§ 3. Лингво-идеологический анализ форм персонификации и деперсонификации автора текста

 

Русский писатель Глеб Иванович Успенский (1840–1902)

в последние годы жизни страдал душевной болезнью,

сопровождавшейся расстройством речи. Свое собственное имя

 и отчество «Глеб Иванович» он расчленял на два независимых имени,

обозначавших для него два отдельных существа:

Глеб был наделен всеми добродетелями,

 а Иванович стал воплощением всех пороков Успенского.

Р. Якобсон

 

Имея в виду главным образом живую русскую речь,

я принципиально не чувствовал себя обязанным

подбирать литературные примеры.

Л. В. Щерба

 

Заговори, чтоб я тебя увидел.

Сократ

 

Пожалуй, с наибольшей откровенностью ЛИ-парадигма «говорит» сама о себе в тех случаях, когда автор вольно или невольно репрезентирует в тексте фигуру автора, то есть себя самого. Анализ отношения автора к персонификации самого себя дает богатую пищу для умозаключений. Язык, взятый в функции моделирования, предоставляет автору большое количество грамматических вариантов для репрезентации самых разнообразных оттенков видения автором своего места в создаваемой им модели мира.

Наиболее красноречивы случаи, когда грамматические формы саморепрезентации автора неадекватны реальному авторству. Например, партийно-советские руководители, возглавляющие коллективные органы руководства, высказывались о себе в форме множественного числа. Так, Горбачев на первых этапах своего правления говорил о себе: Мы со всей откровенностью говорим... В ЛИ-парадигме таких руководителей действие функционера могло быть обнародовано только как действие коллективного органа, отсюда и происходила подмена Я формами множественности.

Несколько другой уклад сознания чиновника характеризует употребление форм третьего лица и значении Я. Такие чиновники персонифицируют себя посредством называния своей должности, своего места в иерархии. В качестве примера можно вспомнить «киношного» Сталина, начинающего речь словами: Товарищ Сталин считает, что... (Товарищ Сталин здесь следует рассматривать не как имя собственное, а как государственный пост.) Это лингво-идеологема из лингво-идеологической парадигмы, выращенной в условиях абсолютного государства, где действуют не люди, а функции. В такой ЛИ-парадигме человек подавлен функцией. И этот приоритет функции находит грамматическое выражение, которое к тому же создает оттенок отстраненной объективности и мнимой рефлексии.

Склонность употреблять при саморепрезентации формы множественного числа вместо единственного или формы третьего лица вместо первого свидетельствует не только о социоцентристской или тоталитарной ориентации ЛИ-парадигмы, но и о боязни саморепрезентации автора в формах Я.В своей журналистской практике я столкнулся однажды со случаем, когда высокопоставленный чиновник с большим партийным (коммунистическим) прошлым, вычитывая свои ответы на журналистские вопросы, вычеркивал избыточные, на его взгляд, местоимения Я. Отказ от Я диктовался не стилистическими требованиями, а соображениями партийной морали, которая, как известно, не приветствовала «ячество». В результате получались эллиптические фразы вроде поступил в институт..., не собирался баллотироваться в депутаты (Тот самый случай, когда элепсис, отсутствие необходимой грамматической формы, может считаться лингво-идеологемой. Судить о человеке можно не только по тому, что он сказал, но и по тому чего он не сказал.).

Отказ от грамматических форм Я на более глубинном уровне характеризует положение ЛИ-парадигмы между мировоззренческими полюсами «социоцентризм — индивидуализм» или между идеологическими полюсами «социализм — либерализм». Другими словами, указанные формы репрезентации авторского Я отвечают на вопрос, является ли доминирующим в ЛИ-парадигме автора представление о приоритете личности, или представление о приоритете коллектива (мы вместо Я), или представление о приоритете машины (должность + 3-е лицо вместо Я). Метафизическая или даже экзистенциальная ценность отдельной личности или коллектива/аппарата находят свое выражение на лингвистическом уровне.

Анализ форм саморепрезентации применим не только при исследовании речи чиновников. Например, в советской научной традиции принято, что автор пишет о себе мы или автор (т. е. те же формы множественного чис­ла или третьего лица). Некоторые исследователи полагают, что эта традиция свидетельствует об объективистских устремлениях советских ученых. Например, Вяч. Вс. Иванов считает, что стирание форм Я свидетельствует о стремлении русской науки избавиться от субъективизма и психологизма. Другая причина, по мнению Иванова, заключается в том, что в науке важнее сама мысль, чем упоминание ее автора. И наконец, употребление множественного числа в значении Я Вяч. Вс. Иванов оправдывает тем, что научный труд — это собирательный опыт автора и автор должен учитывать труды предшественников (Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. Ассиметрия мозга и знаковых систем. — М., 1978.).

Бесспорно, грамматически искаженная персонификация автора в какой-то мере может быть стилевым показателем в работах позитивистов или структуралистов, отрицающих уместность психологизма в науке. Однако грамматическая маскировка автора может носить в данном случае лишь статус манифеста, искусственно задаваемых стилевых ограничений. А может и не носить. В любом случае, манифестируемый отказ от Я должен привести к подчеркнутой деперсонификации, а не к ложной персонификации в формах множественности или третьего лица. Употребляли, кстати, Я в своих работах и такой структуралист, как Р. Барт, и такой позитивист, как Б. Рассел, и т. д.

Можно предположить, что пресловутый «объективизм» в русской пауке, выраженный в новых формах грамматической деперсонификации авторов, оформился вместе с усилением идеологического диктата в советской науке примерно в тридцатые годы. Система дезавуировала личность ученого. И если крупные ученые (тот же Иванов) иногда позволяют себе употреблять Я (в тех случаях, когда описываются примеры из собственной биографии), то употребление форм Я в работах молодых ученых считается даже неприличным и противоречит якобы академическим традициям (В большинстве работ современных студентов имеет место невообразимая путаница в способах саморепрезентации автора, когда автор считает, мы полагаем, я думаю в разных пропорциях употребляются в рамках одной работы.). Никакие это не академические традиции. Многие классики отечественной лингвистики писали от первого лица (в лингвистике это особенно важно, ведь что бы ни исследовал лингвист, он все равно опирается на свой языковой опыт). Например, блестящие статьи Л. В. Щербы по легкости стиля и участию авторского Я, обеспечивающему эту легкость, не уступают творениям современных западных лингвистов, работающих в эссеистической манере. Обезличивание ученого в науке, его стыдливое укрывательство за автор считает, мы полагаем (кто это мы, если статья подписана одним автором?) — это традиции не академические, а идеологические, самой науке чуждые. Выработался даже лингво-идеологический стереотип, который вполне можно трактовать так, что автор боится брать на себя персональную, точнее, персонализованную ответственность за сделанные им умозаключения и поэтому избегает форм Я. Конечно, это подсознательная, перефлектируемая боязнь, но она, увы, имеет реальные корни в истории советской научной и общественной мысли.

Подобный анализ показывает, что лингво-идеологема, в данном случае лингво-идеологема ложной персонификации автора, может служить показателем социального времени и пространства. Грамматическое обезличивание автора было характерно для советской науки начиная с 1930-х годов. Обратное явление можно наблюдать, например, в речи бюрократических функционеров сегодня. Все чаще, говоря о себе, они употребляют грамматические формы Я так, как это делают нормальные люди (Видимо лингво-идеологема «мы вместо Я» или «должность» вместо Я» в речи чиновников может иметь разные показатели частности. Учитывая эти колебания частности, необходимо признать, что употребление данной лингво-идеологемы чиновников не дает оснований для вынесения ему окончательного приговора, а говорит лишь о том, что в его сознание актуализировалась в данный момент социоцентристская или бюрократическая ЛИ-парадигма.).

С другой стороны, фиктивная персонификация автора в формах множественности, вероятно, свидетельствует и о таких особенностях национального менталитета, которые не могут быть описаны на уровне скоротечных социальных процессов. Возможно, лингво-идеологема «мы вместо Я» отражает глубинные характеристики русского менталитета, стоит в том же ряду, что и представления об общинности русского сознания, врожденном коллективизме, русской соборности и т. п. Мои попытки убедить некоторых коллег-журналистов не употреблять мы в статьях, подписанных одним автором, вызывали у них явный психологический дискомфорт и неприятие. Коллеги оправдывали свое «мы» ссылками на традицию или на говорение от имени всей газеты. Что-то такое мешало им совместить реальное и публичное, выступить публично от своего имени. Интересно, что в обыденной коммуникации таких проблем не возникает, никто не величает себя мы, кроме коронованных особ и душевнобольных (Ортега-и-Гассет пишет: «В античном представлении о мире «я» не играет большой роли. Греки вообще не пользовались этим словом в своих философских сочинениях. Платон предпочитал говорить «мы», надеясь, что единение породит силу». Ортега-и Гассет Х. Две великие метафоры // Теория метафоры. — М., 1990.).

Возможно, из того же ряда следующая деталь; в русском языке не актуализирована синтетическая граммема я победю, в то время как форма мы победим употребляется. Кстати, парадигма спряжения некоторых русских глаголов ущербна или требует аналитических форм как раз в позиции граммемы, отвечающей за выражения действия от первого лица в настоящем и/ или будущем времени. Ср., например глаголы «дудеть», «очутиться» и др.

В принципе, лингво-идеологический анализ может и должен объяснять или хотя бы обнаруживать явления архетипического уровня. Размышления о природе употребления мы в значении Я в русском языке могут также дать богатый материал для теории лингвистической относительности Сепира — Уорфа.

Иногда в речевых моделях могут быть оправданы комбинированные способы авторской персонификации. Например, тот же Э. Сепир в рамках одной статьи высказывался и в формах Я, и в формах мы. В некоторых случаях такая комбинация выдает лектора или оратора, привыкшего апеллировать к аудитории. В самом деле, Сепир, по утверждениям современников, был, во-первых, талантливым лектором, вокруг которого всегда собирались студенты, и, во-вторых, в его манере было развивать мысль в ходе дискуссии с собеседником, отсюда, вероятно, привычка смешивать формы мы и Я.

Однако следует различать форму апелляции к адресату (читателю, слушателю), например попробуем разобраться, и формы ложной персонификации типа нами предложены, напомним. В статье, подписанной одним автором, последние примеры являются лингвистическими сигналами соответствующей лингво-идеологемы.

Способы персонификации автора красноречиво характеризуют его ЛИ-парадигму и в других типах социализированной коммуникации. Употребление журналистом форм мы или Я в газетных текстах выдает индивидуалистские или социоцентристские ориентации журналиста либо издания в целом. Интерес для ЛИ-анализа представляют также случаи альтернативных способов персонификации автора в языке журналистики. Например, в ростов­ском еженедельнике «Город N» в качестве формы персонификации журналистов интенсивно эксплуатируется фигура некоего абстрактного деятеля, маркированного значком «N»: корреспондент N, эксперт N или просто N. В текстах «Города N» культивируется субъектное отношение к действию, действие должно быть персонифицировано, это соответствует идеологии предпринимательства, а предприниматели являются основным потребителем информации «Города N». В то же время субъектом действия в газетном тексте не могло быть авторское Я журналиста, так как, во-первых, журналисты, создававшие «Город N», поначалу не имели социального статуса, достаточного для репрезентации в моделях, убедительных с точки зрения ростовских предпринимателей, а во-вторых, создатели не желали, чтобы газета воспроизводила модный в то время плюрализм авторов в ранках одного издания; авторская позиция в «Городе N» должна была быть относительно унифицирована на базе делового подхода к информации. Так и возникла фигурка подставного деятеля. Причем, как показали специальные исследования ( Использованы данные студенческой научной работы журналистки «Города N» Катерины Гордеевой.), частота употребления фигуры подставного деятеля (эксперта N, корреспондента N) в первые месяцы выхода газеты была гораздо выше, чем в последующие, Этот факт объясняется тем, что со временем журналисты «Города N» нарабатывали собственное имя; подпись того или иного журналиста под статьей становилась достаточно статусной, чтобы не злоупотреблять более мнением пресловутых экспертов N.

В «Городе N» установились также жанровые мотивации способа персонификации автора. Например, в информационных жанрах (заметка, репортаж, корреспонденция), то есть там, где журналист выступает как субъект действия или непосредственный участник описываемого события, употребляется обычно форма корреспондент N. В аналитических жанрах или в тех случаях, когда журналист выступает субъектом мнения, употребляется обычно эксперты N или просто N: no мнению N.

Еще один тип коммуникации, в которой способ саморепрезентации автора речевой модели красноречиво свидетельствует о типе ЛИ-парадигмы — это телефонный разговор, точнее, его начало. Некоторые люди, звоня по телефону, представляются: Это я. Если звонящие не являются хорошо знакомыми людьми и не могут идентифицировать друг друга по голосу, то такой саморепрезентации явно недостаточно для начала содержательной коммуникации. В этом случае более эффективно поступает тот, кто, представляясь, именуется не местоимением Я, а именем или должностью, порой даже в третьем лице: Такой-то слушает. С точки зрения ЛИ-анализа, способ саморепрезентации при начале телефонного разговора (разговора без визуального контакта) свидетельствует о степени языковой социализации личности(«Языковая социализация личности» — термин из работы Ю.Н. Караулова «Русский язык и языковая личнось».). Очевидно, что люди, которые в подобной ситуации (когда узнавание по голосу исключено или затруднено) сразу называют свой статус или имя, более искушены не только в личностно-ориентированной, но и в социально-ориентированной коммуникации. Как правило, это люди, способные без труда публично объективировать свою позицию, — чиновники, политики, журналисты, лекторы и проч. Для людей, привыкших к личностно-ориентированной коммуникации или просто плохо знакомых с телефоном, объективирование себя, оперирование собой как отвлеченной позицией может представляться затруднительным. Умение коротко и эффективно саморепрезентироваться характеризует также и общий коммуникативный опыт человека: человек, вступающий часто в контакт с незнакомыми людьми, должен выработать формы эффективной и адекватной (применительно к различным условиям) саморепрезентации. И наоборот: если человек умело саморепрезентируется, значит, он часто вступает в контакт с незнакомыми людьми.

На основании анализа способов ложной персонификации автора в тексте можно попытаться предложить наиболее общую типологию мотиваций ложной персонификации. Так, употребление форм третьего лица (с указа­нием социального статуса или должности, с называнием себя по имени) в значении Я может трактоваться как:

— показатель тоталитарной или бюрократической этимологии ЛИ-парадигмы;

— показатель достаточного опыта публичных выступлений или выступлений в социально-ориентированной коммуникации;

— показатель игровой ситуации, в которой автор употребляет формы ролевой персонификации;

— показатель мифологизированного сознания, когда автор-деятель не в состоянии выделить себя из метафизической картины мира и, называя себя по имени, говорит о себе как о внешнем агенте (Доместоименный уровень соморепрезентации характерен для детей, только начинающих говорить; они так же говорят о себе в третьем лице.).

Употребление мы в значении Я в наиболее общих случаях может трактоваться как:

— подсознательная боязнь обнародования индивидуального статуса действия, желание упрочить авторский статус за счет псевдоколлективной персонификации;

— привычка к коллективному или псевдоколлективному моделированию (у ораторов, лекторов, разного рода общественных деятелей и т. п.);

— показатель мифологического сознания, при котором автор отождествляет себя с родом, племенем, социумом; в данном случае мы (или другие формы множественности в значении Я} может выступать как фамильное имя.

Конечно, окончательные выводы о мотивах ложной персонификации автора можно делать лишь с учетом конкретных контекстуальных, конситуативных факторов, а также с учетом социального опыта самого исследователя.

Возможно также предположить социально-исторически и генезис форм саморепрезентации автора. Вероятно, па более архаичном этапе развития сознания человек говорил о себе в третьем лице, поскольку считал себя вещью в ряду других вещей. Следующий уровень развития предполагает некоторую избранность человека из мира вещей — коллективную избранность. Человек говорит о себе во множественном числе, выделяя род человеческий из природы, выступая составной частью рода или общины. На этом уровне развивается самосознание человека — коллективное самосознание.

Человеческое Я, грамматически выраженное как Я, олицетворяет следующий этап развития, когда представление о личности как о высшей ценности становится обыденным. На этом уровне интеллектуальный аппарат человека достаточно развит, чтобы общаться с миром «один на один», не растворяясь в нем и не противостоя миру коллективно. Возможен ли следующий этап развития форм самоидентификации человека?

Способы саморепрезентации автора в тексте могут быть также и неместоименными и даже неличными. Иногда в текстах присутствие автора обнаруживается «авторскими следами». Таковыми можно считать, например, в большинстве случаев вводные слова и конструкции со значением субъективной модальности или субъективной организации высказывания в тех текстах, где собственно авторство никак не выражено:

Призывы к «Нюрнбергу-2», иначе говоря, к. суду над КПСС, к разделу ее имущества, разумеется, противоречат действующему законодательству.

Ибо, судя по опыту, подпись под документом может оказаться только тактическим ходом ради выигрыша времени.

Эти фрагменты взяты из «Правды» (апрель, 1991), из передовиц — статей, в которых личность автора никогда не персонифицировалась. Тем не менее вводные слова и конструкции типа разумеется, судя по опыту формально выражают отношение автора к высказыванию. Полученный эффект можно считать бессубъектной субъективной модальностью (формально бессубъектной, так как реальный субъект есть: автор, в тексте не обозначающийся). «Авторский след» сигнализирует о содержании авторской модальности, о безусловном субъективизме при моделировании, что добавляет в текст диалоговые оттенки. В то же время фигура автора формально деперсонифицирована. Рождается некий лингво-идеологический пропагандистский урод: автор не выражен, а субъективная модальность выражена.

Приведенные выше примеры, по всей видимости, свидетельствуют о боязни или нежелании автора обозначать свое авторство при том, что он не может избавиться от формальных признаков авторского участия, от «авторских следов». Автор прибегает не к ложной персонификации, а к деперсоиификации, но полностью замаскироваться ему не удается.

Возможна также полная деперсонификация, когда авторское участие в тексте вообще никак не проявлено. Обезличенные тексты в науке или в социально-ориентированной коммуникации свидетельствуют о нежелании автора обозначать свою авторскую причастность к тексту. Это, в свою очередь, может говорить о том, что автор демонстративно делает акцент на содержании текста, подавляя личностное начало. Вывод о преднамеренности в случае полной деперсонификации автора можно сделать на том основании, что для написания полностью обезличенного текста требуются лингвистические усилия не меньшие, чем для написания любого стилистически выдержанного текста. Следовательно, в полностью обезличенном тексте авторское участие даже более значительно и красноречиво, чем в текстах с ярко выраженной, но сумбурной и смешанной персонификацией автора.