1 Morellet, Refutation de l'ouvrage qui a pour titre «Dialogues sur le Commerce des Bleds» 1770.

Хотя стоимость риска от огня, от потерь в море или от каперства и не может быть вычислена очень точно, однако она допускает такую приблизительную оценку, которая позволяет сводить риск до некоторой степени к твердым правилам и методам. Поэтому страховое предприятие" может вестись акционерной компанией без исключительных привилегий. Ни Лондонская страховая, ни Королевская биржевая страховая компании не имеют таких привилегий.

Когда судоходный канал сооружен, управление им совсем просто и легко и подчиняется точным правилам и методам. Даже сооружение его таково, что может быть сдано подрядчику с расплатой поверстно или по количеству шлюзов. То же самое, что о канале, можно сказать и о водопроводе, снабжающем водой большой город. Поэтому такие предприя­тия могут вестись, а часто на самом деле ведутся очень успешно под управлением акционерных компаний без исключительных привилегий.

Однако учреждение акционерной компании для какого-либо пред­приятия только потому, что она может оказаться способной вести это предприятие успешно, или изъятие отдельной группы купцов от дей­ствия обычных законов, которые распространяются на всех их соседей, только потому, что при таком изъятии они могут преуспевать, ко­нечно, не является основательным. Для того чтобы такое учреждение было вполне целесообразно, наряду с возможностью точных правил и методов налицо должны быть еще два других обстоятельства: во-первых, должно быть совершенно очевидно, что это предприятие приносит боль­шую и более общую пользу, чем большая часть обыкновенных предприя­тий; во-вторых, что оно требует большего капитала, чем тот, какой мо­жет быть без труда собран частным товариществом. Если умеренный капитал достаточен, большая полезность предприятия не может служить достаточным основанием для учреждения акционерной компании, по­тому что в таком случае спрос на то, что она должна производить, мо­жет быть незамедлительно и легко удовлетворен отдельными предприни­мателями. Во всех четырех отмеченных выше видах предприятия налицо имеются оба эти условия.

Большая и общая польза банковских предприятий, когда они бла­горазумно управляются, была обстоятельно выяснена во второй книге этого исследования. Но государственный банк, который поддерживает го­сударственный кредит и в отдельных случаях авансирует правительству весь его доход от налогов, иногда достигающий, может быть, многих мил­лионов, за год или два до того, как налог будет собран, требует капитала большего, чем тот, какой может быть легко собран какой-либо частной компанией.

Страховые предприятия обеспечивают значительную устойчивость состояния отдельных лиц; распределяя между многими людьми те убытки, которые разорили бы отдельное лицо, они облегчают их для всего общества. Однако для того, чтобы дать эту устойчивость, страхо­ватели должны обладать очень большим капиталом. Говорят, что перед учреждением двух акционерных страховых компаний в Лондоне гене­ральному прокурору был представлен список 150 частных страхователей, обанкротившихся в течение пяти лет.

То, что судоходные каналы и сооружения, необходимые иногда для снабжения больших городов водой, очень полезны для общества и в то же время часто требуют больших расходов, чем это соответствует сред­ствам частных лиц, достаточно ясно.

За исключением четырех видов предприятий, о которых выше упо­миналось, я не мог представить себе какого-либо другого, где налицо имелись бы условия, требующиеся для того, чтобы было целесообразно учреждение акционерной компании. Английская медная компания в Лон­доне, компания для выплавки свинца, компания для шлифовки зеркал не имеют целью какой-либо большой или особенной пользы, которую они бы преследовали; не требуется также, по-видимому, для выполнения их целей затрат, непосильных для состояния многих частных лиц. Мне неиз­вестно, возможно ли свести дело, какое ведут эти акционерные компании, к таким точным правилам и методам, которые делают его пригодным для акционерных компаний, или имеют ли они основание хвалиться чрезвычайными прибылями. Горнопромышленная торговая компания давно уже обанкротилась. Акции Британской полотняной компании в Эдинбурге продаются в настоящее время много ниже своей нарицатель­ной стоимости, хотя и выше, чем несколько лет тому назад. Акционерные компании, учрежденные с патриотической целью поддержания некоторых отдельных видов мануфактурной промышленности, кроме принесения себе вреда и уменьшения капитала всего общества, вряд ли приносят больше пользы, чем вреда. Несмотря на самые честные намерения, неиз­бежное пристрастие директоров к отдельным отраслям промышленности, в которые разные предприниматели завлекают их и обманывают, задер­живает фактически развитие остальной промышленности и неизбежно более или менее нарушает то естественное соотношение, какое в против­ном случае установилось бы между правильно ведущейся промышлен­ностью и прибылями и какое для общей промышленности страны яв­ляется большим и самым действительным поощрением.

С т а т ь я II. О РАСХОДАХ НА УЧРЕЖДЕНИЯ ДЛЯ ОБРАЗОВАНИЯ

ЮНОШЕСТВА

Учреждения для образования юношества точно так же могут при­носить доход, достаточный для покрытия расходов по их содержанию. Плата, или гонорар, который студент уплачивает учителю, естественно, составляет доход этого рода.

Даже в тех случаях, когда вознаграждение учителя получается не из этого естественного источника, все же не представляется необходимым, чтобы оно оплачивалось за счет общих государственных доходов, собира­ние и расходование которых в большинстве стран предоставлено испол­нительной власти. Действительно, в большей части Европы содержание школ и университетов или совсем не ложится бременем на эти общие доходы государства, или ложится очень небольшим бременем. Они по­всюду содержатся главным образом за счет каких-нибудь местных или провинциальных доходов, за счет ренты с какого-либо земельного владе­ния или процентов с капитала, предоставленного специально для этой цели иногда самим государем, иногда каким-нибудь частным жертвова­телем и порученного управлению особых доверенных людей.

Содействовали ли в общем эти общественные пожертвования дости­жению той цели, ради которой они делались? Содействовали ли они поощ­рению старательности и улучшению способностей преподавателей? Направляли ли они обучение в сторону целей, более полезных как для отдельного лица, так и для всего общества, чем те, какие оно, есте­ственно, преследовало бы, будучи предоставлено самому себе? Не пред­ставляется очень трудным дать более или менее точный ответ на каждый из этих вопросов.

В любой профессии старательность большинства тех, кто занимается ею, всегда соответствует необходимости для них проявлять ее. Эта необ­ходимость сильнее всего ощущается теми, для которых вознаграждение их профессии составляет единственный источник, из которого они рассчитывают приобрести себе состояние или даже свой обычный доход и средства к существованию. Для того чтобы приобрести это состояние или даже только получать эти средства к существованию, они должны на протяжении года выполнить определенное количество работы установ­ленной стоимости; и там, где конкуренция свободна, соперничество конкурентов, которые все стараются вытеснить друг друга, вынуждает каждого стараться выполнять свою работу с известной степенью точ­ности. Величина благ, которые могут л быть получены при успехе в некоторых профессиях, может, несомненно, возбуждать иногда усилия немногих людей, отличающихся чрезвычайным честолюбием и характе­ром. Однако большие блага, очевидно, отнюдь не необходимы для того, чтобы вызывать величайшие усилия. Соперничество и борьба делают пер­венство и превосходство даже в маловажных профессиях целью честолю­бия и часто вызывают величайшие усилия. Напротив того, одни большие блага при отсутствии необходимости добиваться их редко бывали доста­точны для того, чтобы вызвать сколько-нибудь значительные усилия. В Англии успех в профессии юриста ведет к очень заманчивым для често­любия благам, и, однако, как мало людей, рожденных в богатых семьях, выделились здесь в этой профессии!

Капиталы школ и университетов неизбежно более или менее умень­шили необходимость прилежания для преподавателей. Их средства к существованию, поскольку их источником является их жалованье, полу­чаются, очевидно, из фонда, совершенно независимого от их успеха и ре­путации в их специальной профессии.

В некоторых университетах жалованье составляет только часть, и притом часто только небольшую часть, вознаграждения преподавателя, большая его часть получается от гонорара или платы, вносимой его слу­шателями. Необходимость усердия, хотя всегда более или менее умень­шенная, в данном случае не совсем устранена. Репутация в своей профес­сии имеет для преподавателя еще некоторое значение, он еще зависит 01 симпатий, благодарности и благоприятных отзывов тех, кто слушал его лекции; и такое благоприятное отношение к себе он приобретет ско­рее всего только в том случае, если заслужит его, т. е. если проявит спо­собности и старательность при выполнении всех своих обязанностей.

"В других университетах преподавателям запрещено получать от₍ слу­шателей какой-либо гонорар или плату и их жалованье составляет весь заработок, который они получают от своей должности. В данном случае интересы преподавателя поставлены в самую непосредственную и прямую противоположность его обязанностям. В интересах каждого человека жить так спокойно, как это только возможно, и если его заработок оста­нется неизменным, будет ли он или не будет выполнять некоторые очень обременительные обязанности, то, конечно, в его интересах, по крайней мере как последние обычно понимаются, или совсем пренебрегать ими, или, если он подчинен некоторой власти, которая не потерпит этого с его стороны, выполнять их так небрежно и неаккуратно, как только это до­пустит указанная власть. Если он по природе деятелен и трудолюбив, в его интересе проявить эту активность таким образом, чтобы извлекать из этого некоторую выгоду, но не расходовать ее на выполнение своих обязанностей, которое не принесет ему ни малейшей выгоды.

Если власть, которой он подчинен, олицетворяется в корпорации — в колледже или университете, членом которой он состоит сам и большая часть других членов которой состоит из таких же преподавателей, как п он, или будущих преподавателей, то они скорее всего будут действо­вать согласно, будут все'очень снисходительны друг к другу, причем каж­дый согласится, чтобы его сосед пренебрегал своими обязанностями при условии, чтобы ему самому также позволяли пренебрегать ими. В Окс­фордском университете большинство профессоров в течение уже многих лет совсем отказалось даже от видимости преподавания.

Если власть, которой преподаватель подчинен, принадлежит не столько корпорации, членом которой он является, а каким-либо другим посторонним лицам, например епископу диоцеза, губернатору провинции или, может быть, одному из министров государства, в таких случаях мало вероятно, чтобы ему вообще было позволено пренебрегать своими обязан­ностями. Но такое начальство может самое большее заставить его посвя­щать своим ученикам определенное число часов, т. е. читать им опре­деленное число лекций в неделю или в год. Содержание и характер этих лекций по-прежнему будут зависеть от старательности преподавателя, а эта старательность тоже, вероятно, будет соответствовать побуждениям, которые могут у него быть для проявления ее. Помимо того, подобного рода посторонняя власть легко может осуществляться невежественно и произвольно. По своей природе она произвольна и безапелляционна, и лица, осуществляющие ее, не присутствуя сами на лекциях преподава­теля и не понимая, может быть, наук, которые он должен преподавать, редко способны осуществлять эту власть с надлежащим пониманием. Нередко высокомерие, обусловленное их положением, делает их индиф­ферентными к отправлению обязанностей, и они проявляют большую склонность делать преподавателю выговоры или легкомысленно и без всякой основательной причины отрешать его от должности. Лицо, подчи­ненное такой власти, неизбежно принижается этим и вместо того, чтобы быть одним из наиболее уважаемых лиц в обществе, становится одним из наиболее жалких, презираемых. Только при помощи могущественного покровительства оно может оградить себя от плохого обращения, кото­рому оно в любой момент может подвергнуться; а такое покровительство оно скорее всего приобретет не благодаря своим способностям или стара­тельности, проявляемой им в сфере своей специальности, а посредством угодливости перед желаниями выше стоящих и постоянной готовности жертвовать правами, интересами и достоинством корпорации, членом ко­торой оно состоит. Все, кому приходилось более или менее продолжитель­ное время наблюдать управление каким-нибудь французским универси­тетом, должны были иметь случай заметить последствия, к каким, есте­ственно, ведет произвольная и посторонняя власть подобного рода.

Все, что принуждает определенное количество студентов посещать какой-либо колледж или университет, независимо от достоинств или репутации преподавателей, в большей или меньшей степени ведет к уменьшению необходимости таких достоинств и репутации.

Права, даваемые ученой степенью в области искусства, юриспруден­ции, естественных наук и богословия, если она может быть получена только после пребывания в продолжение определенного числа лет в известных университетах, неизбежно заставляют определенное количе­ство студентов поступать в эти университеты независимо от достоинств и репутации преподавателей. Особые права бакалавров представляют собой своего рода уставы об ученичестве, которые столь же содейство­вали улучшению образования, как последние содействовали улучшению ремесел и мануфактур.

Благотворительные фонды для содержания кафедр, стипендии для учащихся и т. п. неизбежно привлекают известное количество студентов в определенные колледжи независимо от достоинств этих последних. Если бы студентам, пользующимся этими благотворительными фондами, была предоставлена свобода выбирать колледж по своему вкусу, то она, возможно, могла бы вести к возбуждению некоторого соревнования между различными колледжами. Напротив, правило, воспрещающее даже независимым членам колледжа покидать его и переходить в другой, не испросив и не получив предварительно разрешения у колледжа, который они намереваются оставить, много содействует уничтожению та­кого соревнования.

Если в каждом колледже учитель или преподаватель, который дол­жен обучать каждого студента всем искусствам и наукам, не выбирается добровольно самим студентом, а назначается главою колледжа; если в случае его небрежного отношения к делу, неспособности и плохого поведения студенту не будет разрешено переменить его на другого, не испросив предварительно и не получив на это разрешения, то такое пра­вило будет вести не только к уничтожению всякого соревнования между преподавателями одного и того же колледжа, но и к уменьшению необ­ходимости для них проявлять усердие и внимание по отношению к своим ученикам. Такие преподаватели, хотя и очень хорошо оплачиваемые своими студентами, могут оказаться столь же расположенными прене­брегать ими, как и те, которые совсем не получа'ют от них платы или не имеют другого вознаграждения, кроме своего жалованья.

Если преподаватель человек не глупый, для него должно быть не­приятно сознание, что, преподавая своим студентам, он говорит или чи­тает пустяки или нечто такое, что очень мало отличается от пустяков. Точно так же ему должно быть неприятно замечать, что большая часть студентов не посещает его лекций или, может быть, присутствует на них, достаточно ясно обнаруживая свое пренебрежение, презрение и насмешку. Поэтому, если он обязан прочесть определенное число лекций, одни эти мотивы, помимо всяких других соображений, могут побудить его дать себе труд читать сколько-нибудь сносные лекции. Впрочем, мо­гут быть пущены в ход различные средства, освобождающие от необхо­димости проявлять такую старательность. Вместо того чтобы самостоя­тельно излагать своим ученикам науку, которую он хочет преподавать им, преподаватель может читать им какую-нибудь книгу на эту тему; а если она написана на иностранном и мертвом языке, то, переводя ее на их родной язык или, что причинит ему еще менее беспокойства, заставляя их переводить ее и время от времени вставляя замечание от себя, он может обольщать себя мыслью, что читает лекцию. Малейшая степень знания и усердия позволит ему делать это, не навлекая на себя насмешки или презрения и не говоря ничего такого, что было бы действи­тельно глупо, нелепо или смешно. В то же самое время дисциплина кол­леджа может позволить ему принудить всех своих учеников к са­мому аккуратному посещению его постыдных лекций и к сохране­нию самого приличного и почтительного поведения во время их чтения.

Дисциплина в колледжах и университетах, по общему правилу, уста­новлена не ради блага студентов, а в интересах или, правильнее выра­жаясь, для удобства преподавателей. Ее цель во всех случаях — это под­держать авторитет учителя и, независимо от того, пренебрегает ли он своими обязанностями или выполняет их, принудить студентов во всех случаях относиться к нему так, как если бы он выполнял их с вели­чайшей старательностью и талантом. Дисциплина как будто предпола­гает мудрость и добродетель у одних и величайшую слабость и неразумие у других. Везде, где учителя действительно выполняют свои обязанно­сти, не бывает примеров, я уверен, чтобы большинство студентов пре­небрегало своими обязанностями. Не требуется совсем никакой дисци­плины для принуждения посещать лекции, которые действительно за­служивают этого, потому что хорошо известно, где такого рода лекции читаются. Принуждение и дисциплина могут быть, без сомнения, до из­вестной степени необходимы для того, чтобы заставить детей или совсем маленьких мальчиков не пренебрегать теми предметами обучения, усвое-

ние которых признается необходимым для них в этот ранний период жизни; но по достижении 12- или 13-летнего возраста, если только учи­тель выполняет свои обязанности, принуждение или дисциплина вряд ли могут оказаться необходимыми для прохождения той или иной части образования. Таково великодушие и благородство большей части моло­дых людей, что, отнюдь не будучи склонны игнорировать или презирать наставления своего учителя, если только он обнаруживает хотя сколько-нибудь серьезное стремление быть полезным им, они обычно склонны прощать значительные упущения при исполнении им своих обязанностей п иногда даже скрывать от публики грубое пренебрежение ими.

Следует отметить, что наилучшие результаты получаются, по общему правилу, в тех отраслях обучения, для которых не существует обще­ственных школ. Если молодой человек посещает.фехтовальную или танце­вальную школу, он, правда, не всегда научится очень хорошо фехтовать или танцевать, но редко он не научится вообще фехтованию или танцам. Хорошие результаты школ верховой езды обычно не столь заметны. Рас­ходы на содержание школы верховой езды так велики, что в большинстве мест они являются учреждениями общественными. Три наиболее важные части общего образования — чтение, письмо и счет — все еще принято больше усваивать в частных школах, а не в общественных, и очень редко бывает, чтобы кто-либо не сумел усвоить их в той степени, в какой это необходимо.

В Англии общественные школы находятся в гораздо меньшем упадке, чем университеты. В школах юношество обучается или по край­ней мере может обучаться греческому и латинскому языкам, т. е. всему, чему учителя согласно их заявлениям учат или чему они должны со­гласно ожиданиям учить. В университетах же молодежь не обучается и не всегда находит надлежащие средства обучаться, тем наукам, обучение которым составляет обязанность зтих корпораций. Вознаграждение школьного учителя в большинстве случаев зависит главным образом, а в некоторых случаях почти целиком, от платы, вносимой его учениками. Школы не обладают исключительными привилегиями. Для получения степени нет необходимости, чтобы данное лицо представило удостовере­ние о том, что училось определенное число лет в общественной школе. Если после экзамена оно оказывается знающим все то, что преподается в школе, его не спрашивают, где он учился.

Те отрасли знания, которые обычно преподаются в университетах, преподаются, можно сказать, не очень хорошо. Но если бы не было таких учреждений, то зтим предметам обычно совсем не обучались бы, и как отдельные лица, так и общество в целом очень сильно чувствовало бы отсутствие зтих важных отраслей образования.

Современные университеты Европы в своем большинстве были первоначально духовными корпорациями, учрежденными для образова­ния священников. Они основывались властью папы и настолько нахо­дились под его непосредственным покровительством, что их члены, без­различно— профессора или студенты, пользовались тем, что в ту зпоху называлось привилегией духовенства, т. е. были изъяты из гражданской юрисдикции тех стран, где находились их университеты, и были под­судны только церковным трибуналам. В большинстве этих университетов преподавалось то, что соответствовало цели их учреждения, — теология или предметы, служившие только подготовкой к теологии.

Когда христианство было впервые признано государственной рели­гией, испорченный латинский язык сделался общим языком всех западных областей Европы. В соответствии с этим церковная служба велась на этом испорченном латинском языке и на него же была переведена

Библия, читавшаяся в церквах, т. е. на общеупотребительный язык страны. После нашествия варварских народов, разрушивших Римскую империю, латинский язык постепенно вышел из употребления во всех странах Европы. Но благоволение народа, естественно, сохраняет уста­новившиеся религиозные формы и церемонии долгое время после того, как исчезают обстоятельства, впервые вызвавшие их к жизни и делав­шие их разумными. Поэтому, хотя масса народа нигде уже не понимала латинского языка, вся церковная служба по-прежнему отправлялась на этом языке. Таким образом, в Европе, как и в древнем Египте, появи­лись два языка: язык священников и язык народа. Но представлялось необходимым, чтобы священники хотя немного понимали тот священный и ученый язык, на котором они должны были отправлять церковную службу; поэтому изучение латинского языка с самого начала составляло существенную часть университетского обучения.

Не так обстояло дело с языком греческим или европейским. Непогре­шимые декреты церкви провозгласили латинский перевод Библии, обычно называемый латинской Вульгатой, продиктованным божественным вдох­новением и потому равным по авторитету с греческим и европейским оригиналами. Поскольку в силу этого знание обоих языков не было абсолютно необходимо для церковника, изучение их долгое время не со­ставляло обязательной части обычного курса университетского образо­вания. Как меня уверяют, в Испании есть такие университеты, где изу­чение греческого языка никогда не входило в этот курс. Первые рефор­маторы нашли греческий текст нового завета и даже еврейский текст древнего завета более благоприятным для их взглядов, чем перевод Вульгаты, который, как это естественно можно было предположить, был постепенно приспособлен для подтверждения доктрин католической церкви. Они поэтому занялись разоблачением многочисленных ошибок этого перевода, который римско-католическое духовенство ввиду этого было поставлено в необходимость защищать или комментировать. Но это не могло быть надлежащим образом выполнено без некоторого знаком­ства с оригинальными языками, изучение которых было поэтому введено постепенно в большей части университетов, как в принявших учение ре­формации, так и в отвергавших его. Греческий язык входил во все об­ласти того классического образования, которое, хотя оно сперва культи­вировалось главным образом католиками и итальянцами, вошло в моду как раз около того времени, когда стали распространяться идеи рефор­мации. Поэтому в большинстве университетов этот язык изучался до философии и сейчас же после того, как студент приобретал некоторые познания в латинском языке. Поскольку еврейский язык не стоит ни в какой связи с классическим образованием и, за исключением священного писания, на нем не написано ни одной книги, заслуживающей какого-либо внимания, постольку изучение его обычно начинается только после курса философии, когда студент уже приступил к изучению теологии. Первоначально зачатки греческого и латинского языков преподавались в университетах, а в некоторых из них это практикуется и по сию пору. В других предполагается, что студент приобрел уже предварительно хотя бы самые первые познания в одном или в обоих этих языках, изу­чение которых продолжает составлять повсюду весьма существенную часть университетского образования.

Древняя греческая философия подразделялась на три большие от­дела: физика, или натуральная философия, этика, или моральная фи­лософия, и логика. Такое общее подразделение представляется вполне соответствующим самой природе вещей.

Великие явления природы, движение небесных тел. затмения, ко­меты, гром, молния и другие необычные метеорологические явления; ро­ждение, жизнь, рост и разложение растений и животных — все это такие предметы, которые, поскольку они неизбежно вызывают удивление, есте­ственно, возбуждают любопытство и желание человечества дознаться их причин. Сперва суеверие пыталось удовлетворить это любопытство, объ­ясняя все удивительные явления непосредственной деятельностью богов. Затем философия пыталась объяснить их более простыми причинами или такими, которые лучше известны человечеству, чем действия богов. Так как эти великие явления представляют собой первые объекты человече­ского любопытства, то и наука, старавшаяся объяснить их, естественно, должна была явиться первой отраслью философии, которая разрабаты­валась. И, действительно, первые философы, о которых история сохра­нила какие-либо сведения, были натурфилософами.

Во все эпохи и во всех странах мира люди должны были обращать внимание на характеры, стремления и действия друг друга: им приходи­лось устанавливать и одобрять с общего согласия многочисленные важ­ные правила и обычаи человеческого поведения. Как только распростра­нилось умение писать, мудрые люди или люди, воображавшие себя таковыми, естественно, пытались увеличить количество таких установлен­ных и почитаемых правил и высказать свое собственное понимание того, что является надлежащим или ненадлежащим поведением, прибегая иногда к более искусственной форме иносказаний, подобно басням Эзопа, а иногда к более простой форме изречений, каковы притчи Соломона, стихи Феогниса или Фокилида и некоторые произведения Гезиода. Опи могли, таким образом, продолжать долгое время свое творчество, умно­жая число таких правил благоразумия и нравственности, даже не пытаясь привести их в более или менее отчетливую и упорядоченную систему, не говоря уже об объединении их одним или несколькими общими принци­пами, из которых они все вытекали бы, как следствия вытекают из своих естественных причин. Прелесть систематического расположения различ­ных наблюдений, объединенных немногими общими принципами, впервые заметна в грубых попытках этой древней эпохи создать натуральную фи­лософию. Нечто в том же роде пытались впоследствии создать и в обла­сти морали. Правила поведения в повседневной жизни были сгруппиро­ваны в известном методическом порядке и объединены немногими об­щими принципами, как раньше пытались сгруппировать и объединить явления природы. Наука, ставящая себе задачей исследование и объяс­нение этих объединяющих принципов, и есть то, что, собственно, назы­вают моральной философией.

Различные авторы предлагают различные системы натуральной и моральной философии, но доводы, которые они приводили в обоснование этих систем, далеко не всегда будучи доказательными, часто представ­ляли собой в лучшем случае мало обоснованные предположения, а иногда просто софизмы, основывавшиеся исключительно на неточности и дву­смысленности обиходного языка. Во вое эпохи спекулятивные системы принимались на основе соображений столь неосновательных, что они никогда не могли бы определять суждение здравомыслящих людей в де­лах, связанных с малейшим денежным интересом. Грубая софистика вообще вряд ли когда-либо имела влияние на мнение человечества, за исключением вопросов философии и умозрения, причем в этих областях она часто пользовалась наибольшим влиянием. Сторонники каждой си­стемы натуральной и моральной философии, естественно^ старались разоблачить слабость доводов, приводимых в обоснование систем, про­тивоположных их собственной. Исследуя эти доводы, они необходимо приходили к выяснению различия между доводами, основанными на ве­роятности, и доводами доказательными, между доводами ложными и убе­дительными; из наблюдений, вызванных исследованием этого рода, необ­ходимо развилась логика, или наука об общих принципах правильного и неправильного мышления. Хотя она возникла после физики и этики, она обыкновенно преподавалась — не во всех, правда, но в большей части древних школ философии — до обеих этих наук. Полагали, по-видимому, что студент должен хорошо усвоить различие между правильным и не­правильным мышлением прежде, чем приступить к обсуждению вопро­сов столь большого значения.

Такое старинное подразделение философии на три отдела в боль­шинстве университетов Европы сменилось подразделением ее на пять отделов.

В древней философии все учения, касавшиеся природы человече­ского духа или божества, составляли часть системы физики. В чем бы ни состояла, по предположению их, сущность, они являлись частями вели­кой системы вселенной и притом такими частями, которые проявляли в высшей степени важное действие. Все, что человеческий разум мог за­ключать или предполагать относительно них, составляло как бы две гла­вы, притом, без сомнения, две очень важные главы той науки, которая хотела объяснить происхождение и изменения великой системы вселен­ной. Но в университетах Европы, где философия преподавалась лишь в качестве вспомогательной науки для теологии, было естественно остана­вливаться на этих двух главах дольше, чем на какой-либо другой главе науки. Постепенно они все более и более расширялись и подразделялись на многие второстепенные главы, пока, наконец, учение о духе, о кото­ром так мало может быть известно, не заняло в системе философии столько же места, сколько и учение о телах, о которых так много может быть известно. Учения об этих двух предметах были признаны соста­вляющими две самостоятельные науки. Так называемая метафизика, или учение о духе (пневматика), была противопоставлена физике и разраба­тывалась не только как более возвышенная, но и как более полезная для целей специальной профессии наука. Область знания, открытая для опыта и наблюдения, область знания, в которой тщательное внимание способно приводить к столь многочисленным полезным открытиям, была оставлена почти в полном пренебрежении. Напротив, тщательно разрабатывалась та область, где, помимо весьма немногих простых и почти очевидных истин, самое тщательное исследование не может ничего открыть, кроме мрака и неизвестности, и поэтому способно породить только ненужные тонкости и софизмы.

Когда эти две науки были, таким образом, противопоставлены одна другой, сравнение между ними, естественно, привело к появлению третьей науки, так называемой онтологии, или науки, рассматривавшей качества и свойства, общие предметам двух других наук. Но если бессодержатель­ные тонкости и софизмы составляли главную часть метафизики, или уче­ния о духе, различных школ, то исключительно из них состояла вся эта паутина онтологии, которую точно так же называли иногда метафизикой.

Все то, что вело к счастью и совершенствованию человека, рассмат­риваемого не только как отделвная личность, но и членом семьи, го­сударства или великого целого — человечества, составляло предмет исследования древней моральной философии. В этой философии обязанно­сти человека признавались средствами для счастья и улучшения челове­ческой жизни. Когда же моральная философия и натурфилософия стали преподаваться как науки, подсобные для теологии, на обязанности чело­века стали смотреть главным образом как на средство для счастья в бу­дущей жизни. В древней философии совершенная добродетель изобража­лась необходимо приносящей человеку, обладающему ею, совершенное счастье в этой жизни. В современной философии она часто изображалась как нечто по общему правилу или почти всегда несовместимое с какой бы то ни было степенью счастья в этой жизни; небесного блаженства со­гласно ей можно было достичь только путем покаяния и умерщвления плоти, смирения и суровой жизни монаха, а не свободным, великодуш­ным и благородным поведением человека. Казуистика и аскетическая мо­раль составляли в большинстве случаев главное содержание школьной моральной философии. Наиболее важная из всех отраслей философии ока­залась, таким образом, больше всего извращенной.

Ввиду изложенного обычный порядок философского обучения в боль­шинстве европейских университетов был таков: в первую очередь препо­давалась логика; на втором месте стояла онтология; третье место зани­мала пневматологая, включая сюда учение о природе человеческой души и божества; на четвертом месте следовала извращенная система моральной философии, которая признавалась непосредственно связанной с теориями пневматологии, с бессмертием человеческой души и наградами и наказаниями со стороны божественной справедливости, каких следовало ожидать в-будущей жизни; краткая и поверхностная система физики обычно заключала курс обучения.

Все изменения, какие европейские университеты ввели, таким об­разом, в древний курс философии, имели в виду образование духовен­ства и превращение этого курса в более подходящее введение к изучению теологии. Но добавочное количество тонкостей и софистики, казуистики и аскетической морали, введенное в него этими изменениями, безусловно не сделало его более пригодным ни для воспитания светских людей, ни для развития умственных способностей или улучшения характера.

Этот курс философии и теперь еще преподается в большей части университетов Европы, преподается с большим или меньшим усердием в зависимости от того, насколько устройство каждого отдельного универси­тета делает это усердие более или менее необходимым для преподавате^ лей. В некоторых из наиболее богатых и лучше всего снабженных сред­ствами университетах учителя ограничиваются преподаванием немногих, не связанных между собою отрывков и кусков этого извращенного курса, причем даже их они обычно преподают очень небрежно и поверхностно.

Успехи, сделанные в современную эпоху в различных областях фи­лософии, в большей своей части были сделаны не в университетах, хотя, без сомнения, некоторые из них были достигнуты в последних. Большин­ство университетов даже не очень спешило воспринять эти достижения после того, как они были сделаны, а некоторые из этих ученых обществ предпочитали оставаться в течение долгого времени святилищем, где отвергнутые системы и устарелые предрассудки находили убежище и за­щиту после того, как они были изгнаны из всех уголков мира. По общему правилу, наиболее богатые и лучше всего снабженные университеты про­являли наибольшую медлительность в принятии этих достижений и больше всего сопротивлялись сколько-нибудь значительным изменениям в установленном плане обучения. Эти нововведения находили более легкий доступ в некоторые из более бедных университетов, где препо­даватели, самое существование которых зависело главным образом от их репутации, были вынуждены больше считаться с новыми течениями мысли.

Но, хотя общественные школы и университеты Европы первона­чально устраивались только для образования определенной профессии духовенства и хотя они не всегда достаточно усердно обучали своих учеников даже тем наукам, которые считались необходимыми для этой профессии, они все же постепенно взяли на себя образование почти всех других людей, в частности почти всего дворянства и состоятельных лиц. Это, по-видимому, лучший способ затратить с пользой продолжительный промежуток между детством и тем периодом жизни, когда человек серь­езно приступает к практической деятельности, к той работе, какой ему придется заниматься до конца своих дней. Однако большая часть того, чему обучают в школах и университетах, не является наиболее подхо­дящей подготовкой к этой деятельности.

В Англии с каждым днем все более входит в обычай посылать мо­лодых людей путешествовать за границу сейчас же после окончания школы, не определяя их ни в какой университет. Как утверждают, наша молодежь обычно возвращается домой, много приобретя в своих путеше­ствиях. Молодой человек, уезжающий за границу 17 или 18 лет и возвра­щающийся домой 21 года, возвращается старше на три или четыре года по сравнению с тем, каким уезжал за границу, в этом возрасте очень труд­но но развиться и не приобрести значительных знаний за три или че­тыре года. За время своих путешествий он обыкновенно приобретает не­которые познания в одном или двух иностранных языках — познания, впрочем, редко достаточные для того, чтобы он мог, как следует, гово­рить или писать на них. Во всех остальных отношениях он обыкновенно возвращается более тщеславным, более безнравственным и более неспо­собным к какому бы то ни было занятию или делу, чем это могло бы быть, если бы он оставался дома. Благодаря странствованиям в столь юном возрасте и бесплодной затрате самых драгоценных лет жизни на самый легкомысленный разгул, вдали от надзора и контроля родителей и род­ственников, все полезные привычки, какие могли в некоторой степени воспитать в нем прежние годы обучения, вместо того чтобы упрочиться, почти неизбежно утратили над ним силу пли совсем исчезли. Только дур­ная репутация, до которой университеты позволили себе докатиться, могла сделать распространенным столь нелепый обычай, как путешествия в этот ранний период жизни. Отправляя своего сына за границу, отец избавляет себя, по крайней мере на некоторое время, от неприятности видеть своего сына шатающимся без дела, ни к чему не пристроенным и на его глазах идущим к гибели.

Таковы были результаты пекоторых из современных образователь­ных учреждений.

В иные эпохи и у других пародов существовали, по-видимому, дру­гие программы и другие учреждения для образования.

В республиках древней Греции каждый свободный гражданин обу­чался под контролем государственной власти гимнастическим упражне­ниям и музыке. Посредством гимнастических упражнений имелось в виду закалить его тело, развить в нем муя^ество и подготовить его к тяготам и опасностям войны; и так как греческое ополчение согласно всем сооб­щениям было одним из лучших, которые когда-либо существовали, то эта часть их общественного воспитания, надо думать, вполне отвечала цели, для которой она была установлена. Посредством другой его части — му­зыки— имелось в виду, по крайней мере по мнению философов и исто­риков, которые описали нам эти учреждения, гуманизировать ум, смяг­чать характер и располагать его к выполнению всех социальных и нрав­ственных обязанностей общественной жизни.

В древнем Риме упражнения на Марсовом поле служили той же цели, что и гимназии в древней Греции, и, как кажется, служили ей столь же хорошо. Но у римлян не было ничего, что соответствовало бы музыкаль­ному образованию греков. Однако нравственный уровень римлян как в частной, так и в общественной жизни, по-видимому, был не только не ниже, но, в общем, гораздо выше, чем у греков. То что они в частной жизни стояли в этом отношении выше, свидетельствуют нам Полибий¹ и Дионисий Галикарнаоский, два писателя, хорошо знакомые с обоими народами; и весь характер греческой и римской истории свидетель­ствует нам о превосходстве общественных нравов римлян. Спокойный характер и умерепность борющихся партий представляются наиболее важными чертами в общественных нравах свободного народа. Между тем партии в Греции отличались почти всегда насильственными действиями и склонностью к кровопролитию, тогда как до эпохи Гракхов ни одна из римских партий не пролила никогда ни капли крови, а со времен Грак­хов римскую республику можно считать фактически переставшей суще­ствовать. Вопреки, таким образом, весьма почтенному авторитету Пла­тона, Аристотеля и Полибия и вопреки весьма остроумным соображениям, какими Монтескье пытается подкрепить этот авторитет, представляется вероятным, что музыкальное воспитание греков мало отразилось на улуч­шении их нравов, поскольку при отсутствии такого воспитания нравы римлян в общем были выше. Уважение этих древних мудрецов к учре­ждениям своих предков располагало их, вероятно, находить большую по­литическую мудрость в том, что было, быть может, только старинным обычаем, существовавшим без перерыва с самого раннего периода этих обществ до того времени, когда они достигли значительной степени циви­лизации. Музыка и танцы служат большим развлечением почти у всех варварских народов и считаются большим талантом, делающим каждого человека способным развлекать общество. Это наблюдается в наше время у негров на Африканском побережье. То же имело место у древних кель-тон, у древних скандинавов и, как мы можем видеть у Гомера², у древ­них греков в эпоху, предшествовавшую Троянской войне. Когда грече­ские племена сложились в небольшие республики, изучение этих искусств в течение долгого времени, естественно, составляло часть государствен­ного и общего воспитания народа.

Учителя, которые обучали молодых людей музыке или военным уп­ражнениям, по-видимому, не оплачивались и даже не назначались госу­дарством ни в Риме, ни даже в Афинах, той греческой республике, о за­конах и обычаях которой мы лучше всего осведомлены. Государство тре­бовало, чтобы каждый свободный гражданин подготовил себя к защите его во время войны и с этой целью прошел курс военных упражнений, по оно предоставляло ему учиться у тех преподавателей, каких он най­дет, и, как кажется, ничего не давало на эту цель, если не считать предо­ставления общественного поля или места для упражнений, где он мог практиковаться и выполнять последние.