Глава lviii,

в коей речь идет о том, как на Дон Кихота посыпалось столько

приключений, что они не давали ему передышки

Как скоро Дон Кихот, освободившись и избавившись от заигрываний

Альтисидоры, выехал в открытое поле, то почувствовал себя в своей стихии,

почувствовал, что у него вновь явились душевные силы для того, чтобы

продолжать дело рыцарства, и тут он повернулся лицом к Санчо и сказал:

- Свобода, Санчо, есть одна из самых драгоценных щедрот, которые небо

изливает на людей; с нею не могут сравниться никакие сокровища: ни те, что

таятся в недрах земли, ни те, что сокрыты на дне морском. Ради свободы, так

же точно, как и ради чести, можно и должно рисковать жизнью, и, напротив

того, неволя есть величайшее из всех несчастий, какие только могут случиться

с человеком. Говорю же я это, Санчо, вот к чему: ты видел, как за нами

ухаживали и каким окружали довольством в том замке, который мы только что

покинули, и, однако ж, несмотря на все эти роскошные яства и прохладительные

напитки, мне лично казалось, будто я терплю муки голода, ибо я не вкушал их

с тем же чувством свободы, как если б все это было мое, и то сказать:

обязательства, налагаемые благодеяниями и милостями, представляют собою

путы, стесняющие свободу человеческого духа. Блажен тот, кому небо посылает

кусок хлеба, за который он никого не обязан благодарить, кроме самого неба!

- А все-таки, - отозвался Санчо, - Что бы вы ни говорили, нехорошо это

будет с нашей стороны, если мы не почувствуем благодарности за кошелек с

двумя сотнями золотых, который мне преподнес герцогский домоправитель: я

его, вроде как успокоительный пластырь, ношу возле самого сердца, - мало ли

что может быть; ведь не всегда же нам попадаются замки, где за нами

ухаживают, случается заезжать и на постоялые дворы, где нас колотят.

В таких и тому подобных разговорах проехали странствующий рыцарь и

странствующий оруженосец немногим более мили, как вдруг увидели, что на

зеленом лужке, разостлав на земле плащи, закусывают человек десять, одетые

по-деревенски. Поодаль виднелось нечто вроде белых простынь, накрывавших

предметы, что стояли и возвышались на некотором расстоянии один от другого.

Дон Кихот приблизился к закусывавшим и, учтиво поздоровавшись с ними,

спросил, что находится под полотном. На это ему один из крестьян ответил

так:

- Сеньор! Под полотном находятся лепные и резные изображения святых,

коими мы собираемся украсить сельский наш храм. Мы накрыли их полотном,

чтобы они не попортились, а несем на плечах, чтобы они не поломались.

- Будьте добры, позвольте мне посмотреть, - сказал Дон Кихот, - уж

верно, изображения эти хороши, коли вы несете их с такими

предосторожностями.

- Еще бы не хороши! - подхватил другой крестьянин. - Да ведь и стоят

они, сказать по чести, немало: каждое из них обошлось нам не меньше, чем в

полсотни дукатов. Обождите, ваша милость, сейчас вы сами увидите, что это

сущая правда.

С этими словами он, не докончив трапезы, встал и направился к

ближайшему изображению, чтобы снять с него покрывало: то была статуя Георгия

Победоносца, изображенного так, как его обыкновенно изображают, - верхом на

коне, он с грозным видом вонзает копье в пасть дракона, извивающегося у его

ног. Вся работа была выполнена, как говорится, на удивление. Дон Кихот же,

увидев статую, молвил:

- Сей рыцарь был одним из лучших странствующих рыцарей во всей небесной

рати. Звали его святой Георгий Победоносец, и притом он был покровителем

дев. Теперь посмотрим другое изображение.

Крестьянин открыл вторую статую: то был святой Мартин верхом на коне,

деливший свой хитон с бедняком; и как скоро Дон Кихот увидел его, то сказал:

- Сей рыцарь был также из числа христианских странников, и мне

думается, что доброта его была еще выше его доблести; это видно из того,

Санчо, что он разрывает свой хитон, дабы половину отдать бедняку. И, уж

верно, тогда стояла зима, иначе он отдал бы весь хитон - так он был

милосерд.

- Вряд ли, - заметил Санчо. - Должно полагать, он знал пословицу: кто

умом горазд, тот себя в обиду не даст.

Дон Кихот рассмеялся и попросил снять еще одно покрывало, под

покрывалом же оказалось изображение покровителя Испании: верхом на коне, с

окровавленным мечом, он разил и попирал мавров; и, взглянув на него, Дон

Кихот сказал:

- Воистину сей есть рыцарь Христова воинства, а зовут его святой Дьего

Мавроббрец. Это один из наидоблестнейших святых рыцарей, когда-либо живших

на свете, ныне же пребывающих на небе.

Затем сняли еще одно полотнище, и тогда взорам открылось падение

апостола Павла с коня, изображенное со всеми теми подробностями, с какими

обыкновенно изображается его обращение. Все тут было до того натурально, что

казалось, будто это сам Христос вопрошает, а Павел ему отвечает.

- Прежде то был самый лютый из всех гонителей Христовой церкви, каких

знало его время, а потом он стал самым ярым из всех защитников, какие

когда-либо у церкви будут, - сказал Дон Кихот. - Это странствующий рыцарь

при жизни своей и это святой, вошедший в обитель вечного покоя после своей

смерти, это неутомимый труженик на винограднике Христовом, это просветитель

народов, которому школою служили небеса, наставником же и учителем сам Иисус

Христос.

Больше изображений не было, а потому Дон Кихот попросил закрыть статуи

полотнищами и обратился к носильщикам с такою речью:

- За счастливое предзнаменование почитаю я, братья, то, что мне

довелось увидеть эти изображения, ибо святые эти рыцари подвизались на том

же самом поприще, что и я, то есть на поприще ратном, и все различие между

ними и мною заключается в том, что они были святые и преследовали цели

божественные, я же, грешный, преследую цели земные. Они завоевали себе небо

благодаря своей мощи, ибо царство небесное силою берется, я же еще не знаю,

что я завоевываю, возлагая на себя тяготы, - впрочем, если только Дульсинея

Тобосская избавится от своих тягот, то мой жребий тотчас улучшится, разум

мой возмужает, и, может статься, я перейду на иную стезю, лучшую, нежели та,

которою я шел до сих пор.

- В добрый час сказать, в худой помолчать, - присовокупил Санчо.

Подивились носильщики как наружности, так и речам Дон Кихота; не поняли

же они и половины того, что он хотел в них выразить. Покончив с едой, они

взвалили на плечи статуи, попрощались с Дон Кихотом и пошли дальше.

Санчо снова точно в первый раз видел своего господина, подивился его

учености: он был уверен, что нет на свете таких преданий и таких событий,

которых Дон Кихот не знал бы как свои пять пальцев и не держал бы в памяти;

обратился же он к Дон Кихоту с такими словами.

- Положа руку на сердце скажу вам, досточтимый мой хозяин: если то, что

с нами сегодня произошло, можно назвать приключением, то это одно из самых

приятных и отрадных приключений, какие за все время наших странствований

выпадали на нашу долю, - на сей раз дело обошлось без побоев и безо всяких

треволнений, нам не пришлось ни обнажать меча, ни молотить землю своими

телами, ни голодать. Благодарю тебя, господи, за то, что ты дал мне своими

глазами увидеть такое приключение!

- Ты молвил справедливо, Санчо, - заметил Дон Кихот, - прими, однако ж,

в рассуждение, что день на день не похож и что счастье изменчиво. То же, что

простой народ называет приметами и что не имеет под собой разумных

оснований, человеку просвещенному надлежит почитать и признавать всего лишь

за благоприятные явления. Иной суевер встанет спозаранку, выйдет из дому, и

по дороге встретится ему монах ордена блаженного Франциска, так он, точно

увидел грифа {1}, мигом покажет ему тыл - и скорей назад. Какой-нибудь

Мендоса рассыплет на столе соль, и по сердцу у него сей же час рассыплется

тоска {2}, словно природа обязана предуведомлять о грядущих невзгодах именно

такими ничтожными знаками. Между тем просвещенный христианин не станет

посредством таких пустяков выведывать волю небес. Сципион {3} прибыл в

Африку и, ступив на сушу, споткнулся и упал, и это воинами его было принято

за дурное предзнаменование, а он, обнявши землю руками, воскликнул: "Ты не

уйдешь от меня, Африка, ибо я держу тебя в своих объятиях!" Так, вот, Санчо,

встреча с этими изображениями явилась для меня радостнейшим событием.

- Я тоже так думаю, - согласился Санчо, - мне бы только хотелось знать,

ваша милость, отчего это испанцы, когда идут в бой, всегда так призывают на

помощь святого Дьего Мавроборца: "Святой Яго, запри Испанию!" {4} Разве

Испания была отперта и ее надлежало запереть? В чем тут все дело?

- Экий ты бестолковый, Санчо! - воскликнул Дон Кихот. - Пойми, что

великому этому рыцарю багряного креста господь повелел быть покровителем и

заступником Испании, особливо в годину тех ожесточенных боев, какие вели

испанцы с маврами, вот почему, когда испанцам предстоит сражение, они

обращаются к этому святому как к своему защитнику и призывают его имя, и

многие сами видели его в бою, видели, как он сокрушал, попирал, уничтожал и

истреблял полчища агарян {5, - в доказательство я мог бы привести немало

примеров, почерпнутых из} правдивых испанских хроник.

Тут Санчо, переменив разговор, сказал своему господину:

- Дивлюсь я, сеньор, до чего ж бесстыжая девка эта Альтисидора,

герцогинина служанка. Видно, здорово ранил и прострелил ее этот, как его,

Амур, - говорят про него, что он мальчонка слепенький; но хоть и гноятся у

него глаза, а пожалуй, что и совсем не видят, все-таки стоит ему нацелиться

кому-нибудь в сердце, пусть даже в малюсенькое, и он уж непременно попадет и

пронзит его насквозь. Еще я слыхал, будто любовные его стрелы притупляются и

ломаются о девичью стыдливость и скромность, ну, а с этой Альтисидорой они

скорее заострились, нежели притупились.

- Прими в соображение, Санчо, - заметил Дон Кихот, - что любовь ни с

кем не считается, ни в чем меры не знает, и у нее тот же нрав и обычай, что

и у смерти: она столь же властно вторгается в пышные королевские чертоги,

как и в убогие хижины пастухов, и когда она всецело овладевает душой, то

прежде всего изгоняет из нее страх и стыдливость: вот почему, утратив стыд,

Альтисидора и призналась в своих чувствах, в моей же душе они возбудили не

столько жалость, сколько смятение.

- Чудовищная жестокость! Неслыханная бесчеловечность! - воскликнул

Санчо. - Доведись до меня, я бы размяк и растаял от первого же ее ласкового

словечка. Черт возьми! Что за каменное у вас сердце, что за медная грудь,

что за известковая душа! Но только я никак не пойму, что такое в вас-то

нашла эта девушка, отчего она размякла и растаяла: какой такой блеск, какую

такую молодцеватость, какую такую особую прелесть и что такое у вас есть в

лице, что могло бы прельстить ее, и наконец все ли это вместе взятое или же

какая-нибудь отдельная ваша черта? По правде сказать, мне частенько

приходилось окидывать вашу милость взглядом от самых пяток до кончиков волос

на голове, и всякий раз я находил в вашей милости больше такого, что может

скорее отпугнуть, нежели прельстить. Притом же я слыхал, что любят прежде

всего и главным образом за красоту, а как ваша милость совсем даже

некрасива, то я уж и не понимаю, во что же бедняжка влюбилась.

- Прими в рассуждение, Санчо, - заметил Дон Кихот, - что есть два рода

красоты: красота духовная и красота телесная. Духовная красота сказывается и

проявляется в ясности ума, в целомудрии, в честном поведении, в доброте и в

благовоспитанности, и все эти свойства могут совмещаться и сосуществовать в

человеке некрасивом, и если внимание приковывается к этой именно красоте, а

не к телесной, то здесь-то и возникает любовь пылкая и наиболее сильная. Я,

Санчо, и сам вижу, что некрасив, но я знаю также, что я и не урод, а чтобы

хорошего человека можно было полюбить, ему достаточно быть только что не

чудовищем, но зато он должен обладать теми свойствами души, которые я тебе

сейчас перечислил.

Разговаривая и беседуя таким образом, ехали они не по дороге, а по

лесу, и вдруг, совершенно для себя неожиданно, Дон Кихот запутался в зеленых

нитях, протянутых меж дерев и образовывавших нечто вроде сетей; не в силах

понять, что это такое, он наконец обратился к Санчо:

- Мне думается, Санчо, что случай с этими сетями представляет собой

одно из самых необычайных приключений, какие только можно себе вообразить.

Убей меня на этом самом месте, если мои преследователи-волшебники не

задумали оплести меня сетями и преградить мне путь, по-видимому в отместку

за мою суровость с Альтисидорой. Однако ж да будет им известно, что, хотя бы

даже их сети были сделаны не из таких вот зеленых нитей, а из твердейших

алмазов, и были крепче тех, коими ревнивый бог кузнецов опутал Венеру и

Марса {6}, все равно я порвал бы их так же легко, как если бы они были из

морского тростника или из волокон хлопка.

И он уже хотел двинуться вперед и порвать сети, но в это время перед

ним внезапно предстали, выйдя из-за дерев, две прелестнейшие пастушки: во

всяком случае, одеты они были, как пастушки, с тою, однако ж, разницей, что

тулупчики и юбочки были на них из чудесной парчи - впрочем, нет: юбки были

из весьма дорогой, шитой золотом тафты. Их локоны, рассыпавшиеся по плечам,

золотым своим блеском могли бы поспорить не с чем иным, как с лучами солнца;

на голове у каждой красовался венок из зеленого лавра и красного амаранта.

По виду им можно было дать, самое меньшее, лет пятнадцать, а самое большее -

восемнадцать.

Санчо, глядя на них, изумился, Дон Кихот пришел в недоумение, даже

солнце - и то на мгновенье прекратило свой бег, чтобы на них поглядеть, и

все четверо совершенное хранили молчание. Наконец первою заговорила одна из

пастушек и обратилась к Дон Кихоту с такими словами:

- Остановитесь,сеньор кавальеро, и не рвите сетей, - мы их здесь

протянули не с целью причинить вам зло, но единственно для развлечения, а

как я предвижу ваш вопрос: что же это за развлечение и кто мы такие, то я

вам сейчас вкратце об этом скажу. В одном селении, расположенном в двух

милях отсюда, проживает много знати, идальго и богатых людей, и вот мы с

многочисленными друзьями и родственниками уговорились целой компанией, с

женами, сыновьями и дочерьми, приятно провести здесь время, - а ведь это

одно из самых очаровательных мест во всей округе, - и составить новую

пастушескую Аркадию, для чего девушки решили одеться пастушками, а юноши -

пастухами. Мы разучили две эклоги {7}: одну - знаменитого поэта Гарсиласо

{8}, а другую - несравненного Камоэнса {9}, на португальском языке, но еще

не успели их разыграть. Мы приехали сюда только вчера, затем, среди зелени,

на берегу полноводного ручья, орошающего окрестные луга, разбили палатки,

так называемые походные, и вечером же натянули меж дерев сети, чтобы ловить

глупых пташек: мы их нарочно пугаем, они от нас улетают - и попадаются в

сети. Если же вам угодно, сеньор, быть нашим гостем, то мы примем вас учтиво

и радушно, - теперь у нас здесь не должно быть места ни печали, ни скуке.

На этом она окончила свою речь; Дон Кихот же ей ответил так:

- Поистине, прекраснейшая сеньора, самого Актеона не так удивил и

поразил вид купающейся Дианы {10}, которую он внезапно узрел, как был

ошеломлен я при виде красоты вашей. Я в восторге от ваших увеселений,

благодарю вас за приглашение, и если я могу чем-либо быть вам полезен, то

стоит вам только сказать - и я весь к вашим услугам, ибо мой долг именно в

том заключается, чтобы на деле доказывать свою признательность и творить

добро всем людям без изъятия, особливо же людям благородного сословия,

представительницами коего являетесь вы, и, если бы даже эти сети, столь

малое пространство занимающие, опутали всю земную поверхность, я и тогда

постарался бы отыскать какой-нибудь новый свет, где я мог бы передвигаться,

не разрывая их, а чтобы вы не думали, что это - преувеличение, то да будет

вам известно, что перед вами не кто иной, как Дон Кихот Ламанчский, если

только это имя вам что-нибудь говорит.

- Ах, милая подруга! - воскликнула тут вторая пастушка. - Какие же мы с

тобой счастливые! Ты знаешь, кто этот сеньор? Так вот знай же, что это

храбрейший из всех храбрецов, самый пылкий из всех влюбленных и самый

любезный из людей, если только не лжет и не обманывает нас вышедшая в свет

история его подвигов, которую я читала. Я могу ручаться, что спутник его -

это некий Санчо Панса, его оруженосец, с шутками которого ничьи другие не

могут идти в сравнение.

- Ваша правда, - подтвердил Санчо, - я и есть тот самый оруженосец и

тот самый шутник, как ваша милость изволила обо мне выразиться, а этот

сеньор - мой господин, тот самый Дон Кихот Ламанчский, о котором говорится и

рассказывается в книжке.

- Дорогая подружка! - воскликнула первая девушка. - Давай уговорим

сеньора побыть с нами, - родители и наши братья будут ему бесконечно рады.

Об его доблести и об его душевных качествах я слышала то же самое, а кроме

того, говорят, что он на удивление стойкий и верный поклонник и что дама его

некая Дульсинея Тобосская, которую вся Испания признает первой красавицей.

- Это было бы справедливо, - заметил Дон Кихот, - когда бы ваша

несравненная прелесть не принуждала в том усомниться. Не трудитесь, однако,

сеньоры, удерживать меня, ибо неотложные дела, сопряженные с прямым моим

долгом, не позволяют мне отдыхать где бы то ни было.

В это время к ним приблизился брат одной из девушек, так же точно, как

и она, в пастушеском наряде, отличавшемся таким же точно богатством и

пышностью; девушки ему сказали, что он видит перед собою доблестного Дон

Кихота Ламанчского, а что тот, другой, - его оруженосец Санчо, имена же эти

брату девушки были известны оттого, что он читал историю Дон Кихота. Изящный

пастушок представился Дон Кихоту и пригласил его в палатку; Дон Кихоту

ничего не оставалось делать, как уступить. Тем временем началась охота, и

сети наполнились разными пташками; обманутые цветом сетей, они попадали в ту

самую ловушку, от которой спасались. Более тридцати человек собралось здесь;

и мужчины и женщины - все были в нарядном пастушеском одеянии, и в одну

минуту всем стало известно, что два незнакомца - это те самые Дон Кихот и

его оруженосец, которых они знали по книге, каковое известие всех весьма

обрадовало. Все общество двинулось к палаткам, где уже были накрыты столы,

ломившиеся от дорогих и чисто поданных блюд; Дон Кихота усадили на почетное

место; все смотрели на него с изумлением. По окончании трапезы Дон Кихот

возвысил голос и торжественно заговорил:

- Хотя иные утверждают, что величайший из всех человеческих грехов есть

гордыня, я же лично считаю таковым неблагодарность, ибо придерживаюсь

общепринятого мнения, что неблагодарными полон ад. Греха этого я, сколько

мог, старался избегать, как скоро достигнул разумного возраста; и если я не

в силах за благодеяния, мне оказанные, отплатить тем же, то, по крайней

мере, изъявляю желание отплатить благодетелю, а когда мне это представляется

недостаточным, я всем об его услуге рассказываю, ибо если человек всем

сообщает и рассказывает о милости, ему сделанной, значит, он бы в долгу не

остался, будь у него хоть какая-нибудь для этого возможность, а ведь

известно, что в большинстве случаев дающие по своему положению выше

приемлющих: потому-то и господь бог - над всеми, что он есть верховный

податель всякого блага, и с дарами божьими не могут сравняться дары

человеческие, - их разделяет расстояние бесконечное, скудость же наших

средств и ограниченность наших возможностей отчасти восполняются

благодарностью. Вот почему и я, проникшись чувством благодарности, но будучи

не в состоянии воздать полною мерою за оказанное мне здесь радушие, вынужден

держаться в тесных пределах моих возможностей и предложить лишь то, что в

моих силах и что мне по плечу, а именно - я обещаю, что, ставши посреди

дороги, ведущей в Сарагосу, я два дня подряд буду утверждать, что

присутствующие здесь сеньоры, переодевшиеся пастушками, суть прелестнейшие и

любезнейшие девушки в мире, за исключением, не в обиду будь сказано всем

дамам и кавалерам, меня здесь окружающим, только лишь несравненной Дульсинеи

Тобосской, единственной владычицы моих помыслов.

Тут Санчо, с великим вниманием слушавший Дон Кихота, громко воскликнул:

- Найдется ли после этого в целом свете такой человек, который

осмелится объявить и поклясться, что мой господин - сумасшедший? Правда,

как, по-вашему, сеньоры пастухи: хоть один из сельских священников, самых

что ни на есть ученых и умных, мог бы сказать такую проповедь, как мой

господин, и хоть один из странствующих рыцарей, особенно славящихся своею

отвагою, мог бы пообещать то, что сейчас обещал мой господин?

Дон Кихот повернулся к Санчо и с пылающим от гнева лицом сказал:

- Найдется ли после этого, Санчо, во всем подлунном мире такой человек,

который сказал бы, что ты не набитый дурак, да еще с прослойками ехидства и

зловредности? Ну кто тебя просит соваться в мои дела и рассуждать, в своем я

уме или помешался? Молчи и не смей мне возражать - лучше поди оседлай

Росинанта, если он расседлан: мы сей же час отправимся исполнять мое

обещание, а как правда - на моей стороне, то ты заранее можешь считать

побежденными всех, кто станет мне прекословить.

И тут он в превеликом гневе и с видимой досадой встал из-за стола,

присутствовавшие же в совершенном изумлении не знали, за кого должно

принимать его: за сумасшедшего или за здравомыслящего. Сколько ни

уговаривали они его не затевать подобного спора, ибо присущее ему чувство

благодарности всем хорошо известно и нет ни малейшей надобности в новых

доказательствах доблести его духа, - довольно, мол, и тех, какие приводятся

в истории его деяний, - однако ж Дон Кихот остался непреклонен: воссев на

Росинанта, он заградился щитом, взял в руки копье и выехал на середину

большой дороги, проложенной неподалеку от луга. Санчо, верхом на сером,

двинулся туда же, а за ним всей гурьбой пастухи и пастушки, жаждавшие

поглядеть, чем кончится эта дерзостная и доселе неслыханная затея.

Дон Кихот, выехав, как мы сказали, на середину дороги, огласил

окрестности такою речью:

- О вы, путники и странники, рыцари и оруженосцы, пешие и конные, все,

кто уже сейчас едет по этой дороге или еще проедет в течение двух ближайших

дней! Знайте, что я, Дон Кихот Ламанчский, странствующий рыцарь, остановился

здесь, чтобы пред всеми защищать свое мнение: не считая владычицы моей души

Дульсинеи Тобосской, нимфы - обитательницы этих рощ и лугов - превосходят

всех в красоте и любезности. По сему обстоятельству, кто держится

противоположного мнения, тот пусть поспешит, - я буду ждать его здесь.

Дважды повторил он эти слова, и оба раза ни один искатель приключений

на них не откликнулся, однако ж судьба, которая все делала к лучшему для

него, устроила так, что в скором времени на дороге показалось множество

всадников; у большинства из них были в руках копья, и ехали они, сгрудившись

и скучившись, с поспешностью чрезвычайной. Только успели бывшие с Дон

Кихотом их заприметить, как тот же час повернули обратно и отошли на весьма

почтительное расстояние от дороги: они вполне отдавали себе отчет, что если

б они стали ждать, то им бы не миновать беды; один лишь Дон Кихот с душою,

исполненною бесстрашия, остался на месте, Санчо же спрятался за Росинанта.

Между тем отряд конных копейщиков приблизился, и один из них, ехавший

впереди, громко крикнул Дон Кихоту:

- Посторонись, чертов сын, а то тебя быки растопчут!

- О негодяй! - вскричал Дон Кихот. - Да мне не страшны никакие быки,

хотя бы даже самые дикие из тех, что растит на своих берегах река Харама!

{11} Признайте, разбойники, все, сколько вас ни есть, что я говорил сейчас

сущую правду, иначе я вызову вас на бой.

Погонщик ничего не успел на это ответить, Дон Кихот же не успел бы

посторониться, даже если б хотел, оттого что стадо диких быков, которых

вместе с прирученными и мирными множество погонщиков и других людей гнало в

одно селение, где завтра должен был состояться бой быков, - это самое стадо

ринулось на Дон Кихота и Санчо, на Росинанта и серого, всех их опрокинуло и

отбросило в сторону. Санчо был сильно ушиблен, Дон Кихот ошеломлен, серый

помят, да и Росинанту досталось; впрочем, в конце концов все поднялись на

ноги, Дон Кихот же, спотыкаясь и падая, бросился бежать за стадом.

- Погодите, остановитесь, шайка разбойников! - кричал он. - Вас

дожидается только один рыцарь, обычай же и образ мыслей этого рыцаря не

таков, чтобы, как говорится, для бегущего врага наводить серебряный мост!

Но крики эти не остановили торопких беглецов: они обращали на угрозы

Дон Кихота столько же внимания, сколько на прошлогодние тучи, - остановились

вовсе не они, а сам Дон Кихот, оттого что выбился из сил, и, не отомстив за

себя, а только еще пуще разгневавшись, он в ожидании Санчо, Росинанта и осла

присел на обочине дороги. Немного погодя господин и его слуга снова сели

верхами. И, не вернувшись проститься с мнимой и поддельной Аркадией, они,

испытывая не столько чувство удовлетворения, сколько чувство стыда, поехали

дальше.

1 Гриф (миф.) - чудовище с головой орла и туловищем льва.

2 Какой-нибудь Мендоса рассыплет на столе соль, и по сердцу у него сей

же час рассыплется тоска... - поговорка, высмеивающая распространенное в

некоторых испанских семьях суеверие.

3 Сципион - римский полководец Публий Корнелий Сципион (185-129 до

н.э.), воевавший против Карфагена и разрушивший его (146 до н.э.).

4 "Святой апостол Иаков, запри Испанию!" - неправильно истолкованный

Санчо старинный боевой клич испанцев в сражениях с маврами: "Santiago, у

cierra Espana!" ("Святой Иаков с нами - рази, Испания!"). Апостол Иаков

считается покровителем Испании. Санчо путает два значения "cerrar": разить,

сокрушать и запирать, замыкать.

5 Агаряне - бытовавшее в то время общее наименование африканских

народов.

6 ...ревнивый бог кузнецов опутал Венеру и Марса (миф.). - Согласно

мифу, Вулкан, бог кузнечного мастерства, опутал сетью, сделанной из алмазов,

свою жену Венеру и Марса, с которым она изменяла ему.

7 Эклога - в эпоху Сервантеса общее определение для различных видов

пасторального жанра.

8 Гарсиласо - испанский поэт Гарсиласо де ла Вега.

9 Камоэнс - крупнейший португальский поэт (1524-1580).

10 Актеон, Диана (миф.). - Актеон в наказание за то, что он увидел

Диану во время купания, был превращен ею в оленя, после чего его загрызли

его же собаки.

11 ...мне не страшны никакие быки, хотя бы... самые дикие из тех, что

растит на своих берегах река Харама! - Пастбища на берегах реки Харамы якобы

обладали, согласно господствовавшим тогда представлениям, свойствами,

придававшими особую силу пасшимся на них быкам.