28. Соціальна творчість новопосталої самості

Ми обговорювали значення, яке збирається довкола самості, зокрема те, котре міститься у "Я" на відміну від того, що міститься у "я". "Я" (маленьке) є, по суті, членом соціальної групи, і тому представляє значення такої групи, той різновид досвіду, котрий уможливлює означена група. Його значення є значеннями, які належать суспільству. У певному сенсі - ці значення є верховними. За певних екстремальних моральних і релігійних обставин вони викликають самопожертву згаданої самості заради цілого. Без цієї структури речей життя самості стало б неможливим. Такими є обставини, за котрих постає той уявний парадокс, що' індивід жертвує собою заради цілого, яке робить можливим його власне життя як самості. Так само, як не могло б бути індивідуальної свідомості інакше, ніж у соціальній групі, індивід, у певному сенсі, не бажає жити за обставин, котрі б передбачали якийсь різновид самогубства його самості у процесі її реалізації. На тлі цієї ситуації ми вказали на ті значення, котрі особливим чином приписуються скоріше "Я", ніж "я", значення, які виявляються у безпосе­редньому настановленні митця, винахідника, науковця у його відкритті, загалом у дії "Я", котру не можна вирахувати, і яка передбачає перебудову свого суспільства, і таким чином - "я", котре належить цьому суспільству. Це та частина досвіду, яка проявляється у "Я", і значення, що йому приписуються, належать, по суті, до цього типу досвіду. Ці значення не є унікальними для митця, винахідника і науковця-першовідкри­вача, але належать досвіду всіх самостей, де існує "Я", котре відповідає "я".

194

Реакція "Я" передбачає адаптацію, однак адаптацію, що впливає не тільки на означену самість, але також на соціальне середовище, яке допомагає конституювати цю самість; тобто, вона передбачає картину розвитку, де індивід одночасно як впливає на своє середовище, так і зазнає впливу з його боку. Характерне для більш раннього періоду уявлення про еволюцію ^припускало просто вплив середовища на організовану живу матерпвг^отрий, у певному сенсі, відливав її відповідно до світу, в якому вона повинна була жити. Згідно з цим поглядом, індивід є справді пасивним у порівнянні з впливами, які діють на нього безперервно. Але тепер ми мусимо визнати-, що характер організму визначає своє оточення також. Ми кажемо про чисту чутливість, що ніби існує сама собою, забуваючи, що вона завжди є чутливістю до певних типів стимулів. В межах своєї чутливості організм вибирає середовище, вибирає, звичайно, не в тому розумінні, як людина вибирає місто чи місцевість, чи особливий клімат для життя, але вибирає у тому сенсі, що він віднаходить ті властивості, на котрі може реагувати, і використовує отримані досвіди, щоб здобути певні узгоджені результати, які є суттєвими для його триваючого життєвого процесу. У певному сенсі, звідси, організм встановлює своє середовище у термінах засобів і цілей. Цей вид визначення середовища є так само реальним, звичайно, як і вплив середовища на цей організм. Коли істота розвиває здатність, як би це не відбувалося, взаємодіяти з частинами середовища, з котрими не могли мати до діла її попередники, вона тим самим створила для себе нове середовище. Бик, котрий має орган травлення, який дозволяє сприймати траву як їжу, доповнює перелік їстівних речей і таким чином поповнює перелік їстівних об'єктів. Матерія, що раніше не була їжею, тепер нею стає. Середовище деякого організму розширилось. Цей осганізм дійсно визначає своє середовище. В такій ситуації чиниться дія і реакція; і пристосування, що змінює означену істоту, мусить також міняти середовище.

Коли людина пристосовує себе до певного оточення, вона стає іншим індивідом; але стаючи іншим, вона впливає на спільноту, у якій живе. Це може бути незначний вплив, але настільки, наскільки вона вже пристосувала себе, означене пристосування змінило тип середовища, на котре вона може реагувати, і цей світ є тепер, внаслідок означеного, іншим

195

світом. Завжди існує співзалеж&їсгь індивіда і співтовариства, у котрому він живе. Наше визнандяцього за звичайних обставин обмежується порівняно малими соціальними групами, оскільки тут будь-який індивід не може ввійти до~нєеної групи без того, щоб дещо не змінити характеру такого утворення. Люди повинні пристосовувати себе до нього так само, як він пристосовує себе до них. Це може здаватися формуванням індивіда оточуючими його силами, але суспільство також змінюється у цьому процесі і до певної міри стає іншим суспільством. Ця зміна може бути бажаною чи небажаною, але вона відбувається неминуче.

Така співзалежність індивіда і спільноти стає вражаючою, коли з'являються уми, які своєю появою роблять більш широке суспільство помітно інакшим. Особистості великого духу і великого характеру вражаюче змінювали спільноти, на котрі вони реагували. Ми називаємо їх лідерами, але, по суті, вони просто надають якоїсь и-ної сили цій зміні спільноти індивідом, який робить себе її частиною, вступаючи до неї.²³ Великі особистості були тими, хто своїм буттям у спільноті зробили її інакшою. Вони збільшили і збагатили її. Такі особистості як великі історичні релігійні діячі своїм членством у спільноті без сумніву збільшили можливий її розмір. Ісус узагальнив поняття спільноти у термінах сім'ї формулюванням поняття ближнього, на яке натрапляємо у притчах. Навіть людина, яка не належить до цієї спільноти, тепер буде приймати це настановлення узагальненої сім'ї стосовно неї, і вона робить тих, котрі таким чином приводяться до взаємин з нею, членами спільноти, до якої вона належить, спільноти універсальної релігії. Зміна спільноти через настановлення такого індивіда стає, звичайно,

²³ Поведінка генія тик само соціальна обумовлена, як і поведінки звичайної людина: і його досягнення с результатами соціальних стимулів чи відповідний на них так само, як і у випадку останньої. Геній, як і звичайна людина, сприймає себе з позиції організованої соціальної групи, до котрої viii належить, і настановлень тієї групи стосовно будь-якого проекту, до якого він залучається. І він відповідає на це узагальнене настановлення групи певним своїм власним настановленням стосовно означеного проекту точнісенько так само, як це робить звичайний індивід. Однак у випадку генія це його власне настановлення, котрим він відповідає на узагальнене настановлення групи, є унікальним і оригінальним, тоді коли воно не с таким у разі звичайної людини: і саме ця унікальність і оригінальність його реакції на певну соціальну ситуацію чи проблему, чи проект, які обумовлюють його поведінку не менше ніж у ризі звичайної особистості, відрізняє генія від звичайної людини.

196

особливо вражаючою і ефективною в історичному процесі. Вона змушує окремих індивідів виступити в ролі символічних. Вони представляють у своїх особистих взаєминах новий устрій і таким чином стають прикладом спільноти, якою б наша могла бути, коли б повністю розвинулась вздовж тих ліній, які вони започаткували. Нові поняття принесли з собою через великих -яюдей настановлення, що грандіозно збільшують середовище, в якомужили ці індивіди. Людина, яка є ближньою будь-кого іншого у цій групі^ членом більшого суспільства, і поки, вона живе у такій спільноті, воіїа вже долучилася до його створення.

Саме у таких реакціях означеного тдивіда^ "Я", на ситуацію, в котрій це "Я" виявляє себе, відбуваються важливі соціальні зміни. Ми часто говоримо про них, як про прояви індивідуального генія якихось особистостей. Ми не знаємо, коли великий митець, науковець, державник, релігійний лідер прийдуть - особистості, які справлять формуючий вплив на суспільство, до якого вони належатимуть. Саме визначення генія, здається, повернулось би до чогось подібного, на те, на що я вказую, до цієї невираховуваної риси, цієї зміни середовища з боку одного індивіда шляхом того, що він стає членом означеної спільноти.

Індивід того типу, на котрий ми вказуємо, виникає завжди стосовно тієї форми суспільства чи соціального устрою, котра вже передбачається, але ще не має адекватного вираження. Візьміть релігійних геніїв, таких як Христос чи Будда, чи тип мислителя зразка Сократа. Те, що надало їм їхнього унікаль­ного значення, полягає в тому, що вони прийняли настанов­лення жити стосовно ширшого суспільства. Така ширша структура уже так чи інакше містилась в інституціях співтова­риств, в котрих вони жили. Такий індивід відхиляється від позиції того, що ми б назвали упередженнями спільноти; але у іншому сенсі, він втілює принципи такої спільноти більш повно, ніж будь-хто інший. Таким чином, виникає ситуація, коли афіняни чи євреї побивають камінням генія, який виявляє принципи їхнього власного суспільства: один - принцип раціональності, а другий - принцип досконалого сусідства у стосунках з ближнім. Геній завжди такого типу. Аналогічна ситуація відбувається у сфері мистецького творення: митці також розкривають змісти, котрі представляють ширше емоційне втілення, що відповідає ширшому суспільству. Тією

197

мірою, як ми змінюємо спільнЬїу, в котрій живемо, ми всі володіємо тим, що є суттєвим для rettifci що стає геніальним, коли наслідки справді є глибокими і мудрими,

Реакція "Я" може бути процесом, котрииїїередбачає як деградацію соціальної структури, так і її вищу інтеґрацію. Візьміть приклад злочинної групи у її різноманітних проявах^-Вона є організацією, яка відкинула певні цінності, які використовувались у взаєминах між індивідами, спростила себе, і таким чином дала можливість індивіду, особливо пригніче­ному, проявити себе так, як би в іншому разі не було дозво­леним. Реакція такого індивіда стала можливою завдяки дійсній деградації самої означеної соціальної структури, але це не усуває безпосереднього значення індивіда, який виник за таких обставин. Він отримує свою емоційну реакцію з означеної ситуації, тому що у своєму прояві жорстокості робить те, що і кожен інший. Вся та спільнота робить те саме. Колишнє обмеження зникло, і він заодно з цією спільнотою, і вона заодно з ним. Більш тривіальну ілюстрацію виявляємо у наших власних взаєминах з оточуючими. Наші манери є засобами не тільки опосередкованого спілкування, але також способами захистити себе від ближнього. Людина може, за допомогою манер, ізолювати себе так, що її не зможе торкнутися ніхто інший. Манери забезпечують спосіб, за допомогою якого ми тримаємо людей на віддалі, людей, котрих ми не знаємо і не хочемо знати. Ми всі використовуємо процеси такого різновиду. Але бувають ситуації, коли ми можемо знехтувати правилом тримати людей на віддалі руки. У віддаленій країні ми зустрічаємо чоловіка, котрого можливо б намагались не зустрічати вдома, але тут ми ледве не рвемо рук, обнімаючи його. У ситуаціях, які стосуються ворожості інших націй, є значна частина збудження; ми всі здаємося заодно проти спільного ворога; бар'єри падають, і ми володіємо соціальним відчуттям братства стосовно тих, котрі стоять поруч з нами у спільній роботі. Те ж саме відбувається у політичній кампанії. Протягом якогось часу ми простягаємо щиру руку - і люльку - кожному, хто є членом особливої групи, до котрої ми належимо. За таких обставин ми звільняємось від певних обмежень, обмежень, які справді утримують нас він напружених соціальних переживань. Особистість може стати жертвою своїх добрих манер: вони можуть так само поховати, як і захистити її. Але за обставин, на котрі я вказав, людина

198

дійсно виходить за межі себе самої і таким чином стає членом більшого співтовариства, ніж те, до котрого вона раніше

належала.

Цей розширений досвід має значний вплив. Це досвід на

зразок того, котрий отримує в спілкуванні новонавернений. Це відчуття належності спільноті, відчуття володіння сокровенною ^"єдністю з безконечною кількістю індивідів, які належать до цієї ж групй^Гакий досвід лежить у фундаменті деколи істеричних крайнощів, к(їтрі~-відносяться до навернення. Особистість ввійшла до універсальноіспільноти церкви, і подальший досвід е виявом того почуття ототожнення своєї еамрсті з кожним іншим у цій спільноті. Почуття любові демонструється'Такими— процедурами, як, наприклад, омивання ніг прокажених; загалом, через віднайдення особи, котра найбільш віддалена від спільноти, і через здійснення максимально принижуючих процедур, які ототожнюють власну самість з означеним індивідом. Таке є процесом повалення стін, для того щоб індивід став братом кожного. Середньовічні святі випрацювали метод ототожнення себе з усіма живими істотами, і це ж робили релігійні техніки Індії. Це падіння бар'єрів є чимось таким, що збуджує потік емоцій, тому що воно вивільняє безконечну кількість можливих контактів з іншими людьми, котрі раніше стримувались і не допускались. Індивід, вступаючи у цю нову спільноту, цим кроком перетворення себе на члена, своїм досвідом ототожнення здобув значення, котре належить всім членам такого співтовариства.

Такі досвіди, звичайно, мають безмірне значення. Ми використовуємо їх у спільноті постійно. Ми применшуємо настановлення ворожості, для того щоб здійснювати взаємо­відносини між націями. Ми відчуваємо, що ми повинні вийти за межі методів боротьби і дипломатії і досягнути такої залежності між націями, де б вони могли розглядатися як члени єдиного співтовариства, і тому могли б проявляти себе не у настановленні ворожості, але в термінах їхніх спільних цінностей. Саме це ми встановили як ідеал Ліги Націй. Ми повинні пам'ятати, однак, що ми не можемо випрацювати наші власні політичні інституції без використання ворожості партій. Без партій ми не змогли б заманити і незначної кількості громадян на дільниці проголосувати, виявити свої думки з питань суттєвого громадського значення, але ми можемо 199

включити значну частину спільїтоїидо політичної партії, котра поборює якусь іншу партію. Самец^и елемент боротьби підтримує інтерес. Ми можемо заручитисйЧнтересом якоїсь кількості людей, котрі хочуть перемогти протилежнусторону, і таким чином привести їх до урн для голосування, щобзр&бити це. Партійна платформа, звичайно, є абстракцією і значить для нас небагато, оскільки ми насправді психологічно залежимо від роботи цих більш варварських імпульсів підтримки функціону­вання наших звичайних інституцій. Коли ми протестуємо проти організації корумпованих політичних машин, нам слід не забувати відчувати певну вдячність до людей, які спроможні викликати інтерес громадськості до політичних справ.

Ми звичайно залежимо від ситуацій, де самість спроможна проявити себе прямо, і нема більш сприятливих для такого обставин, ніж коли вона стоїть разом зі своєю групою проти спільного ворога. "Onward Christian Soldiers" ["Вперед христове воїнство". - Т.К.] є гімном, котрий найчастіше спадає на думку як вираження християнського світу; Павло організував у свій час церкву проти світу поган; і "Одкровення" унаочнює цю спільноту напроти світу пітьми. Ідея Сатани була настільки ж суттєвою для організації церкви, як політики - для організації демократії. Повинно бути щось для боротьби проти, тому що самість може найлегше виразити себе, приєднуючись до певної групи.

Значення впорядкованого суспільства є суттєвим для нашого існування, але також повинно бути місце для власного вияву індивіда, якщо суспільство хоче розвиватись задовільно. Мають бути забезпечені засоби для такого. Поки ми не маємо такої соціальної структури, у котрій будь-який індивід міг би проявляти себе так, як це роблять митець чи науковець, нас відкидає назад до структури на зразок злочинної групи, де кожен вільний проявити себе проти якогось опущеного члена такої групи.

Єдина відмінність між примітивним і цивілізованим людським суспільством полягає в тому, що у примітивному суспільстві самість індивіда значно повніше визначена стосовно його мислення і поведінки загальним шаблоном організованої соціальної діяльності, здійснюваної особливою соціальною групою, до котрої він належить, ніж у цивілізованому людському суспільстві. Інакше кажучи, примітивне суспільство 200 надає значно менше простору для індивідуальності - для оригінального, унікального чи творчого мислення і поведінки з боку індивідуальної самості, котра в цьому суспільстві чи належить йому, - ніж це робить цивілізоване суспільство. І справді, еволюція цивілізованого людського суспільства від примітивного значно залежала чи була наслідком поступового -соціального визволення індивідуальної самості і її поведінки, котре'відбувалось разом з мидифікаціями і вдосконаленнями людськогс^сощал-ьного процесу, які випливали з і стали можливими внаслідок названего-вивільнення. У примітивному суспільстві, індивідуальність здебільшого конституюється більш чи менш досконалим оволодінням певного соціального типу, ніж у цивілізованому суспільстві - типу вже наявного, показаного чи представленого в організованому зразку соціальної поведінки, в інтегрованій структурі відносин соціального процесу досвіду і поведінки, які така соціальна група демонструє і здійснює. У цивілізованому суспільстві індивідуальність конституюється скоріше відхиленням індивіда від будь-якого визначеного соціального типу чи його модифіко­ваною реалізацією, ніж його відповідністю цьому типу; і тут індивід має тенденцію бути чимось значно більш окремим, одиничним і специфічним, ніж його попередник у примітивному суспільстві. Але навіть у найсучасніших і високорозвинутих формах людської цивілізації окремий індивід, яким би оригінальним і творчим він не був у своєму мисленні чи поведінці, завжди і необхідно приймає певне настановлення до, і відображає у структурі своєї самості чи особистості загальний організований шаблон досвіду і діяльності, що показує чи характеризує соціальний життєвий процес, в якому цей індивід перебуває, і котрого його самість чи особистість є, по суті, творчим проявом чи втіленням. Жоден індивід ніг-має духу, котрий би діяв просто в собі, ізольовано від соціального життєвого процесу, у котрому він постав чи з котрого виник, і на котрому не було б відбито шаблону організованої соціальної поведінки такого соціального процесу.

201

ГОФМАН И. ПРЕДСТАВЛЕНИЕ СЕБЯ ДРУГИМ В ПОВСЕДНЕВНОЙ ЖИЗНИ М.,2000

ГЛАВА ПЯТАЯ

КОММУНИКАЦИЯ С ВЫХОДОМ ИЗ ПРЕДСТАВЛЯЕМОГО ХАРАКТЕРА

Когда две команды представляются друг другу для орга­низации взаимодействия, члены каждой из команд склон­ны продолжать линию поведения, соответствующую их пер­воначальной заявке, то есть они стремятся, так сказать, выдерживать характер. Проявления закулисной фамиль­ярности подавляются, чтобы не портить взаимную игру принятых поз и чтобы все участники чувствовали себя од­ной командой, где никому не дано играть в одиночку. Каж­дый участник взаимодействия обычно старается знать свое место и придерживаться его, соблюдая принятый для дан­ного взаимодействия баланс формальных и неформальных компонентов поведения и распространяя это обращение на своих соратников по команде. Одновременно каждая ко­манда старается подавить беспристрастный взгляд на себя и на другую команду, вырабатывая такие понятия себя и другого, которые были бы относительно приемлемы для соответствующего другого. Чтобы межкомандная комму­никация протекала по установленным, условно суженным каналам, каждая команда готова тактично, без лишних слов содействовать другой команде в подтверждении впе­чатления, которое та пытается создавать.

Конечно, в моменты больших кризисов внезапно может стать влиятельным новый набор мотивов и может резко увеличиться или уменьшиться установившаяся социальная дистанция между командами. Пример этого возьмем из ис­следования одной больничной палаты, где проводилось экс­периментальное лечение добровольцев, страдавших рас­стройствами обмена веществ, о которых мало что было известно и с которыми мало что можно было сделать¹. Ввиду особых исследовательских требований к пациентам и об­щего чувства безнадежности в связи с прогнозом лечения болезни, обычная резкая разделительная линия между вра­чом и пациентом смазалась. Доктора так уважительно и подробно обсуждали со своими пациентами симптомы бо­лезни, что пациенты начали думать о себе отчасти как о научных сотрудниках. Но в общем, когда кризис заканчи­вается, прежний рабочий консенсус, чаще всего, восстанав­ливается, без лишних слов. Аналогично, во время внезап­ных перерывов в исполнении, особенно, когда вдруг откры­вается какая-нибудь ошибка в опознании личности, изо­бражаемый характер может моментально рассыпаться, если исполнитель «забудется» и у него непроизвольно вырвется не предусмотренное ролью восклицание. Например, жена американского генерала рассказывает о таком инциденте, случившемся, когда они с мужем, одетым в гражданское, ехали летним вечером в открытом армейском джипе:

Мы услыхали скрежет тормозов, когда джип военной поли­ции оттеснил нас к краю дороги. Полицейские вышли и зашага­ли к нам.

— Вы едете в правительственной машине и везете даму, — набросился на мужа самый крутой из солдат. — Ваш путевой лист!

В армии, конечно, никому не положено водить военный транс­порт без проездных документов, где указано, кто дал разреше­ние на использование джипа. Этот солдат был очень пунктуаль­ным и стал требовать еще и водительское удостоверение Уэй-на — другой военный документ, который он должен был иметь при себе.

Уэйн, конечно, не имел ни того, ни другого. Но при нем бы­ла его четырехзвездная форменная пилотка, лежавшая на зад­нем сидении. Он спокойно, но быстро надел ее на голову, в то время как полицейские копались в своем джипе, отыскивая нуж­ные пункты, на основании которых они собирались предъявить мужу обвинение за каждое нарушение инструкций. Наконец, они нашли их, повернулись к нам и замерли на полпути с рази­нутыми ртами.

Четыре звезды!

Прежде чем он смог обдумать что-либо, первый солдат, кото­рый вел весь разговор, воскликнул: «О, Господи!» И, по-настоящему испуганный, хлопнул себя ладонью по губам. Потом он сделал отважную попытку с честью выпутаться из скверного положения, добавив: «Я не узнал Вас, сэр»².

Можно отметить, что в англо-американском обществе восклицания типа «Бог мой!», «О, Господи!» или их разу­крашенные эквиваленты часто служат признанием испол­нителя, что он на мгновение оказался по собственной вине в положении, в котором заведомо нельзя сохранить ника­кой представляемый характер. Такие выражения — это крайняя форма межличностной коммуникации с выходом исполнителя из представляемого им характера или роли, и все же они стали столь общепринятыми, что выступают чуть ли не как официальное прошение о снисходительно­сти на том основании, что в этой жизни все мы бываем неудачными исполнителями.

Подобные кризисы, однако, составляют исключения. Правилом же являются некий рабочий консенсус и знание своего места на людях. Но под поверхностью этого типич­ного джентльменского соглашения проходят более обык­новенные, но менее очевидные потоки коммуникации меж­ду людьми. Если бы эти потоки были не подводными, если бы содержащиеся в них мысли вместо скрытой передачи сообщались бы официальными путями, то передаваемая информация противоречила и подрывала бы определение ситуации, официально изображаемое участниками вза­имодействия. При изучении какого-либо социального обра­зования, почти всегда обнаруживаются такие противоре­чивые настроения. Они показывают, что хотя исполнитель может действовать так, словно его реакция на некоторую ситуацию была скоропалительной, бездумной и спонтан­ной, и хотя он сам может думать об этом именно так, все же всегда есть вероятность возникновения ситуаций, в ко­торых он даст понять одному или нескольким присутству­ющим, что его представление — это всего лишь спектакль и больше ничего. В таком случае наличие коммуникации с выходом из представляемого характера — это еще один аргумент в пользу уместности изучения феномена испол­нений в категориях командных действий и их потенци­альных нарушений. Можно повторить, что при этом нет никаких оснований считать, будто скрытые коммуника­ции отражают реальную действительность лучше, чем офи­циальные коммуникации, с которыми они несовместимы:

как правило, исполнитель участвует в обоих родах комму­никации, и этим двуединым участием надо тщательно управлять, чтобы не ставить под сомнение официальные определения ситуаций взаимодействия. Из многих типов коммуникации, в которых участвует исполнитель и кото­рые передают информацию, несовместимую с официально поддерживаемым во время взаимодействия впечатлением, в настоящей главе будут рассмотрены четыре: обсуждение отсутствующих, сценические разговоры, командный сго­вор и перестроения по ходу исполнения.

ОБСУЖДЕНИЕ ОТСУТСТВУЮЩИХ

Когда члены какой-либо команды уходят за кулисы, где аудитория не может видеть и слышать их, они доволь­но регулярно высмеивают ее так, что это несовместимо с трактовкой аудитории при встречах с нею лицом к лицу. К примеру, в сфере обслуживания клиентов, с которыми уважительно обращаются во время исполнения, их часто осмеивают, о них сплетничают, их окарикатуривают, про­клинают и критикуют, когда исполнители оказываются за кулисами. Там же могут разрабатываться планы «наду­вательства» клиентов, «подходов» к ним, или их умирот­ворения³. Так, на кухне Шетланд-отеля едва слуги оказы­вались в зоне, не доступной для зрения и слуха клиентов, постояльцев регулярно называли уменьшительными клич­ками, их речь, интонацию и манеру старательно передраз­нивали для забавы и для критики, их причуды, слабости и общественное положение обсуждались с академической и клинической обстоятельностью, их просьбы о малень­ких услугах встречались преувеличенными комическими гримасами и проклятьями. Эти невидимые оскорбления вполне уравновешивались поведением гостей в их собствен­ном кругу, когда персонал отеля заглазно обзывали лени­выми свиньями, примитивными типами с растительным образом жизни, алчными до денег скотами и т. п. И все-таки, разговаривая друг с другом напрямую, персонал и гости проявляли взаимное уважение и некоторую добро­желательность. Точно так же, немного найдется случаев дружеских отношений, когда мнения о друге, высказан­ные за его спиной, хоть раз не противоречили бы тому, что высказывалось ему в лицо.

Иногда, конечно, происходит нечто противоположное поношению, и исполнители превозносят свою аудиторию так, как они не стали бы этого делать в присутствии ауди­тории. Но тайное поношение, по-видимому, гораздо более обычное явление, чем тайное превозношение, возможно, потому что такое поношение служит поддержанию соли­дарности команды, демонстрируя взаимную приязнь за счет отсутствующих и, вероятно, компенсируя ту потерю само­выражения, которая может случиться, если приходится ублажать аудиторию услужливым обращением с нею в лич­ном общении.

Можно выделить два обычных способа принижения от­сутствующей аудитории. Первый, когда исполнители на­ходятся в зоне, где они появляются перед аудиторией, и когда аудитория уже отбыла или еще не прибыла, эти ис­полнители иногда разыгрывают что-то вроде сатиры на свое взаимодействие с этой аудиторией, причем некоторые чле­ны команды принимают роль аудитории. Франсис Доно-ван, например, так описывал источники веселья, доступ­ные продавщицам:

Но если девушки не заняты, они недолго остаются поврозь. Некая неодолимая сила притягивает их друг к другу снова. При любой возможности они играют в «покупателя» — игру, кото­рую они сами придумали и от которой, по-видимому, никогда не устают, игру, выше которой по карикатурности и комизму я никогда не видывал ни на какой профессиональной сцене. Одна из девушек ведет партию продавщицы, другая — покупатель­ницы, подбирающей себе платье, и вместе они разыгрывают но­мер, что восхитил бы публику из любителей водевилей⁴.

Похожая ситуация отмечена Денисом Кинкейдом при анализе социальных контактов туземцев с англичанами в ранний период британского правления в Индии: Если молодые чиновники из туземцев находили мало удо­вольствия в этих развлечениях своих хозяев (ибо все удовольст­вие, какого они пожелали бы себе в иное время, без англичан, заключалось в милостивом обхождении самого Раджи и остро­умии госпожи Калиани), то им было также нелегко наслаждать­ся и собственной компанией, пока не уходили гости. Тогда сле­довало развлечение, о котором знали очень немногие англий­ские гости. Двери запирались и девушки-танцовщицы, как все индианки, превосходно владевшие мимикой, начинали передраз­нивать скучных гостей, которые только что ушли, и неприятное напряжение прошедшего часа растворялось во взрывах счастли­вого смеха. И пока английские фаэтоны с грохотом мчались до­мой, Раджи и Калиани сами могли пожелать вырядиться в кари­катурные английские костюмы и исполнить с нескромными пре­увеличениями восточную версию английских танцев, чьи мену­эты и контрдансы которых, столь невинные и естественные в глазах англичан, столь отличные от соблазнительных поз ин­дийских профессиональных танцовщиц, казались индусам вер­хом непристойности⁵.

Среди прочего, такое поведение, по-видимому, обеспе­чивает своеобразное ритуальное принижение и опрощение (профанацию) данной передней зоны и данной аудитории⁶.

Второй способ принизить отсутствующую аудиторию часто проявляется в последовательном расхождении меж­ду официальной и неофициальной формами обращения. В присутствии членов аудитории исполнители обычно упот­ребляют любезную форму обращения к ним. В американ­ском обществе это требует или вежливо-формальных титу­лов таких, как «сэр», «мистер» или слов, выражающих теплую близость, таких, как уменьшительные имена или прозвища (формальность или неформальность обращения обусловлена пожеланиями того лица, к кому обращают­ся). В отсутствии аудитории ее представителей называют чаще всего просто по фамилии без почтительных

^e Можно упомянуть еще одну похожую тенденцию. В некоторых уч­реждениях, разделенных на ранговые зоны, во время перерыва на обед наблюдается наиболее частое нарушение установленного социального по­рядка, когда каждый передвигается в какую-то не свою зону, чтобы по­есть или расслабиться на несколько минут в послеобеденной болтовне. Кратковременное обладание в ходе таких перемещений рабочими места­ми своего начальства предоставляет, видимо, наряду с другими возмож­ностями и благоприятную возможность так или иначе профанировать эти

приставок, по имени, хотя это не пристало данному лицу, пуска­ют в ход прозвища или пренебрежительную интонацию в произношении полного имени. Иногда членов аудитории наделяют даже не пренебрежительными именами, а услов­ными кличками, которые целиком отождествляют их с какой-то абстрактной категорией. Так, доктора в отсут­ствии пациента могут величать его «этот сердечник» или «аллергик», парикмахеры приватно именуют своих кли­ентов «поголовьем» или «баранами» и т. п. Подобно этому членов аудитории в их отсутствии могут определять ка­ким-то коллективным понятием, сочетающим в себе дис-танцирование от них и пренебрежение к ним, что допус­кает раскалывание аудитории на «внутреннюю» и «внеш­нюю» группы, на «своих» и «несвоих». Так, музыканты между собой могут называть слушателей «лопухами»; слу­жащие-девушки из коренных американок втайне могут обозначать своих коллег из беженцев аббревиатурой «НБ»⁷;

американские солдаты, тоже по секрету, могут обзывать английских солдат, с которыми они сотрудничают, «ли­монниками»⁸; разносчики на карнавалах краснобайству -ют перед людьми, которых про себя ругают деревенщи­ной, туземцами или провинциалами; евреи разыгрыва­ют рутинные партии родного общества перед аудитори­ей, именуемой «гоим» (язычниками); а негры между со­бой иногда называют белых такими сленговыми словеч­ками, как «ofay»*. В прекрасном исследовании воровских

⁸ См.: GlaserD A study of relations between British and American enlisted men at «SHAEF» / Unpublished Master's thesis. Department of Sociology. University of Chica­go, 1947 16, где читаем: «Словечко "limey" (приблизительно: "лимонник") [Эта кличка возникла из былой практики обязательного употребления сока цитрусовых английскими моряками для профилактики цинги — (Прим. пер.)], используемое американцами вместо "англичанин", в об­щем употреблялось с пренебрежительными оттенками смысла. Обычно американцы воздерживались от его употребления в присутствии англи­чан, хотя последние, как правило, не знали, что оно значит, или не при­давали ему уничижительного смысла. Фактически, осторожность в этом отношении была очень похожа на поведение североамериканских белых, которые между собой пользовались выражением "ниггер", но избегали употреблять его в лицо негру. Этот феномен воздержания от оскорбитель­ных кличек — безусловно общая черта этнических взаимоотношений, в которых преобладают ограниченные, четко определенные контакты».

* Белый человек (сленг американских негров) (Прим. перев.).

шаек карманников Дэвида Морера отмечено сходное явле­ние:

Карманы простаков важны карманнику постольку, посколь­ку в них есть деньги. И фактически карман стал символиче­ским обозначением и самого простака, и его денег, так что жерт­ву очень часто (а возможно и преимущественно) называют «кар­маном», нередко уточняя кличку по виду кармана, взятого в определенное время или в определенном месте: «левый задник», «шкерован» (брючный карман), «нутряк», «скулован» (боковой карман) и пр. Практически о простаке-лохе рассуждают исклю­чительно в категориях того кармана, который у него обчистили, и вся шайка разделяет это представление о нем⁹.

Возможно, самое сильное из всех выражение отчужден­ности проявляется в ситуации, когда некто просит, чтобы его называли фамильярно-простецки, как своего, и ему, проявляя терпимость, идут навстречу, но заглазно этого человека упорно величают с соблюдением всех формаль­ностей. Так, на Шетландских островах просьбу гостя, ко­торый уговаривал местных хуторян называть его просто по имени, дри личном общении с ним иногда уваживали, однако формальный способ выражения в закулисных раз­говорах о нем снова отбрасывал его в то положение, кото­рое всеми ощущалось как настоящее его место.

Кроме двух уже описанных стандартных способов, кото­рыми исполнители «опускают» свои аудитории: издева­тельского розыгрыша ролей членов этих аудиторий и неле­стного обращения к ним, есть и другие. Когда на исполне­нии нет ни одного члена аудитории, участники команды могут относиться к некоторым аспектам своей обычной рутины цинично или чисто технически, усиленно доказы­вая самим себе, что их внутреннее видение собственной деятельности отличается от картины, которую они изо­бражают для своей аудитории. Когда участники команды предупреждены о приближении своей аудитории, они мо­гут намеренно задерживать начало своего исполнения до самой последней минуты, так что публика едва не застает мимолетную картинку закулисной жизни команды. Точ­но так же, команда может моментально расслабиться, как только публика удалится. Этим намеренно резким включением в игру или выходом из нее команда в каком-то смысле способна заражать и опошлять аудиторию своим закулисным поведением, или выражать возмущение про­тив обязанности поддерживать перед нею спектакль, или подчеркивать глубину различий между командой и ауди­торией — и делать все это не будучи уличенной этой ауди­торией. Еще один типовой выпад против отсутствующих проявляется в вышучивании и высмеивании члена коман­ды, когда он покидает (или только выражает желание по­кинуть) своих соратников по команде, собирается возвы­ситься или пасть по сравнению с ними, или буквально пе­ребежать в ряды аудитории. В таких случаях члена ко­манды, который только еще готовится уйти, могут трети­ровать так, словно бы он уже стал перебежчиком, и его (а по логике соучастия в событии заодно и аудиторию) могут безнаказанно осыпать бранью или больше не церемонить­ся с ними. Агрессия в отношении отсутствующих прояв­ляется и тогда, когда кого-то официально переводят из аудитории в команду. При этом такого человека тоже мо­гут вышучивать и устраивать ему «тяжелые времена» по тем же основаниям, что и тогда, когда кто-то уходит из команды¹⁰.

Рассмотренные выше способы принижения отсутству­ющих высвечивают тот факт, что о людях относительно хорошо говорят, встречаясь с ними лицом к лицу, и отно­сительно плохо за их спинами. По-видимому, это одно из основных обобщений, которое можно сделать о взаимодей­ствии, но объяснение этому не следует искать в свойствах нашей чересчур растяжимой человеческой природы. Как сказано ранее, закулисное поношение аудитории служит поддержанию определенного морального состояния коман­ды. Когда аудитория присутствует, осмотрительное обра­щение с ее людьми необходимо не ради их самих или не только ради их самих, но и для того, чтобы обеспечить продолжительность мирного и упорядоченного взаимодей­ствия. «Действительные» чувства исполнителей к члену аудитории (будь то положительные или отрицательные), по всей видимости, почти не имеют здесь значения, ни как определяющий фактор обращения с ним при личных встре­чах, ни как фактор отношения к нему в его отсутствие. Может быть и верно, что закулисная деятельность часто принимает форму некоего военного совета, но когда две команды встречаются на поле взаимодействия, то похоже, они вообще встречаются не для мира и не для войны. При наличии временного перемирия, известного рабочего со­глашения они встречаются, чтобы каждому делать свое дело.

СЦЕНИЧЕСКИЕ РАЗГОВОРЫ

Когда участники команды находятся вне поля зрения аудитории, разговоры между ними часто вращаются вок­руг проблем сценической постановки, инсценирования. Поднимаются вопросы о состоянии знакового снаряжения;

предварительно вынашиваются и проясняются собравши­мися членами команды установки, линии поведения и по­зиции; анализируются достоинства и недостатки доступ­ных команде передних зон действия; рассматриваются раз­мер и характер возможных аудиторий, годных для данно­го представления; обсуждаются прошлые провалы в ис­полнении и вероятность провалов в будущем; передаются новости о командах коллег; прием, оказанный чьему-то последнему исполнению, обдумывается так сказать post mortem*; зализываются раны и укрепляется моральный дух для следующего исполнения.

Сценические разговоры, когда их называют другими терминами, такими, как «сплетни», «кухня», «цеховой раз­говор» и т. п. — это довольно банальное понятие. Оно вы­делено здесь, поскольку помогает заметить факт, что люди с очень разными социальными ролями живут в одинако­вой атмосфере драматургического опыта. Разговоры коме­диантов и ученых совершенно различны, но их беседы об антураже своих разговоров очень похожи. На удивление одинаково, перед разговором с аудиторией все ораторы об­суждают со своими друзьями, что выдержит и чего не вы­держит данная аудитория, что будет и что не будет для нее обидой; после выступления все ораторы рассказывают

* Посмертно {лат.) (Прим. перев.).

друзьям о характере зала, в котором они говорили, о ха­рактере аудитории, которую они привлекли, и о получен­ном ими приеме. Сценические разговоры уже упоминались при обсуждении закулисной деятельности и коллегиаль­ной солидарности и не требуют дополнительных поясне­ний.

КОМАНДНЫЙ СГОВОР

Когда человек передает что-то во время взаимодействия, мы ожидаем, что он будет общаться с другими только, так сказать, устами того персонажа, который выбран им для публичного исполнения, открыто адресуя свои замечания всем участникам взаимодействия, в следствие чего все при­сутствующие лица равны в качестве получателей сообще­ния. Так, например, перешептывание часто считается не­уместным и запрещается, ибо оно может разрушить впе­чатление, что исполнитель есть только то, чем он кажет­ся, а явления таковы, какими он их представил".

Несмотря на общее ожидание, что все сказанное испол­нителем будет соответствовать определению ситуации, вы­ношенному им, он может-таки передать за время взаимо­действия и многое другое, что выходит за рамки представ­ляемого им характера, причем передать это таким обра­зом, что аудитория в целом не сумеет уловить в передан­ном ничего, не согласного с принятым определением ситу­ации. Лица, причастные к этой секретной коммуникации, оказываются в отношениях сговора друг с другом vis-a-vis остальных. Признаваясь друг другу в хранении соответ­ствующих секретов от остальных присутствующих, они тем самым признаются, что спектакль искренности, под­держиваемый ими, спектакль бытия, состоящего только из официально изображаемых характеров, — это и

^п В развлекательных играх, совещания шепотом могут рассматри­ваться как приемлемые, аналогично совещаниям перед такими аудитори­ями, как дети или иностранцы, в присутствии которых почти не нужна особая предусмотрительность. В общественных собраниях, в которых кучки или кружки из разных лиц поддерживают свои обособленные разговоры на виду друг у друга, участники каждого такого кружка часто прилагают некоторые усилия, чтобы выглядеть так, как если бы то, что они говорят, могло быть сказано и в других кружках, — пусть даже на самом деле такое невозможно.

в самом деле просто спектакль. Благодаря такой побочной игре, исполнители даже во время исполнения могут укреплять закулисную солидарность между собой, безнаказанно вы­сказывая неудобные истины о своей аудитории, а заодно и такие откровения о себе, которые показались бы неприем­лемыми аудитории. Я буду называть командным сгово­ром любую обусловленную тайным соглашением комму­никацию, которая осторожно осуществляется таким обра­зом, чтобы не угрожать иллюзии, созидаемой для данной аудитории.

Важным видом командного сговора является система секретных сигналов, посредством которой исполнители могут тайком получать или передавать нужную информа­цию, просить о помощи и других вещах, имеющих отно­шение к успешному представлению исполнения публике. Как правило, эти сценические намеки исходят от распоря­дителя исполнения или обращены к нему, и владение та­ким тайным языком сильно упрощает его задачу управле­ния производством впечатлений. Реплики часто связыва­ют непосредственных исполнителей с их закулисными по­мощниками или режиссерами. Так, с помощью ножной сигнализации хозяйка гостиницы может давать указания своему кухонному персоналу, в то же время ведя себя так, словно она полностью поглощена застольной беседой. Ана­логично, во время радио- и телепостановок, люди в аппа­ратной, руководящие исполнителями (особенно в отноше­нии времени их вступления в действие), используют не­кий словарь знаков, не позволяя аудитории обнаружить, что кроме коммуникации, в которой официально участву­ют исполнители и аудитория, дополнительно действует и система контроля коммуникации. По тем же соображени­ям в деловых учреждениях руководители, заинтересован­ные в скором и тактичном прекращении частных интер­вью, учат своих секретарш обрывать эти интервью в нуж­ное время и с надлежащими извинениями. Еще один при­мер контрольного сигнала можно взять из обычной прак­тики при продаже обуви в Америке. Иногда покупателя, желающего приобрести туфли чуть больше или чуть шире, чем имеется в продаже, убладают следующим образом:

Чтобы создать у покупателя впечатление успешной пример­ки, продавец может сказать ему, что мол собирается растянуть эту пару на колодке тридцать четвертого размера. Эта фраза говорит упаковщику, что на самом деле растягивать туфли не надо, а надо упаковать их как есть, просто предварительно не­долго подержать под прилавком¹².

Сценические реплики-намеки используются, конечно, и для сообщений между исполнителями и их подсадной уткой или союзником в аудитории, как в случае «перепал­ки» между уличным торговцем и его подставным челове­ком среди окружающих простофиль. Но наиболее распро­странены такие сигнальные реплики среди участников ко­манды, занятых в представлении: фактически, весомость этих реплик дает нам лишний довод в пользу применения понятия команды вместо анализа взаимодействия в кате­гориях индивидуального исполнения любого образца. Ко­мандный сговор такого рода играет важную роль в управ­лении производством впечатлений в американских мага­зинах. Продавцы в данном отдельно взятом магазине обыч­но вырабатывают собственные сигналы для управления ис­полнением, представляемым покупателю, хотя отдельные термины в их словаре, по-видимому, относительно стан­дартизированы и в той же форме встречаются во многих магазинах по всей стране. Когда продавцы, как бывает порой, принадлежат к одной иноязычной группе, они мо­гут использовать свой второй язык для секретных сообще­ний — тот же прием практикуют родители, выясняющие отношения в присутствии детей, и представители образо­ванных классов, разговаривая друг с другом по-француз­ски о предметах, не предназначенных для ушей их детей, прислуги или торговцев. Однако такая тактика, подобно шепоту при гостях, считается грубой и невежливой: мож­но хранить секреты, но не показывать виду, что эти секре­ты охраняются. Используя подобные средства участники команды вряд ли смогут поддерживать свой представитель­ский передний план в сочетании с видимостью искренней заботы о покупателе (или откровенности перед детьми и т. п.). Безобидно звучащие фразы, о которых покупатель думает, что понимает их до конца, продавцам говорят го­раздо больше. Например, если покупательница в обувном магазине очень хочет, скажем, пару с полнотой «Б», продавец может с помощью коллеги убедить ее, что ей пред­лагают именно то, что нужно:

...первый продавец просто подзовет другого из прохода меж­ду стеллажами и спросит: «Бенни, какого размера эти туфли?». Называя второго продавца «Бенни», он сигнализирует, что в от­вете относительно полноты должно прозвучать «Б»¹³.

Занимательная иллюстрация такого сговора содержит­ся в статье Луизы Конант о доме мебели «Боракс»:

Теперь, когда покупательница в магазине, допустить, что ей нчего не удастся всучить?! Возможные причины: то цена ей слиш­ком высока, то она должна посоветоваться с мужем, то она хо­дит по магазинам просто так. Позволить ей праздно гулять (и улизнуть от покупки) считается предательством в Доме Боракс. Поэтому ближайший продавец посылает сигнал SOS нажатием одной из многочисленных ножных кнопок в прилавке. В мгно­вение ока на сцену является «управляющий», поглощенный осмотром мебельного гарнитура и совсем не обращающий вни­мания на Аладдина, который его вызвал.

«Извините, мистер Диксон, — говорит продавец, симулируя робость и видимую неохоту беспокоить столь занятую особу. — Нельзя ли что-нибудь сделать для моей клиентки. Она находит цену этого гарнитура слишком высокой. Мадам, это наш управ­ляющий, мистер Диксон».

Мистер Диксон внушительно прочищает горло. Ростом он добрых шести футов, волосы у него серо-стальные и на лацкане пиджака масонская булавка. По его виду никто не скажет, что он всего лишь рядовой человек команды, специальный прода­вец, кому передают трудных покупателей.

«Так, — говорит мистер Диксон, потирая хорошо выбритый подбородок, — Понятно. Вы можете идти работать Беннет. Я сам позабочусь о мадам. Сейчас я как раз не так занят».

Первый продавец исчезает с лакейским поклоном, хотя он же потом задаст мистеру Диксону головомойку, если тот упус­тит возможную продажу¹⁴.

Описанная в этом примере практика «перепасовки» по­купателя другому продавцу, который принимает на себя роль управляющего, по-видимому, довольно обычна во многих заведениях розничной торговли. Подтверждением этому служит другой пример, взятый из работы Чарлза Миллера о языке продавцов мебели:

Вопрос: «Назовите мне номер товарного артикула» — это в действительности вопрос о цене данного товара. Ожидаемый ответ зашифрован. Этот шифр повсеместно применяется в Соединен­ных Штатах и передает нужную информацию простым удвоени­ем стоимости товара, причем продавец знает, какой процент при­были надо прибавить к полученной цифре¹⁵.

Словечко verlier используют как команду..., означающую «ис­чезни!» Она применяется, когда один продавец хочет дать знать другому, что его присутствие мешает продаже¹⁶.

В полузаконных и испытывающих большие трудности периферийных областях нашей коммерческой жизни со­всем не редкость обнаружить такое использование члена­ми одной команды явно выученного специального слова­ря, с помощью которого можно передавать информацию решающего значения для успеха спектакля. В респекта­бельных кругах шифры такого рода скорее всего не столь распространены'⁷. Однако можно предположить, что участ­ники команды неформально и часто бессознательно всюду используют усвоенный язык жестов и взглядов для пере­дачи нужных сценических намеков по предварительному сговору.

Иногда эти неформальные намеки или «тайные знаки» начинают какую-то новую фазу в исполнении. Так, «в ком­пании», тонкими оттенками в тоне голоса или переменой позы муж способен дать понять своей жене, что им обоим определенно пора прощаться. Супружеская команда мо­жет поддерживать видимость единства действий, которое кажется стихийным, но на деле часто предполагает стро­гую дисциплину. Порой используются сигналы, которы­ми один исполнитель в состоянии предупредить другого, что тот начинает действовать невпопад. Толчок ногой под столом или прищуривание глаз стали комическими

¹⁷ Конечно, в респектабельных учреждениях найдутся и исключения, особенно в области отношений «босс—секретарь». К примеру, справоч­ник по этикету рекомендует: «Если вы делите один кабинет с вашей сек­ретаршей, вам придется условиться с нею о сигнале, означающем, что ей надо выйти, чтобы вы поговорили с посетителем наедине. Вопрос: "Не оставите ли вы нас на время одних, мисс Смит?" — смутит хоть кого. Во всех отношениях удобнее, если вы передадите то же пожелание заранее подготовленной условной фразой, что-то вроде: "Посмотрите, пожалуй­ста, можно ли уладить это дело с отделом торговли, мисс Смит?"» (Esquire Etiquette. Philadelphia: Lippineott, 1953 P 24).

примерами таких сигналов. Аккомпаниатор на фортепьяно предлагает незаметный для посторонних способ возвраще­ния в нужную тональность фальшивящих певцов на пуб­личном концерте:

Он [аккомпаниатор] делает это играя на полтона выше, так что его интонация начнет сверлить певцу уши, перекрывая или скорее прорезая его голос. Возможно, одна из нот в фортепьян­ном аккорде будет той самой нотой, которую должен был петь певец, и потому аккомпаниатор делает ее доминантной. Если эта верная фактическая нота не прописана в партии форте­пьяно, ему следует добавить ее в скрипичном ключе, где она бу­дет звучать громко и ясно для слуха певца. Если последний по­ет на четверть тона выше или на четверть тона ниже, то ему на­до будет очень постараться, чтобы продолжать петь не в тон, особенно когда аккомпаниатор сопровождает вокальную партию в течение целой музыкальной фразы. Однажды заметив сигнал опасности, аккомпаниатор и дальше будет настороже, время от времени озвучивая вспомогательную певческую ноту¹⁸.

Джеральд Мур продолжает рассказывать о чем-то та­ком, что применимо ко многим видам исполнений: Чуткому певцу достаточно тончайших намеков от партнера. В действительности они могут быть настолько тонки, что даже сам певец, извлекая из них пользу, не будет воспринимать их вполне осознанно. Менее чуткому певцу понадобятся более вы­разительные и потому более заметные сигналы¹⁹.

Еще один пример возьмем из советов X. Э. Дейла отно­сительно того, как государственным служащим можно на­мекать своему министру во время совещания, что он вы­брал сомнительный путь:

В ходе обмена мнениями вполне возможно появление новых и непредвиденных точек зрения. Если государственный служа­щий увидит на заседании правительственной комиссии, что его министр берет курс, который сам подчиненный считает ошибоч­ным, он не станет высказываться так категорично, а предпочтет либо наспех набросать министру записку, либо деликатно выд­винуть на первый план какой-то факт или положение, изобра­жая это лишь незначительным видоизменением точки зрения самого министра. Опытный министр сразу увидит красный свет и плавно даст задний ход или, по меньшей мере, отложит об­суждение. Отсюда ясно, что смешанное участие министров и рядовых государственных служащих в заседаниях какой-нибудь комиссии требует иногда известной тактичности и быстроты со­ображения от обеих участвующих сторон²⁰.

Очень часто неформальные сценические реплики пре­дупреждают участников команды, что в зоне их присутст­вия внезапно появилась посторонняя публика. Так, в Шет­ланд-отеле, когда постоялец достаточно приближался, что­бы незваным гостем вступить на территорию кухни, пер­вый кто его замечал обычно с особой интонацией либо окли­кал по имени кого-нибудь другого из присутствующего пер­сонала, либо употреблял собирательный клич, типа «брат­цы!», если в этот момент на кухне было несколько своих людей. По этому сигналу мужчины снимали кепи с голо­вы, ноги со стульев, женщины приводили свои конечно­сти в более пристойное положение и все присутствующие вымученно готовились к вынужденному представлению. Хорошо известен предупредительный номер, которому учат официально, — это визуальный сигнал, используемый в радиовещательных студиях. Их работники читают его бук­вально или символически: «Вы в эфире!». Об одном таком же ясном сигнале сообщает сэр Фредерик Понсонби:

Королева [Виктория] часто засыпала во время этих беспо­койных поездок, и чтобы ее в таком виде не увидела толпа в ка­ком-нибудь селении, я, завидев впереди большую толпу, обыч­но пришпоривал свою лошадь, заставляя удивленное животное подскочить и так или иначе нашуметь. Принцесса Беатриса зна­ла, что это всегда означало толпу, и если королева не просыпа­лась от моег" шума, принцесса будила ее сама²¹.

Многим, конечно, случалось стоять на стреме, оберегая такое же временное расслабление многих других катего­рий исполнителей, как показывает пример из исследова­ния Катрин Арчибальд о работе на корабельной верфи:

Временами, когда работа особенно затихала, я сама стояла на страже при дверях инструментального сарайчика, готовая преду­предить о приближении надзирателя или какой-нибудь шишки из дирекции, пока девять или десять мелких начальников и рабо­чих изо дня в день играли в покер со страстным увлечением²².

Поэтому в жизни не редки типичные сценические сиг­налы, говорящие исполнителям, что опасность миновала и наконец возможно ослабление представительского фрон­та. Другие предупредительные сигналы говорят исполни­телям, что хотя все кажется в порядке, дабы позволить се­бе отпустить тормоза, но в действительности среди своих присутствуют люди из публики, делая неразумным такое поведение. В преступном мире предупреждения типа, что мол «легавые» уши подслушивают или «легавые» глаза подглядывают так важны, что имеют специальные наиме­нования, означающие подачу определенных знаков. Такие знаки, разумеется, могут сообщать и непреступной коман­де, что некий невинно выглядящий член аудитории на са­мом деле сыщик, или соглядатай от других фирм, или чело­век, который в каких-то других отношениях больше или меньше того, чем он кажется.

Для любой команды — даже для семьи, к примеру — было бы трудно управлять впечатлениями, какие она со­здает, без такого набора предупреждающих сигналов. Вот что говорится об этом в воспоминаниях о совместной жиз­ни матери и дочери в одной комнате в Лондоне:

По дороге я стала тревожиться об удаче нашего обеда, разду­мывая, как моя мать примет Скотти [коллегу-маникюршу, кото­рую мемуаристка в первый раз ведет к себе домой] и что Скотти подумает о моей матери, и потому как только мы вступили на лестницу, я начала говорить громким голосом, чтобы предупре­дить мать, что я не одна. По сути это был настоящий сигнал, условленный между нами, ибо когда два человека живут в един­ственной комнате, не стоит и говорить о том, какой беспорядок мог открыться глазам неожиданного гостя. Почти всегда какая-нибудь кастрюля или грязная тарелка торчала там, где ее не должно было быть, либо чулки или юбка сушились над печкой. Мать, предупрежденная повышено громким голосом своей не­угомонной дочери, металась во все стороны как цирковой жонг­лер, пряча то сковородку, то тарелку, то чулки, а потом превра­щалась в какую-то статую замороженного достоинства, очень спокойную, полностью готовую к приему посетителя. Если она убирала вещи в слишком большой спешке и забывала что-то очень заметное, я могла видеть, как ее неусыпный взор бдитель­но следит за неприбранным предметом и ждет, чтобы я попра­вила дело, не привлекая внимания посетительницы"

К этому можно добавить, что чем бессознательнее вы­учиваются и используются такого рода сигналы, тем легче будет участникам команды скрывать даже от самих себя, что они фактически действуют именно как команда. Ра­нее упоминалось, что даже по отношению к собственным членам, команда может быть секретным обществом.

В связи с идеей сценических реплик-намеков можно предположить, что команды разрабатывают и способы пе­редачи расширенных вербальных посланий друг другу та­ким образом, чтобы защитить проецируемое на других впе­чатление, могущее быть подорванным в случае, если бы аудитория вдруг поняла, что у нее на глазах происходит передача подобной информации. Это можно пояснить еще одним примером из практики британской государствен­ной службы:

Совершенно другое дело, когда госслужащего посылают на­блюдать за прохождением законопроекта через парламент, или участвовать в дебатах в любой из палат. Он не имеет права гово­рить от собственного лица — он может лишь снабжать мини­стра материалами и предложениями и надеяться, что тот хоро­шо их использует. Вряд ли нужно подробно расписывать, как министра заранее тщательно «осведомляют» перед каждой поло­женной ему речью, например, на втором и третьем чтениях важ­ного законопроекта или на представлении годовых смет данно­го министерства: для таких случаев министра снабжают обсто­ятельными записками по каждому имеющему вероятность воз­никнуть вопросу, даже приличествующими официальному оби­ходу анекдотами и шутками «для легкой разрядки». Сам ми­нистр, его личный секретарь и непременный секретарь мини­стерства тратят, вероятно, массу времени и труда, отбирая из этих записок наиболее выигрышные пункты, располагая их в наилучшем порядке и придумывая впечатляющее, ударное за­ключение. Все это не 'очень волнительно и для министра и для его подчиненных чиновников, так как делается в спокойной об­становке и с достаточным запасом времени. Ключевой момент настает при заключительном выступлении в конце дебатов. Там министр должен в основном полагаться на самого себя. Правда, государственные служащие, сидя с терпеливым вниманием в маленькой галерее справа от спикера палаты общин или при входе в палату лордов, успевают записать неточности и искаже­ния фактов, ложные выводы, свидетельства недопонимания пра­вительственных предложений и тому подобные слабости в дово­дах ораторов оппозиции, но трудность часто в том, как доста­вить эти боеприпасы на линию огня. Время от времени личный

Коммуникации с выходом из представляемого характера парламентский секретарь министра будет вынужден вставать со своего места, расположенного сразу за креслом шефа, осторож­но пробираться к служебной галерее и шепотом переговаривать­ся с присутствующими государственными служащими; иногда министру передадут записку; очень редко он сам появится на минутку среди своих и задаст какой-нибудь вопрос. Все эти ма­ленькие междусобойные переговоры-коммуникации вынужден­но проходят на глазах у палаты, а ни один министр не хочет вы- . глядеть как актер, который не знает своей роли и требует под­сказок²⁴.

Деловой этикет, вероятно больше интересующийся стра­тегическими, чем моральными секретами, предлагает та­кие наставления:

...Храните в секрете цель вашего телефонного разговора, если его может слышать посторонний. Если вы получаете сообщение по телефону от кого-то со стороны и хотите быть уверены, что поняли его правильно, не повторяйте, как это делается обычно, сути сообщения сами, но вместо этого попросите собеседника повторить сказанное и попросите так, чтобы ваш тон не оповес­тил всех присутствующих о возможно личном характере сооб­щения.

...Прячьте ваши бумаги до прихода чужого посетителя, или заведите привычку держать их в папках или под чистым листом бумаги.

...Если вам надо переговорить с кем-то в вашей организа­ции, когда с ним рядом находится посторонний, или любой чело­век, не имеющий отношения к вашему сообщению, сделайте это так, чтобы это третье лицо не получило никакой важной инфор­мации. Скажем, можно воспользоваться внутренним телефоном, а не селектором, или изложить ваше сообщение в записке для передачи из рук в руки, вместо публичного проговаривания сво­ей информации²⁵.

Об ожидаемом посетителе должно быть доложено незамед­лительно. Если вы в это время уединились с другим лицом, ваша секретарша может прервать разговор, сказав нечто вроде: «На­значенный на 3 часа в приемной. Я подумала, что может быть это важно». (Она не упоминает имени посетителя в присутствии постороннего. Если вы не в состоянии вспомнить, кто этот на­значенный на 3 часа, она пишет фамилию на клочке бумаги и вручает его вам, или использует ваш личный телефон вместо системы громкой связи.)²⁶.

Сценические намеки и сигналы обсуждались в этой главе как один из главных типов командного сговора. Другой тип включает в себя коммуникации, которые работают в основном на то, чтобы довести до исполнителя истину, что в действительности он не придерживается рабочего согла­шения, что разыгрываемый им спектакль — это только спектакль и не больше. Тем самым исполнитель по мень­шей мере обеспечивает себе личную защиту от притяза­ний своей аудитории. Такой тип деятельности можно хле­стко назвать ироническим, сговором. Как правило, в нем есть тайное пренебрежение к аудитории, хотя порой при этом могут передаваться такие понятия об аудитории, ко­торые своей неумеренной лестью выпадают из рамок рабо­чего соглашения. В этом случае перед нами некий тоже скрытый, но осуществляемый на глазах у публики аналог тех закулисных насмешек, которые были описаны в раз­деле «Обсуждение отсутствующих» данной главы.

Возможно, наиболее часто встречается иронический сговор исполнителя с самим собой. Примеры этого дают нам школьники, когда скрещивают пальцы, проговари­вая ложь, или высовывают языки, когда учительница на мгновение отворачивается и не может видеть школярских выходок. Подобно этому, и наемные работники часто строят гримасы боссу, или жестами шлют ему молчаливые про­клятья, исполняя эти сценки презрения или скрытой не­покорности при таком взаимном положении, когда те, кому они направлены, не могут их видеть. Вероятно, наискром­нейшую форму иронического самосговора можно усмот­реть в практике «рисования чертиков» или «бегства» в разные воображаемые приятные места при одновременном поддержании какой-то видимости добросовестного испол­нения роли слушателя.

Иронический сговор возникает также между участни­ками команды, когда они представляют другим свое ис­полнение. Так, хотя секретный код незаметных посторон­ним словесных оскорблений, вероятно, может быть выра­ботан только в среде самых ревностных приверженцев коммерческой жизни, не найдется ни одного настолько респектабельного торгового заведения, продавцы которо­го не позволяют себе даже обмениваться многозначитель­ными взглядами в присутствии нежелательного клиента или желанного клиента, но ведущего себя неподобающим образом. Столь же трудно мужу и жене, или двум близ­ким друзьям провести праздничный вечер во взаимодейст­вии с кем-то третьим без того, чтобы в какой-то момент не обменяться взглядами, тайно противоречащими установ­ке, которую они формально поддерживают по отношению к этому третьему лицу.

Наиболее ядовитая форма такой агрессии против ауди­тории наблюдается в ситуациях, где исполнитель вынуж­ден принимать линию поведения, глубоко противную его внутреннему чувству. Пример можно взять из рассказа о защитных действиях, применявшихся военнопленными в китайских лагерях идеологического перевоспитания:

Следует указать, однако, что пленники находили многочи­сленные способы повиноваться лишь букве, но не духу китай­ских требований. Например, во время сеансов публичной само­критики они часто подчеркнуто повторяли ругательные слова о своих высказываниях, делая весь ритуал покаяния смешным:

«Я сожалею, что назвал товарища Вана нехороший су-кин-сын». Другим любимым приемом было обещание никогда в будущем «не попадаться» в совершении данного преступления. Подоб­ные приемы проходили успешно, потому что даже те китайцы, которые знали английский, недостаточно владели его идиома­ми и сленгом, чтобы уловить тонкую насмешку²⁷.

Сходная форма коммуникации, сопровождающаяся вы­ходом исполнителя за рамки представляемого им характе­ра, возникает там, где один из членов команды исполняет свою партию со специальной и тайной целью увеселения своих соратников по команде. К примеру, он может по­грузиться в это исполнение с напускным энтузиазмом, од­новременно преувеличенным и строго дозированным, но столь близким ожиданиям аудитории, что ее люди не со­всем сознают, или не полностью уверены, что над ними подсмеиваются. Так, джазовые музыканты, вынужденные играть «сентиментальную дребедень», иногда начинают ис­полнять ее еще более слезливо чем нужно, и это легкое преувеличение служить средством, которым музыканты способны передать друг другу свое снисходительное пре­зрение к вкусам публики и свою верность более высокому искусству²⁸. В чем-то похожая форма сговора имеет место, когда один участник команды пытается поддразнивать дру­гого, хотя оба заняты в одном представлении. Непосред­ственная цель таких действий — заставить своего товари­ща по команде чуть ли не лопаться со смеху, или забавно ошибаться, или так или иначе почти терять самооблада­ние. Например, в Шетланд-отеле повар иногда стоял в про­ходе из кухни в передние зоны отеля и с достоинством, на правильном английском, торжественно отвечал на вопро­сы постояльцев отеля, тогда как сзади из кухни игривые официантки с непроницаемо серьезными лицами тайно, но настойчиво толкали его в спину. Издеваясь над публи­кой или дразня собрата по команде, исполнитель может показывать этим не только то, что он не скован до конца официальным взаимодействием, но и то, что он так силь­но контролирует это взаимодействие, что может забавлять­ся им как заблагорассудится.

Можно еще упомянуть последнюю форму иронических интерлюдий. Часто, когда один человек взаимодействует с другим человеком, агрессивным в каком-то отношении, он старается поймать сочувственный взгляд кого-то треть­его (лица определенно постороннего данному взаимодей­ствию) и таким путем получить подтверждение, что он не несет ответственности за характер или поведение своего партнера. В заключение заметим, что все названные фор­мы иронического сговора обычно возникают почти непро­извольно, посредством сигналов, передаваемых раньше чем в них успевают отдать себе отчет.

Учитывая многочисленность способов коммуникации, какими члены команды сообщаются между собой, выходя за пределы представляемого характера, вполне возможно ожидать, что исполнители будут действовать в таком же стиле даже в тех случаях, когда в этом нет практической нужды, и тем самым поощрять сольные выступления парт­неров. Тогда понятно, почему развивается одна специали­зированная командная роль — роль подручного, то есть лица, которое можно вводить в исполнение по воле друго­го лица с задачей обеспечить последнему удобные условия участия в игре команды. Этот особый способ облегчения себе жизни можно встретить везде, где имеются заметные различия властных характеристик людей и отсутствуют социальные запреты на общение между наделенными вла­стью и безвластными. Преходящая социальная роль ком­паньонки иллюстрирует подобную коммуникацию. В од­ной беллетризованной автобиографии конца XVIII в. чи­таем:

Вкратце мои обязанности сводились к следующему: в любой момент быть готовой присоединиться к госпоже в каждой уве­селительной или деловой компании, которую она выберет для общения. Я сопровождала ее по утрам на все распродажы, аук­ционы, выставки и т. п. и, в частности, присутствовала при та­ком важном событии как посещение магазинов... Я сопровож­дала мою госпожу во всех ее визитах, кроме случаев, когда встре­чалось особенно избранное общество, и присутствовала во всех компаниях, собирающихся в ее доме, где исполняла роль своего рода старшей над слугами²⁹.

По-видимому, должность компаньонки требовала испол­нения тяжелой обязанности сопровождать хозяйку в лю­бое время по ее желанию отнюдь не для лакейских целей (или не только для одних этих целей), но для того чтобы хозяйка всегда имела под рукой кого-то, с кем можно объе­диниться против других присутствующих.

ПЕРЕСТРОЕНИЯ В ХОДЕ ИСПОЛНЕНИЯ

Уже говорилось, что когда люди собираются вместе для какого-либо взаимодействия, каждый придерживается той роли, которая была закреплена за ним в рамках команд­ной рутины, и каждый совместно со своими соратниками по команде соблюдает нужную дозировку формальности и неформальности, дистанции и близости в отношении чле­нов другой команды. Это не означает, что участники ко­манды будут публично обращаться друг с другом так же, как они публично обходятся со своей аудиторией, но, как правило, можно ожидать, что сокомандники будут обра­щаться друг с другом на публике в не совсем «естествен­ной» для них манере. Коммуникация по взаимному сговору обсуждалась как один из способов, каким участники команды могут хоть чуть-чуть освободить себя от ограни­чений, требующихся для взаимодействия между команда­ми. Она выступает как своеобразное отклонение от основ­ного типа, о котором не должна подозревать аудитория, и, следовательно, такая коммуникация обычно оставляет в неприкосновенности существующее положение вещей. Од­нако исполнители, по-видимому, редко довольствуются по­добными безопасными каналами для выражения неудов­летворенности сложившимся рабочим консенсусом. Зача­стую они пытаются сказать больше, чем позволяет пред­ставляемый ими характер, но так, чтобы сказанное было услышано аудиторией, и в то же время открыто не угро­жало целостности двух команд и сохраняло социальную дистанцию между ними. Такие моментальные стихийные или срежисированные перестроения в ходе исполнения, часто вызывающего свойства, составляют интересную об­ласть для специального изучения.

Когда две команды устанавливают между собой офици­альный рабочий консенсус как известную гарантию безо­пасного социального взаимодействия, в этом процессе обыч­но участвует некая неофициальная линия коммуникации, которую каждая команда предлагает другой. Эта неофи­циальная коммуникация может осуществляться не пря­мо, обиняком, при помощи мимических акцентов, хоро­шо рассчитанных шуток, многозначительных пауз, заву­алированных намеков, целенаправленного дурачества, вы­разительных обертонов в голосе и других практически при­меняемых знаковых средств. Правила обоюдного воспри­ятия таких вольностей во взаимодействии весьма строги. Коммуникатор (передатчик неофициального сообщения) имеет право отрицать, что он «подразумевал что-либо» сво­им действием, если его реципиенты (получатели информа­ции) обвинят его в лицо в передаче чего-то неприемлемо­го, а реципиенты, в свою очередь, имеют право вести себя так, как если бы не было передано ничего (или проскочи­ло всего лишь нечто безобидное).

Возможно, наиболее распространенная тайная цель скрытой коммуникации для каждой команды состоит в том, чтобы тонко выставить себя в благоприятном свете, а другую команду — в неблагоприятном, часто под прикрытием словесных любезностей и комплиментов, которые от­влекают внимание³⁰. Если это так, то отнюдь не редким будет стремление команд разорвать путы, которые сдер­живают их в принятых рамках рабочего согласия. Инте­ресно, что именно эти скрываемые усилия возвышать себя и принижать другого, часто вносят мертвящую принуж­денность и скованность в общение людей, а вовсе не пре­словутый книжный педантизм социальных ритуалов.

Во многих видах социального взаимодействия неофи­циальная коммуникация обеспечивает канал, по которо­му одна команда может, не компрометируя себя, недвус­мысленно пригласить другую увеличить либо уменьшить социальную дистанцию и формализм их отношений, или же обоюдно поменять характер взаимодействия за счет ис­полнения какого-то нового круга ролей. Иногда это назы­вается «закидыванием удочки» и требует осмотритель­ных взаимораскрытий и наводящих вопросов. С помо­щью высказываний, обдуманно двусмысленных или име­ющих потаенное значение для посвященного, исполнитель способен прощупать, без ущерба для своей обороноспособ­ности, будет ли ему безопасно расстаться с существующим определением ситуации. Например, поскольку вовсе нео­бязательно сохранять социальную дистанцию или быть настороже перед коллегами по профессии, идеологии, эт­нической принадлежности, классу и т. д., то коллегам лю­бой разновидности обычно свойственно развивать систему тайных знаков, которые кажутся невинными посторонне­му, но в то же время сообщают посвященному, что он сре­ди своих и может ослабить напряжение позы, принятой им по отношению к публике. Так, в Индии XIX в. члены секты убийц-душителей «Тхаги», которые маскировали свои ежегодные разбойничьи набеги девятимесячной де­монстрацией законопослушного гражданского поведения,

³⁰ Стивен Поттер предложил для этого явления термин — «комплекс превосходства». Оно же под названием «привлечение внимания» рассмат­ривалось в моей статье, у Ансельма Штраусов оно называлось «статусным насилием». В некоторых американских кругах фраза «поставить челове­ка на место» используется именно в этой связи. Отличный пример такого типа социального общения дан Джеем Хейли (

Как со­общает один автор: Когда встречаются тхаги, хотя бы и незнакомые, в самой ма­нере их поведения есть нечто, очень скоро позволяющее им опо­знать друг друга, и чтобы увериться в зародившейся таким об­разом догадке, один из них восклицает: «Али Хан!». И это вос­клицание, повторенное другой стороной, служит признанием их общей принадлежности...³¹.

Подобно этому, среди представителей британского ра­бочего класса все еще есть такие, которые до сих пор встав­ляют в разговоре с незнакомцем масонскую фразу-пароль с упоминанием слова «Восток». Истинные франкмасоны знают, как отвечать на этот пароль, и знают, что после правильного ответа все присутствующие могут не церемо­ниться в проявлениях нетерпимости к католикам и непро­изводительным классам. (В англо-американском обществе полное фамильное имя и внешность лиц, кому представ­ляют человека, исполняют аналогичную функцию, сооб­щая представляемому какую из групп населения будет невежливо бранить в собравшейся компании.) По тем же причинам, некоторые постоянные клиенты изысканных ресторанов с особенным нажимом просят готовить им бу­терброды из ржаного хлеба и без масла, тем самым давая персоналу знать о своей этнической принадлежности, от которой клиент не хочет отрекаться³².

Осмотрительные взаимораскрытия, благодаря которым узнают друг друга два члена тайного общества, возможно, являются наименее тонкой разновидностью взаиморазоб­лачительных коммуникаций. В повседневной жизни, где индивиды не входят ни в какое секретное общество, свое членство в котором вдруг понадобится для чего-то обнару­жить, протекают более тонкие процессы. Когда взаимо­действующие индивиды не знакомы с мнениями и стату­сами друг друга, начинается процесс зондирования почвы, в котором каждый из них понемногу приоткрывает друго­му свои взгляды или истинное общественное положение. После ослабления (хотя бы и небольшого) защитного барь­ера каждый ждет от другого какого-то знака, подтвержда-

ющего, что это ослабление для него безопасно, и после по­лучения такой страховки может без опаски еще понизить этот барьер. Двусмысленно формулируя каждый шаг в по­добном взаимном прощупывании, индивид сохраняет по­ложение, в котором он способен мгновенно остановить про­цесс раскрытия своего представительского фронта, если он не получит от другого никакого подкрепления, и дейст­вовать в этом случае так, словно бы его последнее саморас­крытие не было лишь пробным шаром, а было неподдель­ной правдой. Так, если два лица в беседе пытаются разуз­нать, какая степень откровенности допустима между ними в высказывании своих истинных политических мнений, то один из них может остановиться в постепенном рас­крытии действительной глубины своих левых или правых убеждений в тот момент, когда другой уже явно полно­стью разоблачил свою позицию. В подобных случаях лицо, придерживающееся крайних взглядов, обычно будет вес­ти себя так, словно его взгляды являются не более ради­кальными, чем взгляды другого.

Этот процесс постепенного осмотрительного взаиморас­крытия можно также проиллюстрировать примерами из мифологии и фактами, связанными с гетеросексуальной жизнью в современном обществе. Сексуальные отношения обычно определяются как интимные отношения, иници­атива в которых принадлежит мужчине. Фактически, прак­тика ухаживания включает в себя систематические выпа­ды против равенства полов со стороны мужчины, посколь­ку в интимных отношениях тот пытается подчинить себе партнера, которому сперва был вынужден доказывать свое уважение³³. Но еще более агрессивные выпады против ра­венства между полами встречаются в ситуациях, где рабо­чий консенсус определен в категориях должностного пре­восходства и дистанцирования со стороны исполнителя-женщины, и подчинения со стороны исполнителя-мужчи­ны. При этом весьма возможно, что исполнитель-мужчи­на будет стремиться переопределить ситуацию

³³ Рутинные предохранительные процедуры взаимораскрытия в гомо­сексуальном мире имеют двойное назначение: раскрытие своей принад­лежности к данному тайному обществу и зондаж отношений между кон­кретными членами этого общества. Удачную литературную иллюстрацию этому можно найти в рассказе Гора Вайдала «Три стратагемы» (см.: lidal С, Three Stratagems //VidalG A thirsty evil L Heinemann. 1958).

взаимодействия так, чтобы подчеркнуть свое сексуальное превосход­ство в противовес своей социально-экономической подчи­ненности³⁴. В американской литературе весьма распрост­ранен сюжет, когда именно бедный мужчина вносит это переопределение ситуации в отношения с богатой женщи­ной. Как часто отмечали до меня, яркий пример такого положения представлен в романе английского писателя Д. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей». Если же обра­титься к сфере обслуживания, особенно к ее самым скром­ным профессиям, то там обязательно найдутся анекдоти­ческие рассказы бывалых практиков о случаях, когда им или их коллегам удавалось превратить сервисные отноше­ния в сексуальные (или сама ситуация переопределяла эти отношения за них). Такие сказки и легенды агрессивных переопределений ситуации составляют существенную часть мифологии, свойственной не только конкретным видам занятий, но и вообще мужской субкультуре.

Мгновенные перестроения на ходу, благодаря которым новое направление взаимодействия может быть по како­му-то неофициальному каналу схвачено подчиненным, или неофициально изменено вышестоящим, вносят известный элемент стабильности и институциализации в то, что иногда называют двусмысленным разговором³⁶. Благодаря этой технике коммуникации два индивида могут передавать друг другу информацию, по манере передачи или по со­держанию не совместимую с их официальными отношени­ями. Двусмысленный разговор предполагает своеобразный обмен косвенными намеками с обеих сторон, возможный в течение длительного времени. По сути это разновидность

³⁴ Возможно, из-за чрезмерного почтения к фрейдистской этике неко­торые социологи, по-видимому, ведут себя так, словно считают плохим вкусом, кощунством или саморазоблачением определять сексуальное сно­шение как часть определенной церемониальной системы, некоего взаим­ного ритуала, исполняемого, чтобы символически подтвердить недоступ­ность для посторонних этого социального взаимоотношения. В этой главе обильно используются идеи Кеннета Верка, который явно принимает со­циологическую точку зрения при определении ухаживания как ритори­ческого принципа, благодаря которому преодолевается социальная отстра­ненность друг от друга (см.: Burke К. A rhetoric of motives. P. 208 ff, 267—268).

³⁵ В обиходной речи термин «двусмысленный разговор» используют еще и в двух других смыслах: применительно к высказываниям, в кото­рые вкрались звуки, по впечатлению осмысленные, но в действительнос­ти нет; и применительно к осторожно-неопределенным ответам на вопро­сы, по которым спрашивающий хотел получить четкий ответ.

коммуникации, основанной на сговоре, но отличающейся от других видов сговора тем, что «характеры», против ко­торых направлен сговор, проецируются вовне самими ли­цами, вступающими в сговор. Обычно двусмысленный раз­говор случается во время взаимодействия между подчи­ненным и начальником относительно предметов, которые официально числятся вне компетенции и юрисдикции под­чиненного, но в действительности зависят от него. Под­держивая двусмысленный разговор, подчиненный в состо­янии проявлять инициативу в выборе линий действия, не допуская открытого выражения эмоциональных послед­ствий такой инициативы и не рискуя покушаться на ста­тусное различие между ним и начальником. Казармы и тюрьмы явно изобилуют двусмысленными разговорами. Они обычны и в ситуациях, где подчиненный имеет боль­шой опыт работы, а начальник нет, например, в прави­тельственных учреждениях с их сложными отношениями между «постоянным» заместителем министра и политиче­ски назначенным очередным министром, а также там, где подчиненный говорит на языке какой-то группы наемных работников, а его начальник нет. Двусмысленный разго­вор нередок при юридически или морально сомнительных переговорах двух сторон, ибо благодаря технике такого разговора коммуникация может состояться, но при этом ни один участник сомнительной сделки не попадает в руки другого. Иногда встречается похожая форма сговора меж­ду двумя командами, которые должны поддерживать впе­чатление относительной враждебности или относительно­го дистанцирования в отношении друг друга и все-таки находят взаимовыгодным для себя прийти к соглашению по определенным вопросам, не вредя при этом изначально обязательной для них оппозиционной установке³⁶. Иными словами, дела можно делать и без отношений взаимной со­лидарности, обычно возникающих при совместных сдел­ках. Возможно, еще важнее то, что двусмысленные разго­воры регулярно случаются в интимных ситуациях дома и на работе как безопасное средство предъявлять и отвергать просьбы и требования, которые не могут быть откры­то сделаны или открыто отвергнуты без изменения харак­тера данных взаимоотношений.

Итак, рассмотрены некоторые обычные перестроения в ходе взаимодействия: движения около, или сверх, или в сторону от основной линии взаимодействия между коман­дами. В качестве примеров приводились такие процессы как выражение недовольства по неофициальным каналам, осмотрительные взаимораскрытия и двусмысленные раз­говоры. К этому хотелось бы добавить еще несколько ти­пов перестроений.

Когда рабочий консенсус, установленный между двумя командами, допускает открытую оппозицию, то случает­ся, что разделение труда внутри каждой команды может в конечном счете привести к мгновенным перестроениям такого рода, которые заставляют признать, что не только армии свойственно явление братания. Специалист одной команды может прийти к выводу, что он имеет много об­щего со своим занимающим то же положение в другой ко­манде антагонистом и что между собой они говорят на язы­ке, который толкает их к объединению в единую коман­ду, оппозиционную ко всем остальным участникам. Так, на переговорах рабочих и управляющих юристы противо­положных сторон могут обмениваться заговорщицкими взглядами, когда профан любой из команд допускает яв­ный юридический промах. Когда специалисты не входят в постоянный состав команды, а нанимаются на время пере­говоров, они, вероятнее всего, будут в каких-то отношени­ях более верны своему профессиональному призванию и своим коллегам по профессии, чем команде, которой им временно пришлось служить. Далее, если надо поддержи­вать впечатление оппозиционности команд, то эти пере­крестные сигналы лояльности между специалистами дол­жны подавляться или выражаться украдкой. Так юристы, чувствуя, что их клиенты хотят видеть их враждебно на­строенными к юристам противной стороны, могут дождать­ся какого-то закулисного перерыва, чтобы дружески по­болтать с коллегой о данном деле. Обсуждая роль государ­ственных служащих в парламентских дебатах, X. Э. Дейл приходит к сходным выводам:

Официальные дебаты по одному вопросу..., как правило, зани­мают только один день. Если какому-то министерству не повез­ло, так что оно вынуждено проводить длинный и спорный зако­нопроект на заседании всей палаты общин на правах комитета, специально созванного для обсуждения этого законопроекта, то министр и дежурные госслужащие должны присутствовать там с четырех до одиннадцати вечера (иногда и гораздо позднее, если правило одиннадцати часов не действует), и, возможно, день за днем с понедельника по четверг еженедельно... Однако эти гос­служащие получают за свои страдания некую компенсацию. Именно в это время они имеют наибольший шанс возобновить и расширить свои знакомства в палате. В этот период и члены парламента и правительственные чиновники меньше чувству­ют тяжесть своих обязанностей, чем во время официальных одно­дневных дебатов: вполне законно, например, сбежать из зала заседаний в курилку или на прогулочную террасу и погрузить­ся в приятную беседу, когда некий печально знаменитый мас­тер скуки вносит поправку, которую, как всем известно, невоз­можно принять. Невольно рождается какой-то дух товарище­ства между всеми людьми, вечер за вечером занятыми законо­проектом, — будь то члены правительства, представители оппо­зиции или рядовые госслужащие³⁷.

Интересно, что в некоторых случаях даже закулисное братание может рассматриваться как слишком большая угроза данному спектаклю. Так, от бейсбольных игроков, за команды которых болеют соперничающие группы фа­натов, правила лиги требуют воздерживаться от слишком оживленной беседы с противниками перед началом игры.

Это правило легко понять. Было бы неприлично показать иг­роков болтающими словно за полуденным чаепитием и потом надеяться поддержать впечатление, создаваемое как только игра начинается, будто они гоняются друг за другом и за мячом как дьяволы. Они должны вести себя как противники все время³⁸.

Во всех этих случаях, включая братание между специ­алистами противных сторон, дело не в том, что будут разо­блачены секреты или пострадают интересы команд (хотя это может случиться и случается), но скорее в том, что мо­жет быть дискредитировано лелеемое впечатление сопер­ничества между командами. Поведение специалиста дол­жно казаться стихийным откликом на фактические обстоятельства данного взаимодействия, но в то же время соот­ветствующим, несмотря ни на что, его положению про­тивника другой команды. Когда он братается со своим со­перником на другой стороне, техническое значение его вклада в команду может и не пострадать, но с драматурги­ческой точки зрения братание разоблачает то, чем этот вклад отчасти является на самом деле, а именно, куплен­ным исполнением некоторой рутинной задачи.

Все сказанное не означает, что братание случается только между специалистами, временно борющимися друг с дру­гом на противостоящих сторонах. Всякий раз когда векто­ры разных лояльностей в чем-либо совпадают, какой-то круг людей может подчеркнуто наглядно изображать из себя две абсолютно разные команды, одновременно втихо­молку образуя еще одну команду с общими интересами. И всякий раз, когда две команды вынуждены поддерживать высокий накал взаимного соперничества, или соблюдать социальную дистанцию, или делать и то, и другое, с само­го начала возможно установление некой четко ограничен­ной зоны, которая не только является закулисьем для спе­цифических исполнений каждой из команд, но и открыта для членов обеих команд. В общедоступных психиатри­ческих больницах, к примеру, часто имеется помещение или уединенная спортивная площадка, где пациенты и служители могут вместе поиграть, допустим, в покер или со знанием дела посплетничать в качестве старожилов за­ведения, но где при всем при том все понимают, что слу­жители *не поступятся своим авторитетом». В армейских лагерях иногда тоже есть похожая зона. Воспоминания о жизни моряков дают еще один пример этого:

Существует старинное правило, что на камбузе каждый мо­жет безнаказанно высказываться откровенно, как на углу Гаид-парка в Лондоне. Офицер, который затаил бы в памяти нечто из услышанного там и использовал бы это против неосторожного болтуна за пределами камбуза, скоро обнаружил бы, что на ко­рабле его бойкотируют или саботируют его распоряжения³⁹.

Для начала скажем, что человек никогда не бывает с коком наедине. Всегда найдется еще хоть один бездельник, который отирается возле кока, выслушивает его сплетни или росказни о горестях, в то время как тот уютно сидит с раскрасневшимися щеками на маленькой скамеечке, опираясь на теплую стенку i напротив плиты и закинув ноги на поручень, ограждающий пли-; ту. Эти закинутые ноги дают нам ключ: камбуз на корабле — ] это нечто вроде деревенской завалинки, и кок с его плитой обе-; щают тепленькое местечко для посиделок. Это единственное мес-I то, где офицеры и матросы встречаются на равных, как очень скоро убедится в этом любой молодой моряк, если он войдет ту­да с видом юношеского превосходства. По-свойски называя вновь I ^: вошедшего «голубчиком» или «дружком», кок сразу осадит его, посадив на маленькой скамейке рядом со смазчиком Хэнком... Без этой свободы слова в камбузе корабль начинают разди­рать подспудные склоки. Все ныне согласны, что в тропиках нервное напряжение возрастает и судовой командой становится труднее управлять. Некоторые приписывают это жаре, другие же знают, что причина — в потере на теперешних судах старин­ного предохранительного клапана: камбуза⁴⁰.

Часто, когда две команды вступают в социальное вза­имодействие, можно обнаружить, что одна из них имеет низкий общий престиж, а другая — высокий. Обыкновен­но, размышляя о необходимых сценических перестроени­ях в таких случаях, полагают, что команды с понижен­ным престижем будут пытаться изменить основу взаимо­действия в более благоприятном для себя направлении или уменьшить социальную дистанцию и формализм в отно­шениях с командами, имеющими повышенный престиж. Интересно, что встречаются случаи, когда понижение раз­делительных барьеров и допущение более тесных отноше­ний и равенства между высоко- и низкопрестижной ко­мандой служат далеко идущим целям рысокопрестижной команды. Так, Честер Барнард описал как, чтобы предот­вратить забастовку, он умышленно сквернословил в при­сутствии комитета представителей от безработных, полно­стью сознавая возможные последствия такого поведения:

По моему суждению, подкрепленному мнением тех, кого я уважаю, как правило, для человека высокого положения это очень неудачный прием — сквернословить в присутствии под­чиненных или лиц низшего статуса, даже если последние не возражают против ругательств, даже если они знают привычку начальника браниться. Я знавал очень немногих людей, кото­рые могли делать это, не вызывая обратного эффекта и не вредя своему влиянию. Полагаю, причина вредоносности начальствен­ного сквернословия в том, что любое понижение достоинства высокого поста затрудняет примирение с различиями в обще­ственном положении. И там, где речь идет об отдельной органи­зации, в которой высший пост символизирует всю организацию, ее престижу, думается, брань только навредит. В моем же слу­чае, как исключении из правил, сквернословие было преднаме­ренным и сопровождалось мощным битьем кулаком по столу⁴¹.

Похожая ситуация складывается в тех психиатриче­ских лечебницах, где применяется так называемая тера­пия среды, известная также как социотерапия. Вовлече­нием медсестер и даже обслуживающего персонала в кол­лективное действо, которое обычно протекают в форме свя­щенного ритуала конференций всего больничного персо­нала, добиваются, чтобы немедицинская часть штатного персонала могла почувствовать уменьшение дистанции между ними и врачами и, возможно, проявить большую готовность принять по отношению к больным точку зре­ния врачей. Жертвуя исключительностью положения лю­дей наверху, ожидают возможного повышения морально­го уровня тех, кто внизу. Положительное описание этого процесса дает Максвелл Джоунз в своем отчете об англий­ском опыте терапии среды:

В отделении мы попытались заново пересмотреть роль вра­ча, чтобы выполнить нашу ограниченную лечебную задачу, и при том избежать всякой претенциозности. Это означало замет­ный отход от больничной традиции. В выборе рабочей одежды мы отошли от обычных понятий, как должен одеваться профес­сионал. Мы избегали носить на виду у всех непременный белый халат, стетоскоп и зловещий молоточек для простукиваний в качестве обязательных атрибутов, усиливающих внушительность нашего внешнего облика⁴².

Фактически, изучение взаимодействия между двумя ко­мандами в повседневных ситуациях, обнаруживает, что за­частую от начальственной команды ждут совсем неболь­шого отступления от обычного образа действий. Прежде всего, такое ослабление ее представительского фронта обес­печивает базу для бартерного обмена: вышестоящие по-

⁴¹ Этот вид поведения надо четко отличать от грубого языка и поведе­ния высокопоставленного лица, находящегося внутри команды, состоя­щей из его наемных работников, и своей бранью «подстегивающего» их в работе. Barnard Ch. I. Organization and management. Cambridge (Mass ): Harvard University Press, 1949. P. 73—74.

лучают определенного рода услугу или товар, а нижесто­ящие — снисходительную подачку видимости некоторого личного сближения. Таков резерв, который, как хорошо известно, высший класс Великобритании моментально пус­кал в ход при взаимодействии с торговцами и мелкими чиновниками, когда от этих нижестоящих требовалась кон­кретная помощь. Кроме того, такое уменьшение социаль­ной дистанции способствует возникновению в ходе вза­имодействия полезного чувства добровольности и личной заинтересованности в нем. Во всяком случае, взаимодей­ствие между двумя командами часто требует предоставле­ния маленьких свобод, хотя бы в качестве средства зонда­жа, прощупывающего какую неожиданную пользу можно получить от противной стороны.

Когда исполнитель отказывается соблюдать свое место, будь оно рангом выше или ниже чем у членов аудитории, то можно ожидать, что и режиссер-распорядитель (если он есть) и аудитория, скорее всего, будут враждебно на­строены по отношению к нему. Во многих случаях очень может быть, что и рядовые исполнители тоже будут про­тестовать. Как говорилось раньше в связи со случаем «взломщиков» существующих нормативов производитель­ности труда, любая дополнительная уступка аудитории со стороны одного из членов данной команды таит угрозу уже достигнутому положению других членов команды и угро­зу чувству безопасности, испытываемому этими другими от знания и контролирования своего будущего положения, которое они собираются занять. Так, когда один из учите­лей в школе пользуется глубокой симпатией своих питом­цев, или участвует в их играх во время перемены, или хо­чет поближе сойтись с самыми униженными среди них, то другие учителя обычно считают, что то впечатление, кото­рое они стараются поддерживать нормальной в их пони­мании работой, находится под угрозой⁴³. В жизни, когда отдельные исполнители переходят границу, разделяющую команды, когда кто-то становится слишком задушевным, снисходительным, или, наоборот, слишком враждебным, можно ждать бурного потока разных откликов, которые повлияют и на команду подчиненных, и на команду на­чальников, и на конкретных нарушителей.

Нечто подобное таким откликам отмечено в одном ис­следовании моряков торгового флота. Когда начальство спорило по поводу распределения обязанностей на кораб­ле, рядовые матросы извлекали пользу из этих разборок, поддерживая того из офицеров, который, как они думали, был не прав:

Поведя себя таким образом [то есть подыграв одному из спо­рящих — И. Г.], экипаж ожидал, что этот офицер ослабит свою начальственную позицию и допустит известное равенство с рядо­выми при обсуждении сложившейся ситуации. Очень скоро это привело к ожиданию ими определенных привилегий, таких, как позволение находиться в рулевой рубке вместо бортовых кори­доров и т.п. Они воспользовались преимуществами товарище­ского спора, чтобы облегчить бремя своего подчиненного поло­жения⁴⁴.

Сравнительно новые веяния в психиатрическом лече­нии снабжают нас другими примерами. Хотелось бы упо­мянуть некоторые из них.

Один пример можно заимствовать из работы М. Джо-унза, хотя в целом его исследование всего лишь стремится обосновать необходимость смягчения статусных различий между штатными работниками разных уровней, а также между пациентами и этим штатным персоналом.

Незапятнанная репутация всей группы медсестер и сиделок может быть опрокинута нескромностью одной из них. Сестра, которая позволяет себе открытую сексуальную связь с пациен­том, изменяет установку больных по отношению ко всей сест­ринской группе и делает терапевтическую роль медсестер менее эффективной⁴⁵.

Другой пример возьмем в комментариях Бруно Беттел-хайма к его опыту построения коллективной лечебной сре­ды в «Sonia Shankman Orthogenic School» при Чикагском университете:

Общая обстановка внутри терапевтической среды: личная бе­зопасность, достаточная инстинктивная удовлетворенность и групповая поддержка — все повышает чувствительность ребен­ка к характеру межличностных отношений. И, конечно, было бы провалом целей терапии среды, если бы дети не были защищены от тех разочарований, которые они уже испытали в своей прежней обстановке. Поэтому важным источником личной безо­пасности для детей становится сплоченность и согласованность действий персонала в том, что его работники остаются невос­приимчивыми к попыткам детей с выгодой для себя использо­вать одну часть персонала против другой.

В семье многие дети тоже пробуют завоевать привязанность одного родителя исключительно за счет уменьшения нежности в отношениях с другим. Детский способ контролировать семей­ную ситуацию, натравливая одного родителя на другого, часто развивается именно на такой основе, но обеспечивает ребенку лишь относительное чувство безопасности. Дети, которые пользо­вались этим приемом с заметным успехом, позднее особенно силь­но отстают в способности формировать неамбивалентные отно­шения с другими. Во всяком случае, в той мере в какой дети воссоздают эдиповские ситуации в школе, у них формируются положительные, отрицательные или амбивалентные привязан­ности к разным представителям педагогического персонала. Важ­но, чтобы эти отношения между детьми и отдельными лицами из персонала не влияли на отношение членов персонала друг к другу. Без сплоченности в этой части общей воспитательной среды для всех детей такие привязанности могут выродиться в невротические взаимоотношения и разрушить основу личност­ного самоопределения и формирования прочных чувств любви и нежности к другому⁴⁶.

Последний пример можно взять из одного проекта груп­повой психотерапии, в котором в общих чертах предлага­ется, как справляться с повторяющимися трудностями взаимодействия с назойливыми пациентами:

Типичны попытки больных установить особые отношения с лечащим врачом. Часто пациенты пытаются поддерживать иллю­зию тайного взаимопонимания со своим доктором, стараясь, на­пример, поймать его взгляд, когда какой-то другой больной ляп­нет что-нибудь явно «безумное». Если такому ищущему сочув­ствия пациенту удалось получить некий отклик со стороны вра­ча, который он истолкует как знак особого к нему расположе­ния, это может оказаться очень разрушительным для группы. Так как этот тип опасных эпизодов, как правило, бессловесен, врачу надо особенно строго контролировать свои невербальные действия и жесты⁴⁷.

«Измена» собственной команде посредством обмена взглядами с чле­ном другой команды является, конечно, довольно обычным событием.

Возможно, эти цитаты больше говорят о частично скры­ваемых социальных чувствах писателей, чем об общих про­цессах, которые могут начаться, когда кто-либо выбивает­ся из ряда, но в работе Алфреда Стантона и Морриса Швар­ца дан прекрасный подробный анализ круговорота соци­альных последствий, возникающих при переходе невиди­мой разделительной линии между двумя командами⁴⁸.

Ранее было сказано, что в кризисные времена такие гра­ницы могут мгновенно рухнуть и члены команд-против­ников способны моментально забыть свойственные им ме­ста относительно друг друга. Говорилось также, что, по-видимому, определенных целей иногда легче достичь, если понизить барьеры между командами, и что достигнуть этих целей члены вышестоящих команд могут, временно объ­единившись с людьми более низких рангов. Следует доба­вить, в качестве пограничного случая, что иногда взаимо­действующие команды, по-видимому, склонны выходить из сложившихся драматических рамок и подолгу преда­ваться беспорядочной оргии клинического, религиозного или этического анализа. Ярчайшую версию этого процес­са можно найти в евангелических общественных движе­ниях, которые практикуют открытую исповедь. Грешник, иногда не очень высокого статуса, встает и рассказывает присутствующим такое, что в обычных условиях он поста­рался бы скрыть или полностью оправдать. Он жертвует своими личными секретами и своей самозащитной дистан­цией от других, и эта жертва способна пробуждать заку-

Можно заметить, что в повседневной жизни отказ войти в такого рода мгновенный коммуникационный сговор, когда человека явно приглаша­ют к этому, сам по себе становится маленьким оскорблением приглашаю­щему. Любой может оказаться перед дилеммой: то ли изменить ранее предложенному сговору, то ли оскорбить отказом лицо, предлагающее новый сговор. Пример этого можно прочесть у Айви Комптон-Бернет:

"Но я не храпела, — сказала Бланш, легкостью тона выдавая непони­мание ситуации. — Иначе я бы сама знала об этом. Невозможно же не спать, производить шум и не слышать его".

Джастин при этом бросал игриво-лукавые взгляды на каждого, кто хотел их понимать. Эдгар с принужденным видом быстро отвел глаза как посторонний» {Complon-Burnett I A family and a fortune L : Eyre & Spottiswoode. 1948 P. 13).

⁴⁸ Stanton A. H. Schwat: M. S. The management of a type of institutional participation in mental illness//Psychiatry Vol 12 P 13—26 В этой статье авторы описывают феномен сестринского опекунства над определенными больными с точки зрения его воздействий на других пациентов, персонал и нарушителей границ между этими группами.

лисную солидарность у всех присутствующих. Групповая терапия располагает похожим механизмом для созидания командного духа и закулисной солидарности. Душевноболь­ной грешник встает и рассказывает группе о себе и при­глашает других к разговору о нем, что было бы невозмож­но в обыкновенном взаимодействии. В результате обычно рождается внутригрупповая солидарность, и эта «социаль­ная поддержка», как ее часто называют, предположитель­но имеет лечебный эффект. (По обыденным нормам обще­жития, единственное, что может потерять пациент в та­ком процессе, — это самоуважение.) Возможно, что подоб­ное есть и в ранее упомянутых совместных собраниях мед­сестер и врачей.

Вполне вероятно, что все эти сдвиги от межличного от­даления к интимности случаются во времена хроническо­го психического напряжения в обществе. Или же их допу­стимо рассматривать как часть какого-то антитеатрально­го социального движения, своеобразный культ бесхитро­стной исповеди. Вероятно также, что такое понижение ба­рьеров в общении между людьми представляет собой есте­ственную фазу в процессе социального изменения, кото­рый преобразует одну команду в некую другую, обновлен­ную: предположительно, противостоящие команды распро­дают прежние секреты, так что в какой-то момент они мо­гут начать с нуля накопление новой коллекции внутрен­них секретов для заново поделенной сцены действия. Во всяком случае, бывают ситуации, когда противостоящие команды, будь то промышленные, супружеские или на­циональные, по-видимому, готовы не только рассказывать свои секреты «своему» специалисту, но и выступать с этим саморазоблачением в присутствии врага⁴⁹.

Заметим, что самое плодотворное поле для изучения пе­рестроений по ходу жизненных спектаклей, особенно крат­ковременных измен своей команде, надо искать не в иерар­хически организованных учреждениях, а во время нефор­мального живого взаимодействия среди относительно рав-

⁴⁹ Пример этого можно усмотреть в заявленной роли людей из группы «Tavistoek» как специалистов по «улаживанию» противоречий между ра­бочими и управляющими в промышленных организациях. См. консуль­тационные записи, опубликованные в книге: Jaques E. The changing culture of a factory L : Tavistoek. 1951.

ных. Фактически санкционированное агрессивное прояв­ление такой активности служит, по-видимому, одной из определяющих характеристик нашей компанейской жиз­ни. Часто можно наблюдать, как двое из присутствующих втягиваются в словесную пикировку друг с другом для потехи остальных и как каждый из них пытается шутли­во скомпрометировать позицию другого. Пример подобно­го поведения — флирт, в ходе которого мужчины стара­ются пробить панцирь девственной неприступности у при­влекательных женщин, а женщины, со своей стороны, пы­таются добиться от мужчин каких-то обязывающих при­знаний интереса к себе, не ослабляя собственных оборони­тельных позиций. (Там где флиртующие являются одно­временно членами разных брачных пар, также возможны относительно несерьезные «измены» и «распродажи» се­мейных секретов.) В веселящихся компаниях из пяти-шес­ти человек исходные базовые союзы между одной и дру­гой супружескими парами, или между хозяевами и неко­торыми гостями, или между определенными мужчинами и женщинами с легким сердцем могут быть отставлены в сторону, и все участники вечеринки чуть вызывающе начи­нают многократно менять командные группировки, шут­ливо объединяясь со своей предыдущей аудиторией про­тив своих прежних соратников по команде, или открыто изменяя им, или вступая в коммуникационный сговор, что­бы слегка подтрунить над ними. Под тот же тип ситуаций можно подвести случай, когда кого-то, представляющего высокий статус, подпаивают и тем заставляют сбросить свою представительскую маску и стать интимно доступ­ным окружающей его мелкоте. Тот же наступательный настрой во взаимодействии часто достигается менее ковар­ным способом — розыгрышами или шутками, которыми человека-мишень загоняют в смешное и потому незащи­щенное положение.

Хотелось бы прокомментировать один общий вывод, ко­торый, по-видимому, вытекает из высказанных соображе­ний о командном поведении. Что бы ни порождало чело­веческую жажду социальных контактов и компанейства, результат этого, похоже, выражается в двух функциональ­ных формах: потребности в аудитории, перед которой мож­но испытать лучшие проявления своего социального Я, и потребности в собратьях по команде, с кем можно войти в отношения интимного сговора и закулисного совместного расслабления. В свете такого заключения теоретические рамки нашего исследования становятся слишком стесни­тельными для фактов, на которые они указывают. Хотя две вышеупомянутые функции, которые могут исполнить для нас другие, обычно разделены (эта книга, в основном, и разъясняет причины, почему необходимо такое разделе­ние функций), несомненно бывают моменты, когда обе функции почти одновременно исполняются одними и теми же другими. Как сказано, это может происходить по вза­имному согласию во время веселых сборищ, но, конечно, эту сдвоенную функцию можно обнаружить и в виде одно­стороннего обязательства — например, обязательства все­мерно расширять роль подручного, так чтобы ее исполни­тель всегда был под рукой у хозяина, либо чтобы лице­зреть производимое тем впечатление, либо чтобы помочь хозяину передать его другим. Так, в укромных палатах психиатрических лечебниц нередко встречается типичная симбиотическая пара: санитар-смотритель и пациент, кото­рые вместе состарились. Наблюдение за ними показывает, что в один момент времени этот пациент нужен смотрите­лю как мишень для шуток, а в другой — как союзник, ко­му можно заговорщически подмигнуть, и эта бодрящая поддержка предоставляется смотрителю, когда бы ему ни заблагорассудилось ее потребовать. Видимо, существующую военную должность личного адъютанта тоже допустимо, хотя бы частично, рассматривать в этих категориях по­требности в подручном, то есть в ответственном лице, име­ющем немало общего с обыкновенным членом команды, но кого можно по своей воле освободить от служебных обязанностей или использовать как удобного члена ауди­тории. Некоторые члены уличных банд («шестерки»), а также некоторые исполнительные ассистенты в придвор­ных свитах, образующихся вокруг голливудских продю­серов, служат другими примерами подобных отношений.

В этой главе были рассмотрены четыре типа коммуни­кации с выходом из представляемого характера: обсужде­ние отсутствующих, сценические разговоры, командный сговор и перестроения в ходе взаимодействия. Все четыре типа поведения по сути ведут к одному и тому же выводу: командное исполнение не является неким спонтанным, непосредственным откликом на ситуацию, поглощающим всю энергию участников команды и составляющим для них единственную социальную реальность; исполнение есть не­что такое, от чего члены команды способны отступать, и отступать достаточно далеко, чтобы одновременно вообра­жать или разыгрывать другие виды исполнений, свиде­тельствующие о других реальностях. Независимо от того, ощущают исполнители свое официальное поведение «ре­альнейшей» из реальностей или нет, они будут украдкой протаскивать и выражать множественные версии реаль­ности, и каждая версия скорее всего окажется несовме­стимой с другими.

Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С. 9-80

Введение

Проблема социологии знания

Основные положения аргументации этой кни­ги содержатся уже в ее названии и подзаголовке: реальность социально конструируется, и социо­логия знания должна анализировать процессы, посредством которых это происходит. Ее ключе­вые термины - "реальность" и "знание" — тер­мины, которые используются не только в повсед­невной речи, но и в философской традиции, име­ющей длительную историю. Сейчас нет нужды обсуждать семантические сложности повседнев­ного или философского использования этих тер­минов. Для наших целей достаточно определить "реальность" как качество, присущее феноме­нам, иметь бытие, независимое от нашей воли И желания (мы не можем "от них отделаться"), а "знание" можно определить как уверенность в том, что феномены являются реальными и об­ладают специфическими характеристиками. Именно такой (надо сказать, упрощенный) смысл вкладывают в данные термины и рядовой человек, и философ. Обычный человек живет в мире, который является "реальным" для него, хотя и не все его аспекты "реальны" для него в равной степени и он "знает", хотя и с разной степенью уверенности, что этот мир обладает та­кими-то и такими-то характеристиками. Конеч­но, философ будет задавать вопросы относитель­но предельного статуса как "реальности", так и "знания". Что является реальным? Откуда это нам известно? Это один из наиболее древ­них вопросов не только чисто философского ис­следования, но и человеческого мышления как такового. Вероятно, именно поэтому вторжение социолога на освященную веками интеллекту­альную территорию вызовет недоумение у обыч­ного человека и ярость у философа. Посему важ­но с самого начала пояснить как смысл, в кото­ром мы используем эти термины в контексте со­циологии, так и то, что у нас нет никаких претен­зий на решение социологией этих старых фило­софских вопросов.Если бы мы собирались педантично следоватьсвоим аргументам, то, употребляя вышеуказан­ные термины, каждый раз должны были бы да­вать их в кавычках, что стилистически излишне. Однако употребление кавычек — ключ к понима­нию того, как эти термины применяются в социо­логическом контексте. Можно сказать, что соци­ологическое понимание "реальности" и "знания" находится где-то посередине между пониманием их рядовым человеком и философом. Рядовой че­ловек обычно не затрудняет себя вопросами, что для него "реально" и что он "знает", до тех пор, пока не сталкивается с проблемой того или иного рода. Он считает свою "реальность" и свое "зна­ние" само собой разумеющимися. Социолог не может сделать этого хотя бы только вследствие

понимания того факта, что рядовые люди в раз­ных обществах считают само собой разумеющи­мися совершенно различные "реальности". Бла­годаря самой логике своей дисциплины социолог вынужден спрашивать - если не что-то еще, -нельзя ли объяснить разницу между двумя "ре­альностями" огромными различиями этих двух обществ.

С другой стороны, философ в силу сво­ей профессии вынужден ничего не принимать на веру и стремиться к достижению максимальной ясности в отношении предельного статуса того, что рядовой человек считает "реальностью" и "знанием". Иначе говоря, философ стремится решить, где кавычки нужны, а где их можно спо­койно опустить, то есть отделить обоснованные утверждения о мире от необоснованных. Понят­но, что социолог не может этого сделать. Если не стилистически, то логически социолог должен иметь дело с кавычками.

Например, рядовой человек может считать,что обладает "свободой воли" и поэтому "отвеча­ет" за свои действия, в то же время не признавая этой "свободы" и "ответственности" за детьми и лунатиками.

Философ любыми доступными ему методами будет исследовать онтологический и эпистемологический статус этих понятий. Сво­боден ли человек? Что такое ответствен­ность? Каковы пределы ответственности? Как можно все это знать? И тому подобное.

Нет нуж­ды говорить, что социолог находится не в том по­ложении, чтобы давать ответы на эти вопросы. Однако что он может и должен сделать - так это спросить, как получается, что понятие "свобода" считают само собой разумеющимся в одном обществе, но не в другом, как "реальность" этого понятия поддерживается в одном обществе и, что еще интереснее, как эта "реальность" может быть однажды утеряна индивидом или всем кол­лективом. Таким образом, социологический интерес к проблемам "реальности" и "знания" объясняет­ся прежде всего фактом их социальной относи­тельности. То, что "реально" для тибетского мо­наха, не может быть "реальным" для американ­ского бизнесмена. "Знание" преступника отлича­ется от "знания" криминалиста. Отсюда следует, что для особых социальных контекстов харак­терны специфические агломераты "реальности" и "знания", а изучение их взаимосвязей - предмет соответствующего социологического анализа. Так что потребность в "социологии знания" воз­никает, как только становятся заметными разли­чия между обществами в понимании того, какое знание считается в них само собой разумеющим­ся. Кроме того, дисциплина, называющая себя так, должна изучать те способы, посредством ко­торых "реальности" считаются "познанными" в том или ином обществе.

Другими словами, со­циология знания должна иметь дело не только с эмпирическим многообразием "знания", суще­ствующим в различных человеческих обществах, но и с процессами, с помощью которых любая си­стема "знания" становится социально признанной в качестве "реальности".

Согласно нашей точке зрения, социология зна­ния должна изучать все то, что считается в обще­стве "знанием", невзирая на обоснованность или необоснованность (по любым критериям) такого "знания". И поскольку всякое человеческое "зна­ние" развивается, передается и сохраняется в со­циальных ситуациях, социология знания должна попытаться понять процессы, посредством кото­рых это происходит и в результате чего "знание" становится само собой разумеющейся "реальнос­тью" для рядового человека. Иначе говоря, мы считаем, что социология знания имеет дело с анализом социального конструирования реаль­ности. Такое понимание сферы собственно социоло­гии знания отличается от того, что обычно счи­тали предметом дисциплины, носящей это назва­ние вот уже сорок лет. Поэтому, прежде чем мы начнем изложение своих взглядов, было бы по­лезно бросить хотя бы беглый взгляд на предше­ствовавшее развитие этой дисциплины и объяс­нить, в чем и почему мы вынуждены отклонить­ся от нее.

Термин "социология знания" (Wissenssoziologie) был введен в употребление Максом Шелером¹. Это было в 1920-е годы, в Германии, а Макс Шелер был философом. Три этих факта очень важ­ны для понимания генезиса и дальнейшего разви­тия новой дисциплины. Социология знания воз­никла в философском контексте и в определен­ной ситуации интеллектуальной истории Герма­нии. Хотя новая дисциплина впоследствии была помещена собственно в социологический кон­текст, особенно в англоязычном мире, она про­должала сталкиваться с проблемами той интел­лектуальной ситуации, в которой возникла. В ре­зультате социология знания оставалась перифе­рийной дисциплиной среди большей части социологов, не разделявших тех проблем, которые вол­новали германских мыслителей в 20-е годы XX века. Больше всего это касалось американ­ских социологов, которые смотрели на эту дис­циплину главным образом как на маргинальную специальность с присущими ей европейскими осо­бенностями. Важнее, однако, то, что во взаимо­связи социологии знания с первоначальными ее проблемами видели теоретическую слабость даже те, кто испытывали интерес к этой дис-циплине.Как ее защитники, так и более или ме­нее безразличные к ней социологи смотрели на социологию знания как на своего рода социоло­гическое истолкование истории идей. Это приве­ло к большой близорукости в отношении потен­циальной теоретической значимости социологии знания.

Существовали самые различные определения сущности и сферы социологии знания, и можно было бы сказать, что история этой субдисципли­ны была тем самым историей различных ее опре­делений. Однако, по общему мнению, предметом социологии знания является взаимосвязь челове­ческого мышления и социального контекста, в рамках которого он возникает. Так что можно сказать, что социология знания представляет со­бой социологический фокус гораздо более общих проблем, а именно экзистенциальной детермина­ции (Seinsgebundenheit) мышления как такового. Хотя здесь в центре внимания социальный фак­тор, теоретические трудности сходны с теми, ко­торые возникают в тех случаях, когда предпола­гается, что человеческое мышление детермини­ровано другими факторами (историческими, психологическими, биологическими). Все эти случаи объединяет общая проблема в какой степени мы­шление зависит или нет от предполагаемых де­терминирующих факторов.

Вероятно, корни этой важной для современ­ной немецкой философии проблемы уходят в ис­следования исторической школы, которая была одним из величайших интеллектуальных дости­жений Германии XIX века. Благодаря усилиям научно-исторической школы и метода, не имеющего себе равного ни на одном из этапов интел­лектуальной истории, прошлое оказалось для со­временного человека "воссозданным настоя­щим" с удивительным многообразием форм мы­шления. Трудно оспаривать требование немецкой школы к исходной позиции этого предприятия. Поэтому неудивительно, что теоретическая про­блема, поднятая позднее, наиболее глубоко должна была быть прочувствована в Германии. Проблему эту можно определить как головокру­жение от относительности. Эпистемологическое измерение этой проблемы очевидно. На эмпири­ческом уровне это означает исследование - столь тщательное, насколько возможно, - конкретных взаимосвязей между мышлением и его историче­ским контекстом. Если эта интерпретация верна, то социология знания поднимает проблему, пер­воначально поставленную исторической шко­лой - конечно, в более узких рамках, но, в сущно­сти, проявляя интерес к тем же самым вопросам².

Ни в широком, ни в узком смысле эта пробле­ма не нова. Понимание того, что ценности и ми­ровоззрения имеют социальное происхождение, можно найти уже в античности. По крайней мере начиная с эпохи Просвещения это понимание становится главной темой современного западно­го мышления. Можно было бы привести веские аргументы в пользу ряда "генеалогий" для глав­ной проблемы социологии знания³. Даже можно было бы сказать, что эта проблема in mice уже содержится в знаменитом изречении Паскаля: то, что истинно по одну сторону Пиренеев, ошибоч­но - по другую⁴. Однако непосредственными ин­теллектуальными предшественниками социоло­гии знания являются три направления герман­ской мысли XIX столетия - марксизм, ницшеан­ство и историцизм.

У Маркса берет свое происхождение основное положение социологии знания о том, что соци­альное бытие определяет человеческое созна­ние⁵. Было много споров по поводу того, какую именно детерминацию Маркс имел в виду. Одна­ко бесспорно, что"борьба с Марксом", которая была характерна не только для социологии зна­ния на начальной стадии ее развития, но и для "классического периода" социологии вообще (особенно явная в работах Вебера, Дюркгейма, Парето), на самом деле была по большей части борьбой с ошибочной интерпретацией Маркса современными марксистами. Это утверждение кажется еще более достоверным, когда подума­ешь о том, что лишь в 1932 году была заново от­крыта очень важная работа Маркса "Экономико-философские рукописи 1844 г.", и лишь после второй мировой войны стало возможным полно­стью оценить значение этого открытия для пони­мания Маркса. Как бы то ни было, социология знания унаследовала от Маркса не только наиболее глубокую формулировку ее центральной проблемы, но также несколько ее ключевых по­нятий, среди которых особо следует отметить та­кие понятия, как "идеология" (идеи как оружие социальных интересов) и "ложное сознание" (мышление, которое отчуждено от реального со­циального бытия мыслящего).

Особое впечатление на социологию знания было произведено понятиями Маркса "субструк­тура/суперструктура" (Unterbau/Uberbau). Вокруг правильной интерпретации этих Марксовых по­нятий разгорелась бурная полемика. Позднее марксизм (например, Ленин) пытался отождест­вить "субструктуру" tout court с экономической структурой, а суперструктура считалась ее непо­средственным "отражением". Сейчас совершен­но ясно, что это искажение мысли Маркса, пред­ставляющее собой скорее механистический, чем (как предполагалось) диалектический вид эконо­мического детерминизма. Маркс указывал на то, что человеческое мышление производно от че­ловеческой деятельности (точнее, труда) и от со­циальных взаимосвязей, возникающих в резуль­тате этой деятельности. Базис ("субструктуру") и надстройку ("суперструктуру") можно лучше понять, если соответственно рассматривать их как человеческую деятельность и мир, создан­ный этой деятельностью⁶. В любом случае, начи­ная с Шелера, фундаментальная схема "суб/суперструктуры" в той или иной мере была взята на вооружение социологией знания и всегда с по­ниманием того, что существует некая связь меж­ду мышлением и, отличной от него, "основопола­гающей" реальностью. Притягательность этойьсхемы была велика, несмотря на то что многие положения социологии знания были сформули­рованы явно в пику марксизму, и то, что в ее рам­ках существовали разные взгляды на природу взаимосвязи двух компонентов этой схемы.

В менее явной форме социологией знания бы­ли восприняты ницшеанские идеи. Но они были весьма созвучны общему интеллектуальному фо­ну и тому "настроению", в контексте которых возникла сама социология знания. Ницшеанский антиидеализм, отличающийся от марксизма ско­рее по содержанию, чем по форме, дает социоло­гии знания дополнительную перспективу, в кото­рой человеческое мышление выступает в качест­ве инструмента в борьбе за выживание и власть⁷. Ницше разработал свою собственную теорию "ложного сознания", анализируя социальное зна­чение обмана, самообмана, иллюзии, присущих человеческой жизни. Его понятие "Ressentiment" в качестве фактора, порождающего определен­ные типы человеческого мышления, было непо­средственно заимствовано Шелером.

В более общем виде можно сказать, что соци­ология знания есть своеобразное применение то­го, что Ницше удачно называл "искусством подо­зрения"⁸.

Историцизм, особенно в дильтеевском вариан­те, непосредственно предшествовал социологии знания⁹. Историцизму было присуще поразитель­ное ощущение относительности всех перспектив, то есть неизбежной историчности человеческого мышления. Характерное для историцизма ут­верждение, что ни одну историческую ситуацию нельзя понять иначе, как в ее собственных терминах, легко превратить в утверждение, подчер­кивающее социальный контекст мышления. Оп­ределенные исторические понятия типа "ситуа­ционный детерминизм" (Standortsgebundenheit) и "место в жизни" (Sitz im Leben) могут быть пе­реведены как "социальное размещение" мышле­ния. Историцистское наследие социологии зна­ния предполагает, что у нее есть большой инте­рес к истории и предрасположенность к исполь­зованию по существу исторического метода. Этот факт уже сам по себе ставит ее в маргиналь­ное положение в американской социологии.

Интерес Шелера к социологии знания и к со­циологическим вопросам вообще был, по сути дела, лишь эпизодом в его философской карье­ре*⁰. Его конечной целью было создание фило­софской антропологии, которая могла бы выйти за пределы относительности точек зрения, зави­сящих от исторического и социального размеще­ния. Социология знания должна была служить инструментом для достижения этой главной це­ли, способствующим устранению трудностей, связанных с релятивизмом, чтобы затем можно было перейти к решению философской задачи. Шелеровская социология знания в подлинном смысле слова является служанкой философии (ancilla philosophiae), и к тому же - весьма специ­фической философии. По своей ориентации шелеровская социология знания является, в сущности, негативным мето­дом. Шелер утверждал, что взаимосвязь между "идеальными факторами" (Idealfaktoren) и "ре­альными факторами"(Realfaktoren) - термины, которые весьма напоминают схему базиса/надстройки (суб/суперструктуры), - была исключи­тельно регулятивной. То есть "реальные факто­ры" регулируют условия, при которых опреде­ленные "идеальные факторы" могут появляться в истории, но не могут влиять на содержание по­следних. Иначе говоря, общество определяет на­личие (Dasein), но не природу (Sosein) идей. Тогда социология знания оказывается процедурой, с помощью которой изучают процесс социально-исторического отбора идеационных содержаний. При этом понятно, что само содержание идей не­зависимо от социально-исторической обуслов­ленности, а значит, недоступно социологическо­му анализу. Если метод Шелера изобразить кра­сочно, то он будет выглядеть так: он бросает ог­ромный кусок дракону относительности, но лишь для того, чтобы легче войти в замок онтологиче­ской несомненности.

В рамках этой интенционально ограниченной системы отсчета (что совершенно неизбежно) Шелер детально анализировал способ, с помо­щью которого общество упорядочивает человеческое знание. Он подчеркивал, что человеческое знание в обществе дано индивидуальному воспри­ятию a priori, гарантируя индивиду смысловой по­рядок. Хотя этот порядок и связан с определен­ной социально-исторической ситуацией, он ка­жется индивиду естественным способом видения мира. Шелер называл это "относительно-естест­венным мировоззрением" (relativnaturalische Weltanschauung) общества. Это понятие до сих пор считается центральным для социологии знания.

"Изобретение" Шелером социологии знания послужило толчком для бурных дебатов в Германии по поводу обоснованности, сферы действия и применения новой дисциплины¹¹.

Однако вне этой дискуссии появляется другое определение социологии знания, помещающее ее в более уз­кий социологический контекст. Именно в этой формулировке социология знания вошла в англо­язычный мир. Это - формулировка, данная Кар­лом Мангеймом¹². Можно с уверенностью ска­зать, что, когда современные социологи думают pro или con социологии знания, обычно они дела­ют это в терминах мангеймовской формулиров­ки. Что касается американской социологии, то это вполне понятно, так как в англоязычном мире социология знания получила известность фактически благодаря работам Мангейма (неко­торые были написаны по-английски в то время, когда Мангейм преподавал в Англии после его отъезда из Германии с приходом нацистов к влас­ти, или были переведены с немецкого), тогда как работы Шелера по социологии знания до сих пор не переведены на английский. Кроме этого фак­тора "диффузии", работы Мангейма в гораздо меньшей степени, чем Шелера, перегружены фи­лософским "багажом". Это особенно верно в от­ношении последних работ Мангейма, что легко заметить, если сравнить английскую версию его главного труда "Идеология и утопия" с немецким оригиналом. Так что Мангейм становится фигу­рой более "созвучной" даже тем социологам, ко­торые критически настроены и не слишком заин­тересованы его подходом.

Мангеймовское понимание социологии знания было гораздо более широким и имеющим более серьезные последствия, чем шелеровское, возможно потому, что в его работе четко обозначе­на конфронтация с марксизмом.

Согласно Мангейму, общество детерминирует не только воз­никновение, но и содержание человеческих идей, за исключением математики и части естествен­ных наук. Таким образом, социология знания ста­новится позитивным методом изучения почти любого аспекта человеческого мышления.

Примечательно, что главный интерес Мангейма был связан с феноменом идеологии. Он разли­чал партикулярное, тотальное и общее понятия идеологии - идеологии, представляющей собой только часть мышления оппонента: идеологии, представляющей мышление оппонента целиком (подобно "ложному сознанию" Маркса); идеоло­гии, характеризующей как мышление оппонента, так и наше собственное мышление (здесь, по мнению Мангейма, он шел дальше Маркса). Общее понятие идеологии поднимает социоло­гию знания на совершенно иной уровень, когда появляется понимание того, что ни одно челове­ческое мышление (кроме указанных выше ис­ключений) не свободно от идеологизирующего влияния социального контекста. Посредством та­кого расширения теории идеологии Мангейм стремился отделить главную проблему от поли­тического контекста и изучать ее как общую эпистемологии и исторической социологии.

Хотя Мангейм и не разделял онтологических амбиций Шелера, он был озабочен тем, что след­ствием его теории мог стать панидеологизм. Он вводит понятие "реляционизм" (в отличие от "ре­лятивизма"), чтобы показать эпистемологическую перспективу своей социологии знания, означающую не капитуляцию мышления перед отно­сительностью социально-исторического многооб­разия, но признание того, что знание всегда долж­но быть знанием с определенной позиции. Оче­видно, что влияние Дильтея на мышление Ман­гейма в этом вопросе имеет огромное значение -проблема марксизма решается средствами историцизма. Как бы то ни было, Мангейм считал, что хотя нельзя полностью избавиться от влияния иде­ологии, его можно было бы уменьшить, система­тически анализируя - насколько это возможно -различные социально обоснованные позиции.

Иначе говоря, объект мышления становится гораздо понятнее по мере накопления различных перспектив, в которых его можно рассматривать. В этом и состоит задача социологии знания, ока­зывающей большую помощь в поисках правиль­ного понимания человеческих явлений. Мангейм считал, что разные социальные груп­пы весьма различаются по их способности пре­одолевать узость собственной позиции. Он возла­гал большие надежды на "свободно парящую ин­теллигенцию" (freischwebende Intelligenz - тер­мин, заимствованный у Альфреда Вебера) - про­межуточный слой, который, по его мнению, от­носительно свободен от классовых интересов. Мангейм подчеркивал также силу "утопическо­го" мышления, которое (подобно идеологии) со­здает искаженный образ социальной реальности, но (в отличие от идеологии) обладает динамично­стью для преобразования этой реальности в свое представление о ней.

Нет нужды говорить, что сделанные выше за­мечания не могут воздать должное ни шелеровской, ни мангеймовской концепциям социологии знания. У нас не было такой цели. Мы лишь ука­зали на некоторые ключевые черты двух кон­цепций, которые соответственно были названы "умеренной" и "радикальной" концепциями соци­ологии знания¹³. Примечательно, что последую­щее развитие социологии знания в значительной степени состояло из критики и модификаций этих двух концепций. Как мы уже отмечали, ман-геймовская трактовка социологии знания про­должала иметь решающее значение для форми­рования этой дисциплины, особенно в англо­язычной социологии.

Одним из наиболее влиятельных американ­ских социологов, обративших серьезное внима­ние на социологию знания, был Роберт Мертон¹⁴. Обсуждение этой дисциплины, которому было посвящено две главы его основного труда, стало полезным введением в эту область для тех соци­ологов, которые испытывали к ней интерес. Мертон сконструировал парадигму социологии знания, иначе сформулировав ее основные темы в сжатой и ясной форме. Это - интересная конст­рукция, так как в ней он пытается совместить подход социологии знания со структурно-функ­циональной теорией. Мертоновские понятия "яв­ные" и "скрытые" функции применительно к сфере идей позволяют различать преднамерен­ные, сознательные функции идей и непреднаме­ренные, бессознательные. Хотя внимание Мертона было сосредоточено главным образом на работах Мангейма, который был для него со­циологом par excellence, он подчеркивал также значение дюркгеймовской школы и Питирима Сорокина. Интересно, что Мертону, по-видимо­му, не удалось заметить связи социологии знания с некоторыми влиятельными направлениями американской социальной психологии, как, на­пример, теория референтных групп, которую он рассматривает в другой части той же самой работы.

У Толкотта Парсонса также есть свое толко­вание социологии знания¹⁵. Правда, его толкова­ние сводится главным образом к критике Ман­гейма. И он не пытался включить эту дисципли­ну в свою собственную теоретическую систему. Конечно, в рамках своей теории он подробно анализировал "проблему, связанную с ролью идей", но в системе отсчета, совершенно отлич­ной от шелеровской или мангеймовской социо­логии знания¹⁶. Поэтому можно было бы ска­зать, что ни Мертон, ни Парсонс существенно не выходят за пределы социологии знания, сформу­лированной Мангеймом. То же самое можно ска­зать относительно их критиков.

Укажем лишь на одного из них - наиболее красноречивого -Ч.Р.Милза, который обращался к социологии знания в ранний период своего творчества, одна­ко в описательной манере, и который не внес ни­чего существенного в ее теоретическое разви­тие¹⁷.

Интересная попытка интеграции социологии знания с неопозитивистским подходом к социоло­гии вообще была предпринята Теодором Гейге­ром, оказавшим огромное влияние на скандинав­скую социологию после эмиграции из Германии¹⁸. Гейгер вернулся к более узкому понима­нию идеологии как социально искаженного мышления и считал возможным преодоление идео­логии с помощью тщательного соблюдения ка­нонов научной процедуры.

Неопозитивистский подход к анализу идеологии в более современной немецкоязычной социологии был характерен для Эрнста Топича, который уделял особое внимание идеологическим корням различных философ­ских позиций¹⁹. Поскольку социологический ана­лиз идеологий был важной составляющей социо­логии знания в формулировке Мангейма, боль­шой интерес к ней возник в европейской и амери­канской социологии после второй мировой войны 20

Вероятно, наиболее важная попытка выйти за пределы мангеймовского понимания социологии знания была предпринята Вернером Старком, другим эмигрантом, представителем европейской школы, работавшим в Англии и Соединенных Штатах²'. Он пошел дальше других в том, чтобы не делать фокусом социологии знания мангеймов-скую проблему идеологии. По его мнению, задача социологии знания состоит не в раскрытии или разоблачении созданных в том или ином общест­ве идеологий, а в систематическом изучении соци­альных условий знания как такового. То есть главная проблема заключается в том, чтобы со­циология знания превратилась из социологии за­блуждения в социологию истины. Несмотря на свой особый подход, Старк, вероятно, был ближе к Шелеру, чем к Мангейму в своем понимании взаимосвязи идей и их социального контекста.

Повторим еще раз, что мы не пытались дать здесь детальный обзор истории социологии зна­ния. Мы не рассматривали здесь концепции, которые хотя и можно было бы отнести к социологии знания, не считались таковыми самими авторами. Другими словами, мы ограничились лишь теми теориями, которые разрабатываются, так ска­зать, под знаменем "социологии знания" (прини­мая во внимание, что теория идеологии является ее частью). Это поясняет один факт. Независимо от интереса некоторых социологов знания к эпи-стемологическим проблемам, фактически в цент­ре внимания была исключительно сфера идей, то есть теоретическое мышление. Это касается и Старка, назвавшего свою главную работу по со­циологии знания "Эссе в помощь более глубоко­му пониманию истории идей". Иначе говоря, на теоретическом уровне внимание социологии знания привлекали эпистемологические вопросы, а на эмпирическом уровне - вопросы интеллекту­альной истории.

Следует подчеркнуть, что у нас нет никаких оговорок относительно обоснованности и значи­мости этих двух совокупностей проблем. Однако нам кажется не слишком удачным, что именно эта определенная совокупность вопросов так дол­го преобладала в социологии знания. И мы поста­раемся показать, что в результате теоретическая значимость социологии знания не была до конца осознана.

Включение эпистемологических вопросов, ка­сающихся обоснованности социологического знания, в социологию знания отчасти напомина­ет попытки толкать автобус, в котором ты едешь сам. Конечно, подобно всем другим эмпиричес­ким дисциплинам, накапливающим данные, свя­занные с относительностью и детерминацией человеческого мышления, перед социологией зна­ния встают эпистемологические вопросы, касаю­щиеся как социологии вообще, так и любой дру­гой научной системы знания. Как уже отмеча­лось выше, в этом социологии знания отведена та же роль, что и психологии, истории, биологии; мы указали только три наиболее важные эмпи­рические дисциплины, представляющие затруд­нения для эпистемологии. Во всех случаях логи­ческая структура этого затруднения одна и та же: как я могу быть уверен, скажем, в моем соци­ологическом анализе нравов американцев сред­него класса перед лицом того факта, что катего­рии, используемые мной при этом, обусловлены исторически относительными формами мышле­ния, что я сам и все, о чем я думаю, детерминиро­вано моими генами и присущей мне враждебнос­тью по отношению к людям и что я сам (чего уж хуже) — представитель американского среднего класса?

Нам несвойственно игнорировать такие вопро­сы. Однако мы утверждаем здесь, что сами по се­бе эти вопросы не являются частью эмпиричес­кой'социологии. Собственно говоря, они относят­ся к методологии социальных наук, то есть, по определению, скорее к философии, чем к со­циологии, которая представляет объект нашего исследования. Подобно другим эмпирическим на­укам, создающим трудности для решения задач эпистемологического характера, социология зна­ния "дает пищу" для проблем подобного рода в вашем методологическом исследовании, кото­рые не могут быть. решены в рамках его собст­венной системы отсчета.

Поэтому мы исключаем из социологии знания эпистемологические и методологические про­блемы, которые волновали двух главных ее осно­воположников. Благодаря этому исключению мы отделяем себя и от шелеровского, и от мангеймовского понимания социологии знания, а также от тех, более поздних социологов знания (особенно неопозитивистской ориентации), кото­рые разделяли подобное понимание этой дисцип­лины. В нашей работе мы брали в скобки (т.е. не рассматривали) любые эпистемологические и методологические вопросы, касающиеся обос­нованности социологического анализа, как в са­мой социологии знания, так и в любой другой об­ласти. Мы рассматриваем социологию знания как часть эмпирической социологии. Конечно, цель настоящей работы имеет теоретический ха­рактер. Но наше теоретизирование относится к эмпирической дисциплине с ее конкретными проблемами, а не к философскому исследованию основ эмпирической дисциплины. Так что наше предприятие связано с социологической теорией, а не с методологией социологии. Лишь в одном разделе нашего исследования (который следует непосредственно за введением) мы выходим за пределы собственно социологической теории, но это сделано по причинам, имеющим мало об­щего с эпистемологией, что будет объяснено в свое время.

Мы должны заново определить задачу социо­логии знания и на эмпирическом уровне, то есть как теории, связанной с эмпирической социоло­гией. Как мы уже видели, на этом уровне социо­логию знания интересует интеллектуальная история, в смысле истории идей. Мы снова вынуж­дены подчеркнуть, что это в самом деле очень важный фокус социологического исследования. Более того, если эпистемологическо-методологические проблемы мы исключаем из социоло­гии знания, то историю идей считаем ее частью. Однако, по нашему мнению, проблема идей, включающая и специальную проблему идеоло­гии, составляет лишь часть проблематики социо­логии знания, причем далеко не главную.

Социология знания должна заниматься всем тем, что считается "знанием" в обществе. Как только это определено, становится ясно, что фо­кус внимания на интеллектуальной истории вы­бран неудачно, или, точнее, выбран неудачно, ес­ли он становится главным фокусом социологии знания. Теоретическое мышление, "идеи", Welt-anschauungen - это не то, что является самым важным в обществе. Хотя каждое общество со­держит эти феномены, они - лишь часть всего того, что считается "знанием". Лишь очень не­большая группа людей в обществе занята теоре­тизированием, производством "идей" и конструи­рованием Weltanschauungen. Но каждый в обще­стве тем или иным образом причастен к его "зна­нию". Иначе говоря, лишь немногие заняты тео­ретической интерпретацией мира, но каждый живет в том или ином мире, фокус внимания на теоретическом мышлении не только чрезвычай­но ограничивает социологию знания, он неудов­летворителен еще и потому, что даже эту часть существующего в обществе "знания" нельзя по­нять полностью, если она не помещена в рамки более общего анализа "знания".

Преувеличивать важность теоретического мышления в обществе и истории - естественная слабость теоретиков. И потому тем более необ­ходимо устранить это заблуждение интеллектуа­лов. Теоретические определения реальности, будь они научными, философскими или даже ми­фологическими, не исчерпывают всего того, что является "реальным" для членов общества. И по­этому социология знания прежде всего должна заниматься тем, что люди "знают" как "реаль­ность" в их повседневной, не- или дотеоретической жизни. Иначе говоря, скорее повседневное знание, чем "идеи", должно быть главным фоку­сом социологии знания. Это именно то "знание", представляющее собой фабрику значений, без которого не может существовать ни одно об­щество.

Поэтому социология знания должна иметь де­ло с социальным конструированием реальности. Анализ теоретического выражения этой реаль­ности, безусловно, будет оставаться частью это­го предприятия, но не самой важной его частью. Должно быть понятно, что, несмотря на исклю­чение эпистемологическо-методологических проблем из сферы социологии знания, ее новое определение, которое мы здесь предлагаем, ока­зывается гораздо шире, чем то, которое давалось ей до сих пор, и что оно имеет далеко идущие по­следствия.

Возникает вопрос, в какой степени новое оп­ределение социологии знания в указанном выше смысле -допускает включение в ее рамки теоре­тические компоненты. Глубоким пониманием не­обходимости нового определения мы обязаны Альфреду Щюцу.

В своих работах Шюц - и как философ, и как социолог - обращался к изуче­нию структуры обыденного мышления в мире повседневной жизни. Хотя сам он не разрабаты­вал социологию знания, но ясно видел, на чем эта дисциплина должна сосредоточить свое внима­ние. "Все типизации обыденного мышления сами являются интегральными элементами конкрет­но-исторического и социально-культурного жиз­ненного мира (Lebenswelt), в рамках которого они считаются само собой разумеющимися и со­циально признанными. Наряду с другими вещами их структура определяет социальное распределе­ние знания, его относительность и соответствие конкретному социальному окружению конкрет­ной группы в конкретной исторической ситуа­ции. Здесь находят свое основание проблемы ре­лятивизма, историцизма и так называемой со­циологии знания"²².

И снова процитируем Шюца. "Знание социаль­но распределяется, и механизм этого распределе­ния может быть предметом социологической дисциплины. Верно, что у нас есть так называе­мая социология знания. Однако за небольшими исключениями дисциплина, неправильно назван­ная, подходила к проблеме социального распре­деления знания лишь под углом идеологического обоснования истины в зависимости последней от социальных и особенно экономических условий, от социального контекста образования или от со­циальной роли человека знания. Не социологи, а экономисты и философы изучали некоторые из многих других теоретических аспектов этой про­блемы"²³.

Хотя мы и не будем уделять основное внима­ние социальному распределению знания, которое имел в виду Шюц, мы согласны с его критикой "неправильно названной дисциплины" и исходим из его концепции в своем понимании того, каким образом следует заново определить задачу соци­ологии знания. В последующих рассуждениях мы в значительной степени опираемся на Шюца;

в пролегоменах - в связи с обоснованием знания повседневной жизни, - да и в других важных ас­пектах нижеследующей аргументации мы во многом обязаны именно ему.

На наши антропологические предпосылки, из которых мы исходим, большое влияние оказал Маркс, особенно его ранние работы, Хельмут Плесснер, Арнольд Гелен и другие авторы.

Взгляды на природу социальной реальности во многом обусловлены влиянием Дюркгейма и французской социологической школы, хотя мы модифицировали дюркгеймовскую теорию об­щества за счет введения диалектической пер­спективы, характерной для Маркса, и подчерки­вая - в духе Вебера, - что структура социальной реальности конституируется субъективными значениями²⁴.

Наши социально-психологические предпосылки, особенно важные для анализа интернализации социальной реальности, в значи­тельной степени обусловлены влиянием Джорд­жа Герберта Мида и его последователей, пред­ставляющих школу так называемого символиче­ского интеракционизма в американской социоло­гии²⁵.

В примечаниях будет показано, как эти различные компоненты используются в нашем теоретическом построении. Вполне понятно, что, используя все эти теории и концепции, мы далеки от буквального следования (что попросту невозможно) первоначальным целям этих на­правлений социальной теории. Как мы уже отме­чали, наша цель - ни экзегетика, ни даже синтез ради синтеза. Мы отдаем себе отчет в том, что в ряде мест совершаем насилие над отдельными авторами, интегрируя их мышление в теоретиче­скую конструкцию, которую кто-то из них мог бы счесть совершенно чуждой для себя. В свое оправдание нам бы хотелось сказать, что сама по себе историческая признательность не есть науч­ная добродетель. Здесь можно было бы сослать­ся на некоторые высказывания Толкотта Парсонса (теория которого вызывает у нас большие сомнения, но интегративные интенции которого мы полностью разделяем). "Главная цель науч­ного исследования - не определять и не излагать все то, что эти авторы говорили или что они ду­мали по поводу предмета, о котором писали. Не следует относительно каждого положения их "теорий" все время спрашивать, логично ли то, что они говорили в свете нынешнего социологи­ческого и связанного с ним знания... Это исследо­вание в области социальной теории, а не теорий. Научный интерес состоит не в том, чтобы обна­ружить в работах этих ученых отдельные разроз­ненные утверждения, но единый массив система­тической теоретической аргументации" ²⁶.Действительно, наша цель состоит в "система­тической теоретической аргументации".Уже должно быть очевидно, что наше новое определение сферы и природы научного иссле­дования перемещает социологию знания с периферии социологической теории в самый ее центр. Мы можем заверить читателя, что у нас нет особой заинтересованйости в ярлыке "соци­ология знания". Скорее, мы пришли к социоло­гии знания благодаря нашему пониманию социо­логической теории, руководствуясь при этом своим методом в новом определении ее проблем и задач. Лучше всего можно описать путь, по ко­торому мы продвигались, сославшись на два наи­более важных, наиболее известных и наиболее влиятельных "порядка продвижения" для социо­логии.

Один сформулирован Дюркгеймом в "Прави­лах социологического метода", другой - Вебером в "Хозяйстве и Обществе'". Дюркгейм говорит нам: "Первое и наиболее фундаментальное прави­ло гласит: рассматривайте социальные факты как вещи"'¹'¹. А Вебер отмечает: "И для социоло­гии в ее нынешнем смысле, и для истории объект познания - это совокупность субъективных значе­ний дейстия"²⁸. Эти два положения не противоре­чат друг другу. Общество, действительно, облада­ет объективной фактичностью.

И общество, по сути дела, создается благодаря деятельности индивидов, имеющих субъективные значения, что, кстати, знал Дюркгейм, подобно тому, как Вебер знал о том, что общество представляет со­бой объективную фактичность. Именно двойст­венный характер общества в терминах объектив­ной фактичности и субъективных значений прида­ет ей характер "реальности sui generis", если ис­пользовать другой ключевой термин Дюркгейма. Тогда главный для социологической теории во­прос может быть поставлен следующим образом: каким' образом субъективные значения стано­вятся объективной фактичностью? Или, в терми­нах указанных выше теоретических позиций, -как возможно создание мира вещей (choses) в че­ловеческой деятельности (Handein). Иначе говоря, для правильного понимания "реальности sui gener­is" общества требуется исследование того, как эта реальность конструируется. Мы считаем, что та­кое исследование и представляет собой задачу со­циологии знания.