Идентичность традиционного белоруса: этноним и этнический миф

Этноним

Как отмечалось во вводном очерке, об этничности в полном смысле слова можно говорить лишь тогда, когда существует этноним (т.е. этническое самоназвание). Важно, чтоб его разделял весь народ, и чтобы такое самоназвание являлось средством противопоставления Чужим и сопоставлением и Другими: например, мы – белорусы, а не русские и не поляки. Вследствие исторического пути народа, чреватого многими социально-политическими и конфессиональными пертурбациями, о едином этнониме, охватывающего все белорусские территории и все их население, в конце XIX века говорить сложно. В сказках этноним "белорус" не встречается, вместо него используется слово "мужык". Редко используется и слово "тутэйшы". Примечательно упоминание в ряде текстов понятия "белы рускі цар". В силу недостаточности фактов здесь можно лишь предполагать, что термин "белорусский" ассоциировался с официальными структурами (не случайно он относится к царю): возможно, на этом представлении сказалось наличие Белорусской губернии (1796-1801 гг.) и Белорусского генерал-губернаторства (1801-1856 гг.). В этом проявляются ростки представления о "большой родине" (вероятно, это связано с начатками грамотности и интересом к прессе части крестьян).

Итак, как самоназвание устойчиво употребляется слово "мужык". Здесь примечательно указание на крестьянский характер труда и на "отписывание" от общности тех, кто не связан с ним (свидетельство – контакты с "нечистой силой" сельских специалистов; недаром "каваль", "стралец", мельник редко называются "мужыкамi", уж не говоря о горожанах). В связи с этим можно говорить о развитости локального аспекта идентичности (с землей, с деревней, землячеством и т.д.). Однако выявляется и более широкий идентификационный аспект: жители других деревень и регионов тоже называются "мужыкамі", а значит, потенциально понимаются как представителиуже не локально-крестьянской, а надлокальной этнокультурной общности. При этом они видятся менее полноценными, чем представители собственной "грамады". Таким образом, несмотря на несформированность общего этнонима в массах и на фаворитизм в отношении своей группы, единое самоназвание "мужыкi" указывает на то, что в XIX вв. уже сложилось представление не только о группе "Мы", но и возможности распостранения характеристик "Мы-группы" на соседние деревни и даже регионы (сюжет обучения соседей полезным умениям).

Этнический миф

В одном из предыдущих очерков отмечалось, что и древний, и современный мифы базируются на одной структуре. А. Пелипенко называл ее: "рай первозданный – рай потерянный – рай обретенный". Эта структура соответственно реализуется в "мифе о золотом веке", в "мифе о борьбе со злом" и в эсхатологическом мифе (миф о конце истории, о конечной судьбе человека и мироздания, о воскресении праведных и т.д.).

Мифологема "рай первозданный" ассоциируется с образом "золотого века" – времени, когда "жылі людзі бы ў раю: гаравалі, працавалі да й бяды не малі... ў ласцы, у згодзе " [191, с.157]. В это время не было панов (социальный аспект), а Бог "прыхадзіў к людзям бы свой брат" [191, с. 134] (религиозный аспект), и тем самым общее братство понималось и в социальном ключе ("грамада"), и в сакральном плане (прямое общение с Богом, мифы о том, как Бог учил людей и т.д.). Порча золотого века связана с тем, что люди решили, что они "самі, бы богі", и потому Бог ушел на небо [191, с. 137]. В этот период появляются паны, использующие неразумие и эгоизм людей в своих целях [189, с.103], [173, с. 77-80].

Другая причина утраты "золотого века" – увеличение населения и уменьшение участков земли [189, с.173]. Можно сделать вывод, что главными критериями "золотого века" для белорусского крестьянства были: наличие земли и как экономического, и как символического капитала; освященность трудовых практик человека высшими силами; отсутствие угнетения и равенство. В сказках не прослеживается идей о военном и государственном величии общности. Каковы причины этого? Вероятно, в первую очередь, такими причинами являются локальный ("местный") характер культуры вследствие весьма нечастых контактов между представителями разных регионов; бесписьменный характер крестьянской культуры, которым объясняется отсутствие детальных исторических представлений; идея Божественной санкции труда, а не, например, воинского кодекса; требование глубокой преемственности; акцент на повседневност, а не на великих событиях; норма "невыпячивания" личности ("як усе"); религиозная и этническая толерантность.

Мифологема "рай потерянный" связывается с действиями врагов и панов – и в целом с имущественным расслоением, жадностью, эгоцентризмом ("самі бы богі"). В ряде сказок выражена идея, что причина всех бед – попытки радикальных действий даже в благих целях (яркий пример – сказка "Марцыпаны"). Вероятно, из этой установки исходят и крестьянский фатализм ("Яшчэ на раду чалавеку даецца доля. І што ты не рабі, як ты не старайся, а нічога не парадзіш, калі доля ледашчыцца" [190, с. 283]), и принцип косвенного действия, и в целом норма "окольности", а также путь доброй мысли как модель косвенных изменений реальности к лучшему. Таким образом ведут себя прототипы идентичности, т.е. наиболее чтимые народом герои ("Іванка-прастачок", "Іваньчык", "Гуслі", "Сьветы чалавек", "Святы чалавек", "Стары бацька" и мн. др.), подчас принося себя в жертву общему благу ("Сьвіное рыло", "Усё і ў галаве не змесціцца" и др.).

Мифологема "рай обретенный" (понимаемая как достижение национального идеала) в сказках неявна. Образ счастливого (как, впрочем, и несчастливого) будущего не встречается. Причины этого – сам характер традиционного общества, которое зиждется не на стремлении к будущему, а на возобновлении великих, данных Богом "начал"; локальность самохарактеристики, обусловленная "местным" характером культуры ("мужык"); фатализм, препятствующий идее прогресса. В то же время фатализм предполагает и положительное наполнение, выражающееся в жизнестойкости белорусского крестьянства: "Што як ні ліхо жыць на свеце, але пажыву, та моо і будзе лепш" [191, с.186]. Вероятно, именно этот не только негативный, но и позитивный фатализм (как надежда на улучшение участи) – и есть культурно-психологическая причина вошедшего в пословицы и анекдоты долготерпения белоруса. Существенно и то, что в ряде сказок в качестве способа победы добра над злом предстает действие разума: "От як вырасце той ясны, бы сонейка, розум, да пачне свяціць людзям у вочы, то тады ўсе пазнаюць, з чаго ліхо на свеце" [191, с. 137]. Значит, мы имеем дело уже не только со архаической неосознанной повторяемостью действий (мол, так было от века), уже не с латентной ментальностью, а с попытками ее трансформации в осознанную категорию – этническое самосознание.