2 Вариант

И вот шагает он раздольным молодым полем... Поле не­паханое, и на нем только-только проклюнулась первая ост­ренькая травка. Егор шагает широко. Решительно. Упрямо. Так он и по жизни своей шагал, как по этому полю, – реши­тельно и упрямо. Падал, поднимался и опять шел. Шел – как будто в этом одном все исступление, чтобы идти и идти, не останавливаясь, не оглядываясь, как будто так можно уйти от себя самого.

И вдруг за ним – невесть откуда, один за одним – стали появляться люди. Появляются и идут за ним, едва поспе­вают. Это все его дружки, подружки, потертые, помятые, с бессовестным откровением в глазах. Все молчат. Молчит и Егор – шагает. А за ним толпа все прибывает... И долго шли так. Потом Егор вдруг резко остановился и, не оглядываясь, с силой отмахнулся от всех и сказал зло, сквозь зубы:

– Ну, будет уж! Будет!

Оглянулся. Ему навстречу шагает один только Губошлеп. Идет и улыбается. И держит руку в кармане. Егор стиснул крепче зубы и тоже сунул руки в карманы... И Губошлеп про­пал.

...А стоял Егор на дороге и поджидал: не поедет ли авто­бус или какая-нибудь попутная машина – до города.

Одна грузовая показалась вдали.

Работалось и не работалось Любе в тот день... Перемога­лась душой. Призналась нежданно подруге своей, когда от­доились, молоко увезли и они выходили со скотного двора:

– Гляди-ка, Верка, присохла ведь я к мужику-то. – Ска­зала и сама подивилась.

– Ну, надо же! Болит и болит ду­ша – весь день.

– Так а совсем уехал-то? Чего сказал-то?

– Сам, говорит, не знаю.

– Да пошли ты его к черту! Плюнь. Ка-кой! "Сам не знаю". У него жена где-нибудь есть. Что говорит-то?

– Не знаю. Никого, говорит, нету.

– Врет! Любка, не дури: прими опять Кольку, да живите. Все они пьют нынче! Кто не пьет-то? Мой вон позавчера пришел... Ну, паразит!..

И Верка, коротконогая живая ба­бочка, по секрету, негромко рассказала:

– Пришел, кэ-эк я его скалкой огрела! Даже сама напугалась. А утром встал – голова, говорит, болит, ударился где-то. Я ему: пить надо меньше. И Верка мелко-мелко засмеялась.

– И когда успела-то? – удивилась опять Любка своим мыслям.

– А? – не поняла Верка.

– Да когда, говорю, успела-то? Видела-то... всего сутки. Как же так?

Неужели так бывает?

– Он за что сидел-то?

– За кражу... – И Любка беспомощно посмотрела на подругу.

– Шило на мыло, – сказала та. – Пьяницу на вора... Ну и судьбина тебе выпала! Живи одна, Любка. Может, потом путный какой подвернется. А ну-ка да его опять воровать по­тянет? Что тогда?

– Что тогда? Посадют.

– Ну, язви тебя-то! Ты что, полоумная, что ли?

– А я сама не знаю, чего я. Как сдурела. Самой против­но... Вот болит и болит душа, как, скажи, век я его знала. А знала – сутки. Правда, он целый год письма слал...

– Да им там делать-то нечего, они и пишут.

– Но ты бы знала, какие письма!..

– Про любовь?

– Да нет... Все про жизнь. Он, правда, наверно, повидал много, черт стриженый. Так напишет – прямо сердце забо­лит, читаешь. И я уж и не знаю: то ли я его люблю, то ли мне его жалко. А вот болит душа – и все.

(В. Шукшин)