисках того, что

при встрече может ему еще выйти боком.

- А он, часом, не влюблен?

- Влюблен, - отвечал другой слуга, - в какую-то Касильдею Вандальскую,

такую крутую и непромешанную особу, каких свет не производил, но только

крутым нравом его не проймешь, в животе у него бурчат еще почище каверзы, и

в недалеком будущем это обнаружится.

- На самой ровной дороге попадаются бугорки да рытвины, - заметил

Санчо, - у людей еще только варят бобы, а у меня их полны котлы, у

сумасшествия, знать, больше спутников да прислужников, нежели у мудрости.

Однако ж если недаром говорится, что легче на свете жить, когда у тебя есть

товарищ по несчастью, значит, и мне ваша милость будет утешением: ведь ваш

господин такой же глупец, как и мой.

- Глупец, да зато удалец, - возразил другой слуга, - и не так он глуп и

удал, как хитер.

- А мой не таков, - объявил Санчо, - я хочу сказать, что у моего

хитрости вот на столько нет, душа у него нараспашку, он никому не способен

причинить зло, он делает только добро, коварства этого самого в нем ни на

волос нет, всякий ребенок уверит его, что сейчас ночь, хотя бы это было в

полдень, и вот за это простодушие я и люблю его больше жизни и, несмотря ни

на какие его дурачества, при всем желании не могу от него уйти.

- Как бы то ни было, друг и государь мой, - сказал слуга Рыцаря Леса, -

если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму. Лучше было бы нам - бодрым

шагом в родные края, а то ведь приключения не всегда бывают приятные.

Санчо ежеминутно сплевывал слюну, на вид липкую и довольно густую, и,

заметив это, сострадательный лесной оруженосец молвил:

- По-моему, мы так много говорили, что у нас в горле пересохло, ну да у

меня привязано к луке седла такое хорошее промачивающее средство - просто

прелесть!

Сказавши это, он встал и не в долгом времени возвратился с большим

бурдюком вина и пирогом длиною в пол-локтя, и это не преувеличение, ибо то

был пирог с кроликом такой величины, что Санчо, дотронувшись до него и

решив, что это даже и не козленок, а целый козел, обратился к другому

оруженосцу с вопросом:

- И вы эдакое возите с собой, сеньор?

- А вы что же думали? - отозвался тот. - Или, по-вашему, я уж такой

захудалый оруженосишка? На крупе моего коня больше запасов довольствия,

нежели у генерала, когда он отправляется в поход.

Не заставив себя долго упрашивать, Санчо принялся за еду и, второпях

глотая куски величиною с мельничный жернов, сказал:

- Ваша милость - вот уж истинно верный и преданный оруженосец,

всамделишный и взаправдашный, роскошный и богатый, как показывает этот пир,

который вы задали чисто по волшебству, - не то что я, оруженосец жалкий и

незадачливый, у которого в переметных сумках только и есть, что немного

сыру, такого твердого, что им ничего не стоит размозжить голову великану, да

сверх того полсотни сладких стручков, да столько же лесных и грецких орехов,

а все потому, что мой господин беден, и еще потому, что он держится того

мнения и следует тому правилу, будто странствующим рыцарям надлежит

подкрепляться и пробавляться одними лишь сухими плодами да полевыми травами.

- По чести, братец, - объявил другой слуга, - мой желудок не способен

переваривать чертополох, дикие груши и древесные корни. Ну их ко всем

чертям, наших господ, со всеми их мнениями и рыцарскими законами, пусть себе

едят, что хотят, - я везу с собой холодное мясо, а к луке седла у меня на

всякий случай привязан вот этот бурдюк, и я его так люблю и боготворю - ну

прямо минутки не могу пробыть, чтобы не обнять его и не прильнуть к нему

устами.

Сказавши это, он сунул бурдюк в руки Санчо, и тот, накренив его и

потягивая из горлышка, с четверть часа рассматривал звезды, а когда перестал

пить, то склонил голову набок и с глубоким вздохом проговорил:

- Ах ты, распотаскушкино отродье, до чего ж ты, подлое, пользительно!

- Вот видите, - услышав, что и Санчо поминает распотаскушкино отродье,

молвил другой слуга, - ведь вы тоже в похвалу моему вину назвали его

распотаскушкиным отродьем?

- Признаюсь, теперь я понимаю, - отвечал Санчо, - что ничего обидного

нет назвать кого-нибудь потаскушкиным сыном, если это говорят в виде

похвалы. А скажите, сеньор, ради всего святого, это вино не из Сьюдад Реаля?

- Вот это знаток! - воскликнул другой слуга. - В самом деле, оно именно

оттуда и притом уже не молодое.

- Еще бы не знаток! - воскликнул Санчо. - Вы думаете, это для меня

такая трудная задача - распознать ваше вино? Так вот, было бы вам известно,

сеньор оруженосец, у меня к распознаванию вин большие природные способности:

дайте мне разок понюхать - и я вам угадаю, и откуда оно, и какого сорта, и

букет, и крепость, и какие перемены могут с ним произойти, и все, что к вину

относится. Впрочем, тут нет ничего удивительного: у меня в роду со стороны

отца было два таких отменных знатока вин, какие не часто встречаются в

Ламанче, а в доказательство я расскажу вам один случай. Дали им как-то

попробовать из одной бочки и попросили произнести свое суждение касательно

состояния и качества вина, достоинств его и недостатков. Один лизнул, другой

только к носу поднес. Первый сказал, что вино отзывает железом, другой

сказал, что скорее кожей. Владелец сказал, что бочка чистая и что негде было

ему пропахнуть кожей. Однако два славных знатока стояли на своем. Прошло

некоторое время, вино было продано, стали выливать из бочки, глядь - на

самом дне маленький ключик на кожаном ремешке. После этого судите сами, ваша

милость, может ли человек моего роду-племени насчет таких вещей сказать свое

веское слово.

- Потому-то я и говорю, что нам надобно бросить поиски приключений, -

сказал другой слуга, - от добра добра не ищут, разойдемся-ка лучше по своим

лачугам, а коли господу будет угодно, то он нас и там не оставит.

- Пока мой господин не доедет до Сарагосы, я буду ему служить, а там

видно будет.

Долго еще два славных оруженосца беседовали и выпивали, пока наконец

сон не связал им языки и не умерил их жажду, утолить же ее было немыслимо,

так они и заснули, держась за почти пустой бурдюк, с недожеванными кусками

пирога во рту, и теперь мы их на время оставим, чтобы рассказать, о чем

говорили между собою Рыцарь Леса и Рыцарь Печального Образа.