Глава 3. Формы научного познания как единицы логико-методологического анализа

В этой главе будут рассмотрены те формы научного познания, кото­рые могут выступать единицами логико-методологического анализа. Не­которые критерии для выделения подобных единиц были введены нами в конце § 0.4. Важнейшим из них является самостоятельность формы: эти образования должны иметь самостоятельное значение в структуре на­учной деятельности. Иными словами, они могут (в определённом смысле) существовать автономно относительно других концептуальных форм. Например, какая-то научная проблема может длительное время вести соб­ственное существование, не перекрываясь содержанием и результатами тех или иных теорий.

К подобного рода формам, которые будут обсуждаться в этом разделе, относятся:

1. проблема;

2. факт;

3. гипотеза;

4. теория;

5. научно-исследовательская программа.

3.1. Проблема

В обыденной речи понятие «проблема» — синоним понятия «затрудне­ние». В научном употреблении оно приобретает специальный смысл.

Научная проблема — это одна из форм представления научного знания. Можно сказать, что научная проблема является специфической разновид­ностью вопроса; причём вопрос должен принадлежать теоретическому контексту той или иной научной области, т.е. должен быть поставлен самой наукой, осознан концептуально, а не просто задан научному сооб­ществу другими сферами общественной жизни (государственно-политиче­ской, военной, социальной и т.п.). Только в этом случае проблема может иметь статус научной;

Кроме того, вопрос, образующий научную проблему, является таким, Для решения которого не существует разработанного алгоритма. Если Же подобный алгоритм существует, и остаётся только правильно приме­нить его, то обычно говорят не о проблеме, а о задаче.

187

Ещё один необходимый признак проблемы состоит в том, что решение проблемы, в отличие от решения задачи, даёт существенную новизну, т.е. значительный прирост научного знания.

На практике не всегда возможно определить заранее, даст ли реше­ние данной задачи существенную новизну и существует ли для данной ситуации подходящий алгоритм или программа решения. Тогда о степе­ни проблемности подобной задачи судят лишь ретроспективно, т.е. после её разрешения. Так, если оказывается, что трудность, ранее казав­шаяся совершенно непобедимой, на самом деле поддаётся уже извест­ным способам решения, то здесь с преодолением данной трудности лишь совершенствуются методы применения наличного знания, но нет его прироста. В этом случае решение обладает лишь каким-то частным научным значением, и не следует говорить о преодолении собственно проблемы в теоретическом смысле. Если же в ходе_; решения было от­крыто нечто принципиально новое, т.е. получена крупная теоретиче­ская новация, то решённая задача получает статус подлинной научной проблемы.

Итак, можно сформулировать следующее определение научной проб­лемы.

Научная проблема — это суждение (или система суждений), содержа­щее в себе теоретически осознанный вопрос, при этом не существует известного алгоритма его разрешения, а решение этого вопроса имеет (должно иметь) существенную новизну.

Проблема и проблемная ситуация

Не следует также смешивать понятия «проблема» и «проблемная си­туация». Проблема — это определённое состояние научного знания; проб­лема должна быть осознана и поставлена именно теоретически. Что же касается проблемной ситуации, то данное понятие характеризует теку­щие научно-технические и практические потребности. Например, в ме­дико-биологических науках говорят о проблемах профилактики того или, иного заболевания, но в данном случае речь идёт как раз о проблемной ситуации, в которую входит целая совокупность потребностей не только теоретического, но и организационного, социального, повседневно-пси­хологического и прочих планов. Всякая научная проблема окружена соб­ственным научно-практическим контекстом (т.е. проблемной ситуаци­ей), в котором она вызревает. Но обратное неверно: далеко не всякая проблемная ситуация претворяется в осознанную научную проблему.

Формирование проблемной ситуации — сложный процесс, имеющий своими источниками внешние (объективные актуальные потребности общества) и внутренние моменты (потребности самой науки). Внутренний

188

стимул формирования проблемы часто выступает в виде несоответствия эмпирического базиса и теоретических ресурсов:

1. как реакция на открытие каких-то новых явлений, фактов, не укладываю­щихся в готовые концептуальные схемы, что требует активизации теоретического потенциала научной области;

2. как теоретическое опережение, когда теория развивается быстрее, чем появляются подкрепляющие её данные (скажем, данные предсказа­ний), т.е. существует некоторый недостаток фактического материала, который стимулирует эмпирические исследования.

Существуют также сугубо внутритеоретические стимулы¹.

Проблема как научное утверждение

Итак, научная проблема включена в теоретический контекст. Это озна­чает прежде всего то, что репрезентация проблемы осуществляется в опре­делённом научном языке, в особом предпосылочном поле, в некоторой исходной интерпретации. Поэтому грамотно поставить научную проблему может только учёный-профессионал. История науки демонстрирует множество примеров, когда фундаментальные проблемы, поставленные её крупнейшими деятелями, стимулировали творческий поиск и определяли на многие годы вперёд исследовательские горизонты и научные программы. Например, вспомним о знаменитых двадцати трёх проблемах Гильбер­та, сформулированных великим учёным на II Международном математи­ческом конгрессе 1900 г.; в перспективах, обозначенных Д. Гильбертом, был во многом предначертан ход математической мысли XX в.

С логической точки зрения проблема является особым вопроситель­ным высказыванием. Любой вопрос включает в себя некоторое множест­во предпосылок — положений, содержащих определённую информацию о запрашиваемом объекте и задающих условия правильного ответа на данный вопрос. Кроме того, всякий вопрос относится к какому-либо праг­матическому контексту: вопрос ставится в какой-то конкретной ситуа­ции, имеет адресата, при необходимости подлежит процедурам уточне­ния, переформулировки, включения в диалог и т.п. Научная проблема как вопросительное высказывание должна основываться на истинных пред­посылках, т.е. на надёжно установленных фактах и принятых научным сообществом теоретических положениях.

' Внутритеоретические стимулы подвергаются специальному разбору Л. Лауданом в его проблеморешающем подходе; Л. Лаудан придаёт важное значение возникновению специфи­чески концептуальных проблем, решение которых является одной из необходимых состав­ляющих научного прогресса. Мы касаемся этой темы в § 3.5 в связи с обсуждением подхода Лаудана.

189

Поэтому научные проблемы подлежат концептуальной оценке: гово­рят о проблемах действительных и мнимых, а также об адекватных и не-? адекватных формулировках. Например, мнимая проблема (или псевдо­проблема) — это вопрос, который содержит какие-то неприемлемые предпосылки (ложные, вненаучные, недостоверные, отвергнутые ходом науки и т.п.). Неадекватная формулировка — это форма репрезентации проблемы, непригодная по каким-то причинам для дальнейшего развёрты­вания, обсуждения и решения.

Понятие об адекватно сформулированной проблеме

Какими свойствами должна обладать адекватно сформулированная научная проблема? Укажем четыре основных момента.

1. В ней должно быть максимально чётко отграничено известное от неизвестного. Иными словами, поставить проблему — значит определить границы знания и незнания. Для грамотной постановки проблемы всегда необходим определённый уровень научного знания, причём доста­точно серьёзный, включающий в себя как последние достижения в дан­ной научной области, так и знание её истории. Разумеется, чёткое отгра­ничение известного от неизвестного достижимо далеко не сразу; на практике нередко происходит так, что структура проблемы лишь посте­пенно уточняется в ходе самого исследования.

2. При грамотной постановке проблемы должна быть проведена мак­симальная конкретизация. Это означает, что в проблеме должны быть уточнены и выделены какие-то определённое отношение, аспект, структу­ра изучаемого объекта и т.п. настолько конкретно, насколько это возмож­но. В научном познании не существует «проблем вообще», не существует беспредметных вопросов, неопределённых задач. Адекватная постановка вопроса предполагает ясную смысловую направленность, логическую цель. Требование конкретизации связано с тем, что на самом деле относи­тельно любого объекта возможно поставить великое множество разнооб­разных вопросов. Адекватно сформулированный вопрос концентрирует в себе другие, имеющие подчинённое значение, он имеет существенный характер, он теоретически обоснован и акцентирован на принципиальных' моментах данной научной проблемы.

3. Адекватно поставленная проблема должна иметь способность к раз­витию, уточнению, модификациям, т.е. быть открытой концептуальной' структурой; она должна иметь «степени свободы», пространство для вариаций, ведь в процессе работы над проблемой возможны различные вариан­ты её трансформации — от изменения угла зрения на проблему или её переформулировки до такого крайнего случая, когда за первоначальной проблемой обнаруживается совершенно другая, которая как раз и требует решения. Свойство трансформируемости проблемы как бы уравнове-

190

щивает её предыдущее качество: с одной стороны, адекватно сформули­рованная проблема должна быть конкретной и определённой, но, с другой стороны, она не должна функционировать в научном познании как окон­чательная версия или как приказ, который не обсуждают; она должна быть открыта для возможных видоизменений.

4. Проблема должна быть совместима с некоторым исследователь­ским проектом, или, иными словами, она должна быть нацеленной на решение, а не созерцательной. Это требование можно было бы назвать также требованием разрешимости проблемы; однако вопрос о разреши­мости проблемы проясняется только в ходе самой работы над пробле­мой. Поэтому следует, пожалуй, говорить о том условии, что проблема не должна быть явно утопичной: уже на этапе первичного выдвижения проблемы должно быть приблизительно понятно, какая методология потребуется для ее решения, какие понадобятся виды научных исследо­ваний, в чем должен состоять общий замысел будущих научных изыска­ний. Чуть ниже мы подробнее обсудим понятие реальной выполнимости исследовательского проекта.

Этапы постановки проблемы

К ним относятся:

1. предварительная постановка проблемы;

2. анализ проблемы;

3. оценка проблемы;

4. выдвижение проекта.

Этап предварительной постановки проблемы. Уже предваритель­ная постановка проблемы является научной (и, следовательно, творче­ской) деятельностью, начальной стадией научного поиска. Всякая дей­ствительная проблема представляет собой сложную смысловую структуру, объединённую массой логических связей с текущим состоянием научных знаний, с «передним фронтом» науки. Постановка проблемы — это фикса­ция недостаточности знаний в данной проблемной ситуации. Нередко вначале проблема ставится лишь в самой общей форме. Для своего кон­цептуального развития она требует дальнейшей разработки. Этот про­цесс осуществляется как со стороны анализа эмпирического базиса, так и со стороны изучения различных теоретических и межтеоретических связей.

Заметим, что необходимо, разумеется, отличать процесс первичной Постановки проблемы от реконструкции проблемы. Последняя процедура всегда проводится ретроспективно, когда та или иная проблема является Уже решённой и становится, возможным чётче увидеть её действительное содержание, которое могло быть искажено из-за некоторых обстоя-

191

тельств, её смысл и исход. Но нередко случается и так, что в первичную постановку проблемы входят элементы её реконструкции. Это случается, когда оказывается, что прежнее видение проблемы и её решения были неадекватными. Вообще же реконструировать и интерпретировать в со­временном ключе проблемы «минувших дней» весьма полезно для пони­мания положения дел в текущей ситуации. Высокопрофессиональный учёный, как правило, хорошо разбирается в истории своей науки, в дина­мике её проблем.

Итак, уже на стадии предварительного изучения решается ряд важных вопросов. Если проблема связана с необъяснённым эмпирическим мате­риалом, то обсуждают сам этот материал и объяснительный потенциал имеющихся теорий. Прежде всего, изучая данные эмпирических исследо­ваний, учёный оценивает, насколько они достоверны, насколько они конфликтуют с наличными теориями и существует ли возможность приме­нения этих теорий (с какими-то их модификациями) к данному эмпириче­скому базису. Иными словами, учёный решает вопрос: стоит ли сразу от­вергать имеющуюся теорию? Если исследователь приходит к выводу, что теория не предоставляет достаточных условий для приемлемой интерпре­тации фактов, то, как правило, начинаются предварительное выдвижение и оценка возможных гипотез разной степени консервативности. Наконец, когда исследователь остановится на некотором минимуме гипотез, наибо­лее удовлетворительных с его точки зрения и выходящих за рамки налич­ной теории (в предельном же случае речь может идти о констатации от­сутствия каких-либо приемлемых гипотез вообще), диагностируется существование действительной проблемы.

На этой же стадии обсуждаются и другие вопросы. Здесь сразу выдви­гаются некоторые методологические идеи, намечаются возможные под­ходы к решению проблемы, пути её дальнейшего изучения, производится ее предварительная оценка по различным основаниям, т.е. предвосхи­щаются и рассматриваются в эскизном виде различные моменты следую­щих этапов работы.

Таким образом, содержание предварительного этапа — это фиксация проблемы, выдвижение её пробной формулировки и ориентировочное из­ложение последующих этапов работы.

Этап анализа проблемы. Основная задача этого этапа — уточнение проблемы. На предыдущем этапе проблема была определена лишь в пер­вом приближении; теперь же она должна быть сформулирована макси­мально ясно и точно. Этап включает определённые моменты.

Прежде всего, здесь происходит уточнение цели будущего исследова­ния: что именно требуется получить в результате разрешения настоящей трудности, какой ожидается (или нужен) тип решения, ведь часто ре-

192

шение требуется не в полном, а в частном либо в приближенном варианте. Это может быть связано как с практическими нуждами, так и с реальными научно-техническими возможностями. В таком случае, как правило, гово­рит о сужении проблемы, акцентировании, её на отдельных аспектах, переходе к её частным случаям и т.п.

Далее уточняются границы как самой проблемы, так и будущего ис­следования. Ведь всякое научное изыскание должно быть спланировано в определённых рамках (скажем, историческое исследование имеет хро­нологические рамки, географическое — территориальные; в любом ис­следовании существуют и абстрактные рамки, связанные с уточнённым представлением о том, что относится к сути изучаемой проблемы, а что выходит за её пределы). Процедуру установления границ проблемы иногда называют её локализацией.

Производится изучение структуры проблемы. Ведь научная пробле­ма — это утверждение, имеющее сложную природу; она содержит в себе ряд предпосылочных, часто неявных положений, она имеет также различ­ные аспекты, как бы «углы зрения», под которыми её можно рассматри­вать. Поэтому, как правило, в ходе экспликации проблемы осуществляется её трансформация, при которой исходный вопрос реструктурируется, рас­щепляется на некоторое упорядоченное множество подвопросов. Дейст­вительно, научные проблемы, имеющие комплексный характер, нередко представляют собой особые системы логически связанных задач раз­личного уровня доступности, приоритетности, фундаментальности. С по­мощью анализа концептуальной структуры данной проблемы достигается и прояснение общего методологического проекта — устанавливаются последовательность шагов, их смысловая соотнесённость, значимость в масштабах целостной исследовательской стратегии. Процедуру плано­мерного расщепления проблемы и превращения её в систему подвопросов называют иногда её композицией.

Смысл и содержание аналитической работы над научной проблемой ярко изложены в «Правилах для руководства ума» Р. Декарта.. Так, в пра­вилах XII—XIII он даёт представление о «совершенно понятном вопросе», в котором должно чётко излагаться, что именно является искомым в дан­ной проблеме, из чего оно должно быть выведено (т.е. установлен круг условий и предпосылок поиска) и как должна быть Доказана форма зави­симости искомого от исходных посылок. При прояснении вопроса до состояния «совершенно понятного» мы согласно Р. Декарту освобождаем этот вопрос от лишних моментов, сводим его к простейшему, делим на возможно меньшие части, причём неизвестное в структуре вопроса долж­но быть обозначено только через что-то известное¹.

¹ Декарт Р. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1989. С. 126-132. 7 - 1410 Ушаков

Итак, анализ проблемы — сложный, требующий творческих усилий и часто длительный процесс. На этой стадии происходит уточнение цели исследования, границ и структуры исходной проблемы.

Этап оценки проблемы. Необходимость оценки научной проблемы предписана самой институциональной структурой современной науки, ведь проблема формулируется не в изолированном и самодостаточном виде; она в конечном счёте должна быть вписана в программы реально проводимых исследований, которые в свою очередь должны планиро­ваться, финансироваться, технически оснащаться и т.п. Заметим, что оценка научной проблемы входит и непосредственно в содержание пуб­ликации, т.е. в научный текст, который репрезентирует результаты прове­дённого научного исследования. Действительно, пусть это не покажется тривиальностью, но без ясного представления о проблеме и чёткого её изложения невозможно грамотно репрезентировать и собственно полу­ченные результаты. Для оценки проблемы необходимы некоторые элементы научного прогноза — умения предвидеть, какие эффекты принесёт решение этой проблемы, каковы должны быть практические шаги по её разработке.

По каким критериям оценивается научная проблема? Проблема оце­нивается по множеству параметров, отражающих её адекватность и зна­чимость. Назовём несколько основных характеристик¹.

Прежде всего, должна быть установлена степень необходимости свя­занных с ней исследований. Оценка необходимости разработки проблемы (или, наоборот, опровержение такой необходимости) базируется на воп­росах относительно того, в чем:

1. предполагаемая существенная научно-практическая новизна и значи­мость ожидаемого решения настоящей проблемы;

2. будут состоять отрицательные последствия нерешённого состояния проблемы. -

Другой критерий — степень реальной выполнимости вытекающего из проблемы исследовательского проекта. Существуют различные огра­ничения для осуществимости научных изысканий. Так, американский философ Л. Лаудан описывает следующие виды нереализуемости по­знавательных целей. Нереализуемость базисная, или принципиальная, присуща тем проектам, которые явно противоречат современным науч­ным представлениям (скажем, вечный двигатель, эликсир молодости и т.п.); хотя, конечно, здесь возможны и сбои, ведь научное знание не яв­ляется непогрешимым. Иной пример — нереализуемость, связанная с не-

¹ Логика научного исследования. М., 1965. С. 28-35.

194 '

определённостью или нечёткостью самой цели исследования. Она воз­никает в ситуациях, когда цель сформулирована как нечто расплывча­тое, весьма приблизительное, абстрактное и т.п., поэтому у нас даже нет возможности определить, достигнута цель или нет. Примерами весьма неопределённых (хотя и популярных) целей могут служить такие, как «благосостояние общества», «счастье человечества», «высокая эффективность производства». Но даже если цель поставлена более или менее определённо, с ней должны быть сопряжены критерии её достижения. По утверждению Л. Лаудана, без наличия критериев, устанавливающих, когда реализована цель или когда её реализация приближается, цель вооб­ще не может быть рационально поставлена, даже если она ясно высказана и весьма привлекательна¹. Добавим, что в оценку действительной выпол­нимости цели входит также изучение ее допустимости (в первую очередь этические аспекты), а также анализ того, насколько адекватна данная цель реально доступному материально-техническому обеспечению.

Существует и такой вид оценки, как степень проблемности самой проблемы; здесь определяется уровень её разработанности в науке: были ли уже исследования подобного рода, каковы были их результаты, насколь­ко проблема остаётся нерешённой на фоне достигнутых результатов, и наоборот, какие аспекты проблемы уже отражены или решены в имею­щейся научной литературе и т.п. В итоге проблеме должен быть присвоен тот или иной статус (не разработана, слабо разработана, неадекватно раз­работана, разработана во многих аспектах и т.п.). Эту процедуру иногда называют квалификацией проблемы.

Проводится оценка и по другим параметрам.

Для более чёткой идентификации типа проблемы (что требуется для представления проблемы в научных учреждениях) применяют различные основания классификации проблем. Для этого используют такие крите­рии, как:

1. прикладная направленность проблемы. Действительно, есть пробле­мы преимущественно прикладного характера, а есть, наоборот, про­блемы целиком теоретические; есть и такие, которые сочетают в себе одновременно и те и другие аспекты;

2. степень универсальности проблемы. Есть проблемы более общего уровня, содержащие в себе множество более частных проблем, напри­мер проблема разработки терапевтических стандартов для какого-то вида патологии содержит в себе ряд частных проблем (диагностиче­ских, прогностических, клинических);

¹ Л. Лаудан. Наука и ценности // Современная философия науки. М., 1996. С. 329-332.

195

3. степень срочности решения проблемы (первоочередная или долго­срочная);

4. структурно-дисциплинарные аспекты проблемы (относится ли она к ведомству специальных проблем какой-либо одной научной обла­сти, находится ли на стыке двух-трёх наук (пограничная проблема) или же имеет принципиально междисциплинарный характер (комп­лексная, интегральная проблема).

Всесторонняя оценка научной проблемы естественно переходит в сле­дующий этап разработки, который представляет собой ряд практических' шагов по непосредственной подготовке научных изысканий.

Этап выдвижения проекта. Здесь решается широкий круг задач. В содержание данного этапа входит разработка исследовательского проекта, что связано не только с теоретико-методологическим рас­смотрением подходов к проблеме, но и с институционально предпи­санными действиями по планированию и подготовке будущих иссле­дований. Прежде всего, это касается процесса т.н. обоснования темы исследования, т.е. представления исследовательского проекта научно­му сообществу и его административно-организационным инстанциям. Общий смысл процедуры обоснования темы состоит в том, чтобы продемонстрировать наличие важной нерешённой научной (или научно-практической) проблемы и показать, что предполагаемое исследо­вание действительно должно решить те или иные аспекты исходной проблемы.

На стадии выдвижения проекта производят интерсубъективную про­верку и обсуждение предыдущих этапов разработки научной проблемы. Проект подвергается всестороннему рассмотрению. Учёные обсуждают, насколько правильно поставлена данная проблема: истинно ли заключение исследователя о том, что обнаруженное неизвестное действительно неиз­вестно, действительно ли существенна предполагаемая новизна решения, насколько адекватен исследовательский проект содержанию проблемы и ее методологическим аспектам. При этом изучаются, соответственно, доводы за и против как постановки самой проблемы и связанного с ней исследовательского проекта, так и оценки актуальности и реализуемости проблемы; выдвигаются и обсуждаются альтернативные варианты, уста­навливаются ее взаимосвязи с другими проблемами данной научной об­ласти, принимаются теоретические и организационные решения и т.п. Итог этого процесса выражен в окончательной корректировке и принятии научным сообществом проблемы и предложенного исследовательского проекта.

Таковы основные этапы постановки научной проблемы. Следует отме­тить, что эта схема, изложенная как связная последовательность, имеет

196

скорее дидактическое значение, а не буквально описывает реальный про­цесс работы. Конечно, в реальности процесс разработки проблемы выгля­дит гораздо сложнее; различные этапы в нем наслаиваются и перекрыва­ются, например и оценка, и анализ проблемы часто выполняются почти одновременно; далее на любой стадии возможен возврат к предыдущим шагам для их уточнения (например, после стадии интерсубъективного обсуждения нередко происходит следующая разработка проблемы, начиная с её нового предварительного выдвижения в другом варианте) и т.п.

В научной деятельности, видимо, вообще больше различных замысло­ватых циклических, спиралевидных и т.п. траекторий мысли, чем посту­пательно-линейных.

Динамики проблем в научном познании

В определённом смысле можно сказать, что проблемы ведут собствен­ную жизнь в науке. Они возникают, развиваются, трансформируются, ре­шаются, вновь возобновляются, пересматриваются и т. п. Не надо пред­ставлять решение проблемы однократным актом. Одна и та же проблема, уже однажды решённая, может ставиться повторно, требовать более точ­ного, более современного решения, т.е. это как бы сквозная, непреходя­щая проблема. Возможны и целые серии проблем, когда они образуют последовательность, каждая из которых сохраняет какую-то часть содер­жания предыдущей. В таком случае говорят об их преемственности. Часто трудности в решении проблемы, приводящие к её длительному существованию в науке, связаны с характером её принципиальной разре­шимости: так, проблема может не поддаваться решению в общем виде, а разрешаться лишь в частных аспектах. Например, важное место занима­ет проблема неразрешимости в математике, где разработаны специальные методы проверки принципиальной разрешимости тех или иных задач. Исследование разрешимости — это достаточно мощная методологиче­ская стратегия, как бы исследование второго порядка, показывающее, нужно ли вообще браться за решение имеющейся проблемы.

В целом динамика проблем отражает, с одной стороны, картину актуаль­ных социальных потребностей. Поэтому отбор проблем для очерёдности их решения, осуществляемый в институциональных структурах науки, должен учитывать нужды практики. Но сугубо утилитарный подход, сиюминут­ное мышление тоже были бы нежелательной крайностью, т.к., с другой стороны, приоритетность решения научных проблем должна соответ­ствовать и внутренним потребностям науки. Ведь динамика проблем вос­производит и саму динамику научного познания вообще.

Наличие и даже рост проблем в какой-либо научной области не означает ее слабости. Напротив, как раз то мышление, для которого не существует

197

проблем, для которого все объяснимо и просто, находится в состоянии стаг­нации, интеллектуального застоя. Чем более высокой степени развития до­стигает научное познание, тем выше уровень интенсивности постановки и разработки соответствующих проблем. Или, иными словами, с ростом научных достижений открывается все более широкий проблемный горизонт. Используя ракурс научных проблем, мы получаем определённый масш­таб для рассмотрения общего хода научного познания. Эта тема будет про­должена в § 3.5 (в связи с проблеморешающей моделью Л. Лаудана).

3.2. Факт

Несмотря на интуитивную ясность понятия «факт», при ближайшем рассмотрении оказывается, что оно многозначно. Можно выделить такие его значения: факт как нечто реально существующее, синоним реальности вообще (это онтологическое понимание факта, причём в самом широ­ком смысле); факт как логическая форма, т.е. как фактуальное суждение; научный факт как форма научного знания.

Далее, говоря о факте, будем иметь в виду именно научный факт. Факт науки — это не просто срез реальности самой по себе, а нечто принципиально соотнесённое с научным контекстом, осмысленное в нем. С логической стороны научный факт не выражается обязательно в виде какого-то единичного конкретизирующего суждения; скорее сле­дует полагать, что логическая форма репрезентации факта достаточно относительна и сопряжена с некоторой теорией, в которой факт интерпрети­руется; это станет яснее чуть ниже.

Определение научного факта

Научный факт — это форма научного знания, фиксирующая достовер­ные данные, установленные в процессе научного познания. В отличие от факта в широком понимании (как синонима реальности вообще), научный факт обладает следующими специфическими свойствами.

1. Методологическая контролируемость. Это означает, что фактуальное знание принято как достоверное тогда и только тогда, когда оно полу­чено и проверено приемлемым с точки зрения научной методологии спо­собом.

2. Теоретическая значимость. Это означает, что фактуальное знание изначально имеет для исследователей теоретический смысл и интерес. Для учёных важен не любой факт сам по себе, а факт значительный, не­тривиальный.

3. Онтологическая универсальность. Факт, отобранный наукой из непрерывного «потока» окружающей нас действительности, не замк-

198

нут в своём единичном содержании, которое всегда связано с бесчис­ленной массой сопутствующих случайностей и несущественных инди­видуальных подробностей. Научный факт репрезентативен в том смысле, что он репрезентирует всегда больше, чем содержится в не­посредственном единичном наблюдении или испытании. Он представ­ляет собой целый класс (потенциально бесконечный) ситуаций и эф­фектов подобного же типа. Или, иными словами, он типичен; если он получен в какой-то конкретной научной лаборатории, то может и дол­жен быть воспроизводим не только в ней, но и в любой лаборатории. Факт содержит в себе некую устойчивую структуру, которая собствен­но и может быть воспроизведена. Он экстраполируем на неограни­ченную совокупность тождественных, однородных, изоморфных случаев, в которых соблюдены необходимые условия, относящиеся к существу этого факта.

Все три свойства научного факта взаимосвязаны: теоретически значи­мым является лишь то, что методологически подконтрольно и универ­сально, а методологический контроль как раз и направлен на обеспечение универсальности и, следовательно, теоретической значимости.

В отличие от научного факта, факт в обыденном, вненаучном понима­нии (факт повседневной жизни) не подлежит жёсткому методологическо­му контролю (в большинстве случаев мы, как правило, вообще не задаём­ся вопросом, как получено то или иное знание, принимая его просто на веру); обыденный факт представляет интерес лишь для той или иной сферы повседневной практики, берётся в определённой перспективе жизненного мира и обычно имеет индивидуальный характер (насыщен массой единичных и случайных деталей, имеет ситуационно-обусловлен­ные и неповторимые черты и т.п.).

Рассмотренные особенности научного факта показывают, что он име­ет сложную природу. Он как бы находится на пересечении различных со­ставляющих научного познания: так, на содержание факта оказывают влияние и теоретические представления, и допущения, и логические нор­мы, и конкретные методологические предписания, и результаты научных дискуссий (например, различного рода соглашения), и. философские принципы. Научный факт не следует понимать как непосредственную реальность в несколько наивном смысле. Напротив, научный факт являет­ся особого рода конструктом: факты, которыми оперирует научное по­знание, специальным образом обработаны, «очищены». Уже непосред­ственно в ходе наблюдения или эксперимента исследователь оценивает и упорядочивает эмпирический материал, производит «отсев» фактов и их «очистку» от случайных примесей, отбирая наиболее репрезентатив-

199

ные, существенные данные, перепроверяя сомнительные результаты; при этом он следит за поддержанием стандартных условий испытаний, устанавли­вает связи между переменными, производит обобщения и т.п. Таким образом, правильное «производство» опытного факта — предмет постоянной заботы исследователя-эмпирика в ходе его познавательных интеракций с природой.

Если же мы взглянем на генезис факта ещё более широко, то обнару­жим, что на формирование факта оказывает воздействие весьма обширный спектр опосредующих моментов: и языковые, и категориальные (впервые описанные И. Кантом), и когнитивно-психологические, и социокультур­ные (например, стиль мышления), и инструментально-технические (отно­сительность к средствам наблюдения) составляющие.

Роль фактов в научном познании

Научный факт является я результатом научного познания (т.е. резуль­татом процесса установления факта), и исходным основанием для теоре­тической деятельности. Как известно, важнейшая роль факта в науке состо­ит в том, что он является базисом для разработки научных теорий, для проведения теоретических рассуждений. Подобно тому как любая дискус­сия должна начинаться с какой-то исходной почвы, разделяемой участни­ками, так и научные теоретические рассуждения основываются,, прежде всего на исходном фактуальном материале. Вообще говоря, научная дис­куссия — это всегда обсуждение фактов, преломлённое порой в очень сложных, специфических теоретических системах; кстати, саму процедуру использования фактов в научных рассуждениях именуют эмпирической аргументацией. И.П. Павлов называл факты «воздухом учёного». Действи­тельно, вся научная деятельность концентрируется вокруг поиска, установ­ления, подтверждения, интерпретации, объяснения, предсказания фактов.

Например, даже математика нуждается в собственном фактуальном базисе, в специфическом опыте Л. Брауэр, основатель интуиционистско­го направления в математике, подчёркивает в согласии с некоторыми идеями И. Канта, что математик мыслит на основе определённого рода интуиции, позволяющей ему работать с особой предметностью математи­ческих объектов и связанных с ними фактов.

Итак, научный факт — твёрдая почва познания.

Факт в структуре научного знания

При дальнейшем изучении положения фактов в научном познании об­наруживаются существенные сложности.

Факт далеко не так прозрачен, как это кажется на первый взгляд; затруднения, которые может вызвать эта тема (и неоднократно вызывала

200

в действительности), связаны со следующим. Надо чётко понимать, что то, как выглядит факт в конкретной теоретической системе и какую роль он в ней играет, не означает, что это и есть его абсолютное, окончательное и неизменное во всех теоретических системах свойство.

Разберём это несколько подробнее. Итак, относительно научной тео­рии факт выступает как её базис; он функционирует в ней как:

1) инвариантный.

Это означает, что в рамках данной теории мы можем менять гипоте­зы, по-иному формулировать проблемы, выдвигать различные объясне­ния, пытаться связывать один и тот же факт различными внутритеоретическими взаимоотношениями, спорить о его смысле — но при всем этом сам факт (если он уже принят именно как имеющий статус факта) не подвергается сомнению и оспариванию, не может придумываться или предполагаться учёным, не может изменяться и исправляться. Факты — это, как говорилось выше, твёрдая почва теоретического мышления. Сказанное касается и взаимоотношения различных теорий между собой; они могут совершенно по-разному интерпретировать одни и те же фак­ты, давать им чуть ли не противоположный смысл, но при этом факт для тех теорий, которые согласны между собой насчёт его статуса факта, сохраняет инвариантность относительно объясняющих теорий. Факт имеет межтеоретическое значение, ведёт самостоятельное существо­вание;

2) элементарный.

Это означает, что в рамках данной теории факт выступает как её концептуальный элемент. С логической стороны он представлен в тео­ретической системе как некое единичное суждение, обладающее устой­чивым позитивным значением. Если, скажем, в теоретических рассуж­дениях гипотезы могут состоять между собой во взаимоисключающем отношении (или отношении альтернативности), то, фактуальные суж­дения всегда только совместимы друг с другом. То же касается отно­шения факта и гипотезы: если фактуальное и гипотетическое суждения противоречат друг другу, то в процессе рассуждения будет отвергнуто суждение, имеющее статус гипотетического, и сохранено суждение, имеющее статус фактуального. Суждение-гипотеза не имеет статуса самостоятельного истинностного атома, его значение всегда предвари­тельное, поэтому гипотеза как вводима в контекст теоретической сис­темы, так и устранима из него; факт же не обладает таким свойством. Факты — неустранимые элементы теории, теория не может их игнори­ровать или отбрасывать; она лишь «надстраивается» над ними.

Таковы логические свойства фактуальных утверждений внутри теории.

201

Но это только часть картины. Важно также понимать, что свои логи­ческие свойства факт приобретает именно внутри теории (иными слова­ми, теоретический каркас в логическом смысле первичен относительно фактов). Вне какого-либо теоретического контекста бессмысленно гово­рить о том, что факт инвариантен и элементарен. Попытки абсолютизиро­вать внутритеоретические свойства факта как его «свойства вообще» при­водили к различным сложностям.

1. Кажется привлекательным придать фактам некое абсолютное, внетеоретическое значение, как бы статус реальности самой по себе. С этой точки зрения факты порождены некоторым непосредственным столкновением субъекта с реальностью. Такое представление бытовало в неопозитивистском периоде философии науки. Фактуальные утверж­дения, напомним, понимались там как «протокольные высказывания» (см. § 1.4). Установленные факты с позиций неопозитивизма абсолютно инвариантны, элементарны и теоретически нейтральны. Они представ­ляют собой независимый внетеоретический базис теорий. Однако, как уже обсуждалось, эта точка зрения несостоятельна. В чисто эмпириче­ских утверждениях содержатся неустранимые теоретические компо­ненты.

2. Другой вариант непонимания взаимосвязи фактов и теоретиче­ского контекста связан с монотеоретической абсолютизацией факта. С этой точки зрения предполагалось, что факт может быть интерпрети­рован и исчерпывающе объяснён только в одной, единственно истин­ной теории. Поэтому, грубо говоря, если мы видим, что теория противо­речит каким-то фактам, необходимо сразу же отбрасывать данную теорию и искать другую, адекватную им. Однако это методологиче­ское предписание (характерное для концепции К. Поппера) расходится с действительным ходом научного познания. Монотеоретический под­ход ошибочно представляет научное познание как некую единствен­ную теорию, непрерывно растущую на фактуальном базисе. Но на са­мом деле все гораздо сложнее. Теоретический контекст той или иной предметной области может включать в себя некоторую совокупность теорий различного уровня и назначения. Фактуальные утверждения могут фигурировать одновременно сразу в нескольких подобного рода теориях. Есть теория интерпретативная, которая даёт фактам некую исходную интерпретацию, придавая им собственно фактуальный ста­тус, и есть теория объясняющая, которая даёт им собственно теорети­ческое объяснение.

Заслуга в опровержении монотеоретического подхода во многом при­надлежит Имре Лакатосу (1922-1974). И. Лакатос показывает, что когда мы видим «столкновение теории и факта», на самом деле речь идёт о вза-

202

имоотношении двух теорий — исходной и объясняющей; но их отноше­ние не является неизменным. Например, теория более высокого уровня сама может интерпретировать факты, т.е. судить их и в случае расхож­дения с собственными положениями отбрасывать (скажем, придавая им статус несущественных аномалий, артефактов и т.п.)¹. Это, конечно, су­щественно осложняет процесс прямой проверки теории фактами. Если одна теория расценивает опытные данные как неоспоримый факт и при­даёт им соответствующие логические функции, то за рамками данной теории оказывается возможным увидеть, что научный факт — это лишь определённый конструкт; поэтому другая теория вполне может разобрать его на части, оспорить и т.п.

Таким образом, ход научного познания представляет собой достаточ­но замысловатую игру различных теоретических уровней, концепций и контекстов. В ходе теоретического продвижения сам фактуальный ба­зис приобретает вид некоторой многослойной структуры. Так, из первич­ных фактов нижних эмпирических уровней в ходе осмысления получают­ся факты более высокого порядка и вновь подвергаются дальнейшей интерпретации. В результате этого образуются целые иерархии фактов (и объемлющих их теоретических систем), своеобразные концептуаль­ные «лестницы». Это характерно и для естественных, и для гуманитарных наук. Важно понимать, что в этом процессе ничто не может быть априор­но расценено как абсолютно неоспоримое. Одна теория, исходная, может подавать базисные факты для дальнейшего объяснения более высоким уровням, но другая может оценивать их и обесценивать, например, игно­рировать как несущественные или отбрасывать как ошибочные, лишая их самого фактуального статуса. Вообще говоря, ничего нельзя знать зара­нее относительно обнаруженных фактов. Мы в общем случае не знаем, в какой ситуации та или иная эмпирическая находка получит статус науч­ного факта (и, следовательно, войдёт в теоретический контекст как, инва­риантный логический элемент), а когда будет отклонена, все решают конк­ретные обстоятельства и содержательные соображения. Поэтому, кстати, учёный должен проявлять (и проявляет) определённую бдительность по отношению к результатам эмпирических исследований.

Итак, научный факт не имеет своей абсолютной сущности вне теорети­ческой системы; он получает собственно фактуальный статус (и прису­щие ему логические свойства) всегда только в каком-либо теоретическом контексте и в результате сложных внутритеоретических и межтеоретиче­ских проверок.

¹Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. С 74-75.

203

Логическая форма факта

Научный факт репрезентируется в фактуалъном высказывании. В раз­личных ситуациях те или иные утверждения могут выступать в роли фактуальных. «Вода замерзает при температуре 0°С»; «После введения мезатона артериальное давление стабилизировалось на уровне 90/50»; «Полное солнечное затмение зафиксировано в 12 ч 16 мин» — в определённых обстоятельствах эти предложения выступают как фактуальные. Но научный факт может иметь и более абстрактную природу, например математический факт «Если множество формул имеет модель, то оно имеет и счётную модель»; ведь доказанное математическое утверждение — теорему — тоже следует считать фактом. .

Существует ли какая-то точная логическая форма факта, благодаря которой мы могли бы чётко отличить, является данное утверждение фактуальным или теоретическим?

Ясно, что этот вопрос является продолжением вопроса «Существуют ли абсолютные факты?», или, точнее, его логическим срезом. Несмотря на то, что в контексте той или иной теории обычно представляется интуи­тивно понятным, какое из утверждений является фактуальным, общей логической формы факта не существует. Предпринимались попытки все же найти такую форму. Здесь следует указать, прежде всего, на предложение Поппера считать адекватной формой т.н. сингулярные (или частные) утверждения, относящиеся к конкретным событиям в конкретной прост­ранственно-временной области, например «К данной нити приложен вес в 2 фунта». Действительно, на практике именно с утверждениями такого вида чаще всего и связано функционирование фактов (преимущественно в естественно-научных теориях). Однако, как отмечалось критиками, эта форма не даёт чёткого логического критерия фактичности по многим при­чинам (любое сингулярное утверждение можно уточнять до бесконечности, и в нем всегда останутся универсальные термины). Выступает ли данное утверждение в роли факта, всегда зависит от содержательных обстоятельств. Поэтому фактуальные предложения (или предложения, которым приписан фактуальный статус) весьма разнообразны по сво­ей форме; факты, как уже отмечалось выше, могут интерпретироваться на разных теоретических уровнях; при сравнении друг с другом могут быть указаны факты более конкретные и более абстрактные, более част­ные и более обобщённые и т.п. Отметим также, что применяется и репре­зентация фактов, вообще не использующая форму высказывания (непропо­зициональная), например графическая (график, диаграмма, геометрический чертёж), формульная (скажем, структурная химическая формула). Только конкретный контекст научного рассуждения определяет, что в данном слу­чае будет рассматриваться как факт.

204

Итак, мы вновь приходим к выводу, что научный факт обретает свой статус только внутри концептуальной системы. Понимание этого сумми­ровано в следующем выразительном тезисе.

Тезис о теоретической погружённости факта

Это положение представляет собой в некотором роде обобщение тезиса о теоретической погружённости наблюдения (см. § 2.3); Напомним, что там речь шла о зависимости содержания наблюдения от предшествую­щих ему теоретических предпосылок и установок наблюдателя, которые и задают смысл эмпирическому материалу. Теперь же вопрос связан со статусом научного факта вообще.

Тезис возник в постпозитивистской философии науки как реакция на неопозитивистскую программу поиска абсолютного эмпирического бази­са познания. Критиками этой программы было показано, что нейтрально­го опыта вообще не существует. Так, например, У. Куайн отмечает, что даже истины, формулируемые в языке здравого смысла, — это тоже в не­котором роде достаточно сильные утверждения, превосходящие горизонт непосредственных впечатлений, и мы вводим в повседневном опыте до­пущения о существовании обычных вещей окружающего мира точно так же, как, скажем, физик вводит допущения о существовании ненаблю­даемых объектов¹. Среди ярких критиков неопозитивистской концепции следует также назвать американского философа У. Селларса, развенчав­шего миф о данном. Согласно У. Селларсу представление о первичных данных ощущений является фикцией; на самом деле всякое непосред­ственно данное имеет сложную природу, связанную с самой способно­стью понимать язык, и становится собственно фактом лишь, в рамках определённого концептуального каркаса. Это касается и научных теорий, и повседневного опыта².

Что же касается картины соотношения факта и теории в собственно научном познании, то тезис теоретической нагруженности обращает вни­мание на тесную связь научного факта и теоретического контекста. Резюмируем основные моменты этой связи: науку интересуют не все фак­ты вообще, а только существенные (т.е. научное познание селективно); факты поданы в познавательных научных контекстах не в чистом виде, а всегда репрезентированы в некотором теоретическом языке (имеющем собственные онтологические допущения, исходные понятия, границы выразительных возможностей и т.п.); факты всегда хотя бы минимально

¹ Quine W. van О. Word and Object. P. 21-25.

² Sellars Ж Science, Perception and Reality. London; New York, 1963.

205

обработаны и осмыслены, включены в какую-либо исходную интерпре­тирующую теорию; факты получают собственно фактуальный. статус и сопутствующие ему логические свойства (инвариантность, элементар­ность) только посредством теоретического же решения и принятия.

Но, как и всегда в тех случаях, когда дело касается соотношения эмпи­рической и теоретической составляющих, не следует бросаться и в край­ность теоретизма. Как известно, на смену неопозитивистскому эмпириз­му была выдвинута т.н. холистская. концепция (греч. holos — «целый, весь»), последовательным защитником которой был как раз один из выдаю­щихся ниспровергателей неопозитивизма У. Куайн. Мы уже упоминали в § 0.4 о его метафоре арки для прояснения представлений о целостном характере научной теории. Если неопозитивистская программа предпола­гала, что научные теории могут быть в некотором роде составлены из пер­вичных эмпирических элементов (и логико-методологических структур), то постпозитивистская идея, наоборот, состояла в постулировании нередуцируемости теории до внетеоретических элементов; или, выражаясь иначе, она утверждала главенство целостной теории над её составными частями. Это привело к новой крайности теперь уже противоположного сорта: теперь оказывалось, что все есть теория, а пресловутая твёрдая почва эмпирического базиса — это продукт самой же теории. В такой ситуации легко прийти к выводу, что научная теория вообще не нуждает­ся в опыте! Примером данного «бросания в крайность» может служить позиция П. Фейерабенда. Он заявляет, что каждая теория предлагает свой собственный «способ видеть мир». Тогда между представителями различ­ных теоретических позиций не может быть взаимопонимания, т.к. терми­ны, которые, как кажется, являются одними и теми же, на самом деле используются в разных значениях, специфичных для каждой замкнутой в себе теории. Скажем, «время» в механике Ньютона и в теории относи­тельности Эйнштейна — это совершенно разные понятия. Однако уста­новка, подобная позиции Фейерабенда, приводит к контринтуитивным следствиям. Получается, что различные теории — это различные замкну­тые и самодостаточные сферы; но как же тогда возможно взаимопонима­ние учёных, защищающих различные концепции, различные точки зре­ния? Как вообще в таком случае возможна рациональная дискуссия, аргументация, если учёные не опираются ни на что надёжное, автоном­ное, не зависящее от тех или иных теоретических конструкций? (См. под­робнее о проблеме несоизмеримости § 4.4.)

Таким образом, тезис о теоретической нагруженности факта, доведён­ный до предела, неминуемо должен был привести к абсурдным выводам. Эта опасность была замечена быстро. Например, в 60-70~е гг. XX в. в фи­лософии науки развивалось течение научного реализма (тот же У. Сел-

206

ларе, а также X. Патнэм, Дж. Смарт и др.). Оно пыталось противостоять иррационалистической трактовке науки, защищая ту точку зрения, что наука все же опирается на нечто реальное (однако реализация программы научного реализма оказалась не очень удачной).

В чем же состоит удовлетворительное решение этой проблемы? Сле­дует заметить, что окончательного решения не существует и до настоя­щего времени. Но в целом острота этой темы несколько снизилась. Сей­час все же преобладает понимание того, что в любом случае не стоит делать крайних выводов из тезисов о теоретической нагруженности эмпи­рического базиса. Из того что научный факт обретает свой статус только внутри теоретического контекста, не следует, что из-за этого якобы ока­зываются скомпрометированными его познавательная ценность и эмпи­рические свойства.

Действительно, факт рождается в ходе научного познания весьма сложным образом; он сразу же вводится в замысловатую, порой голово­ломную игру теоретических уровней и позиций. Он многократно оце­нивается и интерпретируется, получая новые смыслы и формулировки, и в процессе этого учёными достигается все более полное его понима­ние, но все это означает, что факт реально включился в ход научного познания, который сам по себе достаточно сложен и заранее не предсказу­ем. (Что, впрочем, и делает науку столь интересным занятием.) Те же, кто отрицает на основании этой сложности существование объективного опытного базиса вообще, просто хотели бы идти по лёгкому пути. Но та­кая позиция — это следствие упрощённого взгляда на науку. Сторонни­кам этой точки зрения хотелось бы видеть науку некоей алгоритмизирован­ной интеллектуальной работой. Можно также сказать, что это вывернутый наизнанку неопозитивизм. Поскольку нет абсолютного внетеоретического базиса, то нет и опытного базиса вообще. Этот вывод на самом деле яв­ляется логической ошибкой, которая называется преувеличенной альтернативой.

Да, научный факт принципиально соотнесён с теоретическим контек­стом, но именно это и даёт ему возможность быть достоверным, научно значимым знанием.

В целом проблема научного факта — это одна из конкретизации сквоз­ной темы эмпирической и теоретической составляющих научного позна­ния (§ 1.4). Затруднения, которые вызывала и вызывает настоящая проб­лема, связаны с особым местоположением факта в структуре научного знания.

Итак, научный факт занимает пограничное эмпирико-теоретическое положение: он одновременно является и представителем самой реально­сти, и частью теоретической системы.

207

Образно выражаясь, именно это «двойное гражданство» научного факта, т.е. сочетание его самостоятельности (позволяющей ему быть твёрдой почвой для науки) и соотнесённости с теоретическими систе­мами, и является основным источником драматизма этой философско-методологической проблемы.

3.3. Гипотеза

Под гипотезой (греч. hypothesis — «основание; догадка») понимают научное утверждение (систему утверждений), которое:

1. по своей логической характеристике имеет статус предположения, т.е. истинностное значение ему (по крайней мере, на данный момент) не при­писано, и поэтому оно расценивается лишь как возможное, вероятное;

2. по своему содержанию представляет собой (разумеется, в случае под­тверждения) некоторое новое знание, например оно говорит о сущест­вовании нового явления или свойства, неизвестной ранее закономер­ности и т.п.;

3. по своей цели должно существенно продвинуть научное познание — (либо прямо предложить решение проблемы или задачи, либо сущест­венно способствовать этому), скажем, прояснить общую ситуацию, внести порядок в структуру данных, предложить методологические процедуры и т.п.

Классификация гипотез

Для классификации гипотез применяются определённые основания. 1. Вид познавательного действия, которое совершается по отноше­нию к изучаемому объекту. Ведь посредством выдвижения научной гипотезы достигается какой-либо эффект; в зависимости от этого эффекта выделяются следующие разновидности гипотез:

1. интерпретационная — отвечает на вопрос «что это?»; даёт исходную интерпретацию изучаемому объекту (например, антрополог выдвига­ет подобную гипотезу, столкнувшись с каким-то неизвестным пове­денческим комплексом, действием);

2. описательная — отвечает, на вопрос «каков этот объект?»; даёт ту или иную характеристику изучаемому объекту, чаще всего относится к разного рода эмпирическим исследованиям (скажем, социолог вы­двигает гипотезу о степени миграционной активности населения данного региона);

3. систематизирующая — её можно считать специальным случаем опи­сательной; вносит определённую упорядоченность в структуру изу­чаемых данных: предлагает классификацию, типологию, различного

208

рода эмпирические обобщения и т.п. (скажем, врач и психолог пы­таются сгруппировать собранную ими совокупность симптомов в симптомокомплексы — синдромы);

4. объяснительная — отвечает на вопрос «почему это так?»; представля­ет собой попытку дать объяснение тем или иным фактам, т.е. в зависи­мости от вида объяснения (см. § 1.3) выдвинуть предположение о причинах, законах, генезисе и истории объекта, предложить логиче­скую связь между объясняющим и объясняемым и т.п.;

5. экстраполяционная — отвечает на вопрос «в какой степени это может иметь значение для другого объекта?»; осуществляет перенос информа­ции из одной предметной области в другую, причём часто здесь предпола­гается сама возможность существования какого-то иного объекта или наличия у него каких-то характеристик, соотношений; центральную роль

экстраполяционные гипотезы играют, прежде всего, в моделировании;

6) методологическая — отвечает на вопрос «как это лучше изучать?»; в отличие от других гипотез, она направлена не на сам изучаемый объект, а на познавательные действия; она рефлексирует по поводу исследовательских процедур. Скажем, экономист, разрабатывая для изучения экономической системы исходное уравнение общего равновесия, решает вопрос о выборе переменных, о дополнительных огра­ничениях на возможную форм) уравнения и т.п.

На практике введение гипотезы часто приносит сразу несколько полезных эффектов: например, удачная объяснительная гипотеза одно­временно предлагает и описание, и систематизацию, и новые методологи­ческие приёмы. Так, в психотерапии гипотеза, объясняющая невроз как форму заученного поведения, имела комплексное значение, послужив фундаментом для особого поведенческого подхода. Также ярким приме­ром систематизирующей гипотезы, оказавшей мощное комплексное дей­ствие, может служить предложенный Д.И. Менделеевым (1869) периоди­ческий закон химических элементов.

2. Место в структуре исследовательской работы. Процесс вы­движения и разработки гипотезы является не одноактной процедурой, а достаточно длительной деятельностью. В зависимости от местоположе­ния в этом процессе можно выделить различные виды гипотез. Есть гипо­тезы предварительные, промежуточные, окончательные; есть гипотезы основные и вспомогательные (которые, сопутствуя основной, могут быть уточняющими, детализирующими, побочными, иметь разного рода «тех­нический характер» и т.п.); есть базисные и подчинённые (базисная вво­дится непосредственно актом полагания, имеет более общее содержание, подчинённые являются гипотезами 2-го, 3-го,..., п-го порядков и логиче­ски выводимы из базисной)0 и др.

209

Среди специальных разновидностей научной гипотезы следует указать также на т.н. математическую гипотезу. Это понятие ввёл СИ. Вавилов (1944). Математическая гипотеза имеет экстраполяционные, описатель­ные, систематизирующие и другие функции. Она широко применяется в современной теоретической физике, являясь ярким выражением преоб­ладания в ней формально-математического стиля мышления. Суть ее состоит в том, что физик-теоретик, сталкиваясь с какой-то новой обла­стью явлений, ищет подходящий для неё математический аппарат, более или менее адекватные формы уравнений, варьируя их, изменяя вид, гра­ничные условия и т.п., в некотором смысле подобно тому, как музыкант подбирает на слух мелодию (см. также § 4.1).

Роль гипотез в научном познании. Гипотезы как новации

Роль гипотез определяется новацией, которую они привносят в науч­ное исследование. С введением гипотезы должны открыться новые гори­зонты поиска, новые теоретические перспективы. Наиболее показатель­ное и красочное проявление этого — способность гипотезы (хотя и не всегда) давать предсказания доселе неизвестных эффектов. Чаще всего предсказание сопряжено с другими познавательными действиями (интер­претацией, объяснением и т.п.). Нередко предсказание оказывается логи­ческим следствием какой-то базисной гипотезы, может быть дедуцирова­но из неё.

Однако возможны и такие предсказания, которые не имеют под собой дедуктивно-логической основы, им присущ как бы свободный, интуитив­ный характер; здесь на первый план выводят не точный расчёт, а именно смелую идею, догадку. Такого рода гипотезы всегда являются особенно эффектными. Прекрасным примером подобной смелой идеи в истории на­уки может служить предположение Дж. Максвелла, который обнаружил формальное сходство уравнений в разных областях — между построен­ными им уравнениями электродинамики и уравнениями распространения волн в упругой среде; эта аналогия подсказала ему замечательную догад­ку о волновой природе электромагнитных возмущений (что было под­тверждено в 1886 г. Г. Герцем, экспериментально получившим электро­магнитные волны). Рассматривая этот случай, можно заметить, что гипотеза Дж. Максвелла носила «чисто предсказательный» характер, подпадая (по нашей классификации) под тип экстраполяционной. Действительно, в той ситуации, когда экстраполяционная гипотеза переносит информацию на объект, который ещё не обнаружен, она становится пред­сказательной по преимуществу.

Предсказание какого-либо факта — это новизна эмпирическая; по­мимо этого, гипотезы несут с собой новизну теоретическую и методоло-

210

гическую. Вообще новационный потенциал гипотезы тем больше, чем больший круг перспектив она открывает. Это означает, что гипотеза, претендующая на существенную новизну, должна не просто упорядочи­вать имеющийся эмпирический материал, но и воплощать действитель­но фундаментальную идею.

Научная гипотеза — это, в конечном счёте, всегда прыжок в неизвестное. Новация, которую несёт с собой гипотеза, может быть различного объёма: от единичной догадки до целой теории. История науки знает со­держательно богатые, полноценные теоретические системы, которые ис­ходно были выстроены гипотетическим, чисто интуитивным путём. Ряд превосходных образцов научной интуиции даёт нам квантовая физика. Так, примером подобной «высшей музыкальности» мысли (по известной характеристике А. Эйнштейна) служат работы Н. Бора по созданию планетарной модели атома, В. Паули по решению проблемы распределе­ния электронов (принцип Паули), а также разгадка Э. Ферми явления бета-распада (В. Вайскопф назвал её «фантастической работой, памятни­ком интуиции её автора»¹.)

Логико-методологические требования к научной гипотезе

В развитых научных, дисциплинах гипотеза выдвигается на фоне уже имеющегося массива теоретических знаний. Разумеется, она не может его игнорировать. Но, с другой стороны, мы не можем сдерживать какими-то заранее заданными рамками сам процесс свободного порождения гипотез; вообще говоря, нет такой меры, согласно которой гипотезу можно было бы априорно отвергнуть как слишком смелую. Таким образом, выдвижение гипотез в научной практике осуществляется в некото­ром диапазоне между двумя крайностями — между слишком жёсткими отсеивающими условиями и слишком свободным изобретением новых идей. .

Ниже речь пойдёт о тех ориентирах, которые в первом приближе­ний можно определить для ситуации, когда какая-то частная гипотеза предлагается в рамках уже устоявшегося теоретического каркаса. Тре­бования, которые можно выдвинуть для вновь вводимой гипотезы, можно разделить на три группы: логические, содержательные (содер­жательно-теоретические), эвристические. Данный порядок перечисле­ния требований соответствует их силе: логические нормы являются наи­более сильными и т.д. Это означает, что. при. критической проверке гипотез в первую очередь при прочих равных условиях будут отвергну-

¹ Холтон Дж. Тематический анализ науки. С. 311.

211

ты те, что нарушают логические нормы, затем — те, что несостоятельны по содержательным основаниям, и в последнюю очередь — те, которые неудовлетворительны эвристически. Логические и содержательные тре­бования задают негативные предписания, т.е. накладывают некоторые ограничения на возможные гипотезы, эвристические же описывают по­зитивные аспекты гипотез, т.е. говорят об их достоинствах, рекомен­дуемых качествах.

Рассмотрим логические требования.

1. Непротиворечивость. Это требование (т.е. гипотеза не должна быть самопротиворечивым утверждением) не следует трактовать тривиаль­но; данную норму следует понимать в широком смысле, А именно: посколь­ку гипотеза, взятая в совокупности со своими логическими следствиями, представляет собой целую теоретическую систему, то непротиворечивой должна быть вся эта система утверждений — логические следствия не должны противоречить ни исходной гипотезе, ни друг другу. На практи­ке удовлетворить это простое требование порой оказывается не так-то просто. Противоречия могут прокрасться даже в весьма респектабель­ные и стройные концепции. Иллюстрацией этому служат обнаруженные Б. Расселом в начале XX в. противоречия в аксиоматической арифметике Г. Фреге.

2. Независимость от уже имеющихся исходных теоретических поло­жений. Это означает, что суждение-гипотеза должна быть именно само­стоятельным утверждением, а не следствием тех положений, которые уже были ранее выдвинуты. В противном же случае, если оказывается, что ги­потеза сводима к другим положениям теоретической системы, она, конеч­но, не отвергается как логически несостоятельная, но ее просто не следует называть гипотезой в собственном смысле. Ведь в этом случае гипотеза не несет в себе принципиальной теоретической новизны. Прекрасный образец логической строгости, касающейся этого момента,¹ находим у В.В. Леонтье­ва. Проводя анализ логической структуры экономических концепций, он вскрывает типичную путаницу теоретиков, слишком свободно оперирую­щих терминами и не замечающих, что введение новых понятий не даёт ни­чего по существу нового¹.

Остановимся на содержательных требованиях.

В отличие от логических норм, содержательные требования могут быть только примерно описаны, а не чётко сформулированы. Они всегда отсыла­ют к конкретному содержанию той или иной науки; выполнимость их оце-

¹ Леонтьев В.В. «Слепое» теоретизирование. Методологическая критика неокембридж­ской школы: Экономические эссе. М, 1990. С. 84-99.

212

нивается непосредственно специалистами, работающими в определённой научной области. Поэтому их нельзя задать извне, как логических. Тем не менее содержательные (и эвристические) предписания не имеют совер­шенно произвольного характера, а базируются на некоторых логических понятиях как на своих уточнённых аналогах и регулятивах. Ведь логика предоставляет научному познанию как минимум идеалы истинного знания и правильных методологических стратегий.

1. Принципиальная проверяемость. Это требование не означает, что к гипотезе должен немедленно прилагаться и метод её однозначной про­верки; часто проверить гипотезу оказывается достаточно сложно. Но она должна быть проверяемой в принципе, т.е. проверяемой хотя бы со временем, при наличии некоторых, тоже принципиально достижимых условий. Это требование следует понимать как именно содержатель­ное, его нельзя выразить каким-либо универсальным логическим требо­ванием. Только в контексте самой теории решается, как можно прове­рить ту или иную гипотезу, и на основании этого выясняется, какую гипотезу можно принять как удовлетворяющую этому требованию, а какую считать непроверяемой.

Можно изложить это требование и в стиле К. Поппера: «гипотеза должна быть принципиально опровержима», иными словами, гипотезу следует считать не удовлетворяющей научным нормам, если она «на­глухо» защищена от всякой проверки, т.е. от возможного опровержения. К. Поппер требовал, чтобы из гипотезы была логически выводима сово­купность эмпирически проверяемых следствий. Конечно, это довольно ясный и часто применяемый способ верификации гипотезы. Однако пред­лагать его в качестве универсального критерия проверяемости было бы слишком упрощённым подходом. На практике проверка гипотезы неред­ко оказывается сложным делом, зависящим от многих, в т. ч. и довольно косвенных, моментов; мы будем обсуждать это чуть ниже. Поэтому более верным было бы остановиться именно на требовании принципиальной проверяемости гипотезы, не задавая ему заранее слишком узкий смысл и понимая его как описание содержательных процедур, применяемых каждый раз весьма конкретным образом в конкретном теоретическом контексте.

Заметим также, что требование принципиальной проверяемости явля­ется содержательно-теоретическим аналогом логического понятия разре­шимости, т.е. требования наличия процедуры, проверяющей высказыва­ния на истинность или ложность.

2. Содержательная связность. Это требование широкой содержа­ тельной согласованности вводимой гипотезы с предыдущим теоретиче­ским знанием. Конечно, гипотеза заставляет нас что-то пересмотреть,

213

уточнить или даже отвергнуть; так, порой она приводит к существенной трансформации теоретических представлений. И, тем не менее, гипотеза всегда в конечном итоге вписывается в исходную предметную область, согласовывается с какими-то ее фундаментальными принципами, поло­жениями. Она не может отвергать вообще все. Заметим, что здесь подоб­но предыдущему требованию (принципиальной проверяемости) мы не можем навязать жёсткие предписания: скажем, заранее указать, что именно должно сохраняться в гипотезе от старой области знаний и как должно происходить ее согласование с исходными знаниями, все здесь решается целиком на основе содержательных соображений.

Таким образом, требование содержательной связности достаточно тон­кое. Оно не должно казаться противоречащим логическому требованию независимости гипотезы, рассмотренному выше. Действительно, гипотеза должна быть логически не выводима из уже имеющихся теоретических положений, но с другой стороны, содержательно согласовываться с не­которой совокупностью теоретических принципов, допущений, предполо­жений, норм и т.п.

Требование согласованности (или когерентности) гипотезы и исход­ного теоретического знания подчёркивает момент преемственности в научном развитии, или, можно даже так выразиться, некоторый консер­ватизм научного познания. Ведь если старая теория уже доказала свою применимость в ряде случаев, то новая гипотеза, вообще говоря, не может решать какие-то иные проблемы за счёт проигрыша в решениях старых проблем; она должна опираться на уже достигнутое, и добавление гипоте­зы к теоретическому знанию не должно приводить к заведомо ложным следствиям в тех ситуациях, когда старая система давала достоверные, проверенные результаты. Иными словами, при присоединении гипотезы к исходной области должна сохраняться истинность положений исход­ной области. Отметим, что с логической стороны требование содержа­тельной связности использует в качестве регулятивов логические понятия непротиворечивости, корректности (теория называется корректной, если все выводимое из нее истинно) и консервативного расширения (т.е. по­полнение теории должно сохранять её корректность).

Рассмотрим эвристические требования.

Логические и содержательно-теоретические требования оставляют широкий простор для сосуществования удовлетворяющих ,им гипотез, которые обладают в глазах исследователей совершенно различной сте­пенью приемлемости. Альтернативные гипотезы можно и нужно оцени­вать между собой по их преимуществам. Здесь как раз вступают в дей­ствие эвристические требования. Они фиксируют те позитивные свойства, которые позволяют гипотезам содействовать теоретическому продвиже-

214

нию, решать существенные проблемы. Итак, гипотеза должна не только подчиняться ряду логических и содержательных ограничений, но и нести с собой определённый прирост знания; гипотеза должна как Оказывать важное влияние на наличное состояние знаний (объяснять накопленные факты, систематизировать знания и т.п.), так и создавать некоторый запас движения на будущее (показывать свою эффективность и в новых ситуациях).

1. Общность применения. Гипотеза должна быть приложимой к максимально широкому классу явлений. Это свойство называют ещё информативностью, или ёмкостью, гипотезы. Это означает, что в общем случае исследователь предпочтёт ту гипотезу, которая объясняет боль­ший спектр явлений. Причём гипотеза должна быть изначально наце­лена на то, чтобы выйти за пределы имеющегося круга фактов. Она должна не только объяснять их, но и предвосхищать появление новых, срабатывать и в новых ситуациях. Во-первых, гипотеза должна пред­сказывать появление новых фактов (это называют также предска­зательной силой гипотезы). Во-вторых, она должна подкрепляться новыми эмпирическими свидетельствами (может быть, даже и неожидан­ными, ведь на практике далеко не все следствия гипотезы выводятся из неё в явном виде). На этом требовании особенно настаивает К. Поппер, который, как известно, много усилий посвятил проблеме роста знания. К. Поппер говорит в этой связи, что гипотеза должна выдерживать новые и строгие проверки, быть проверяемой независимыми экспериментами нового рода.

С логической стороны требование общности применения регулятивно опирается на логическое понятие полноты теории (т.е. все истинное выводимо из теории); или, иными словами, логическим идеалом гипоте­зы является вмещение ею всего истинного знания (касающегося как на­личного эмпирического базиса, так и способного появиться когда-либо).

2. Фундаментальность идеи. Это требование касается качественной оценки самой научной идеи, лежащей в основе гипотезы. Чётко сформулировать понятие о действительно фундаментальной, эвристичной, даю­щей познанию качественный скачок идее, видимо, невозможно. К. Поп­пер, описывая это требование, говорит, что «новая теория должна исходить из простой, новой, плодотворной и объединяющей идеи»¹. Иными словами, исследователь в общем случае должен предпочесть ту гипотезу, которая вносит больше ясности, объединяет в единую картину

¹ Поппер К. Логика и рост научного знания. С. 365.

215

ранее не связанные фрагменты (как теория Ньютона объединила в один класс явлений полет пушечных ядер, морские приливы, движение пла­нет и т.п.), т.е. существенно упрощает предметную область и придаёт ей единство, концептуальную стройность, эстетическое совершенство. Но это описание слишком неопределённо и ничего не говорит о тех со­держательных соображениях, которые привлекаются каждый раз для реше­ния конкретных научных проблем. Поэтому на практике применение это­го требования оказывается связанным со значительными трудностями, особенно тогда, когда сталкиваются разные картины мира, каждой из которых присущи собственные представления о простоте и прочих досто­инствах. В этом случае и начинается сложнейший процесс сравнительной оценки конкурирующих гипотез, исход которого в общем случае невоз­можно спрогнозировать. И, тем не менее, это предписание является реаль­но работающим регулятивом.

Таковы требования к научной гипотезе. Гипотезы, выдвигаемые в ходе научного познания, имеют различную методологическую ценность. Вы­брать из них действительно плодотворную нередко оказывается трудным занятием. Так, гипотеза может удовлетворять логическим и содержатель­ным критериям, т.е. выглядеть вполне «импозантно», но это только с фор­мальной стороны. При этом эвристически она может не нести никаких преимуществ, не давать никакого теоретического «прироста», будучи вве­дённой специально для защиты устаревающей, «переживающей не луч­шие времена» концепции. Такого рода защитные гипотезы — достаточно частый случай в науке. Их принято называть гипотезами ad hoc (лат. — буквально «для этого», «только здесь»). Строго говоря, они вообще не выполняют эвристических функций научной гипотезы. Но доказать это непросто, т.к. не существует универсального критерия, разоблачающего такие гипотезы; поэтому демонстрация их несостоятельности становится длительным процессом, требующим привлечения множества содержа­тельных соображений. К этой проблеме мы и переходим.

Гипотезы ad hoc

Проблема гипотез ad hoc является давней темой философии и методо­логии науки. Как распознать методологически неудовлетворительную ги­потезу? Конечно, в случаях явного нарушения перечисленных выше эври­стических требований это легче. Исследователь должен насторожиться, если гипотеза объясняет не все известные факты, а лишь их часть (а для другой части приспособлена уже другая гипотеза), это явное нарушение принципа общности применения; или, скажем, когда имеется последова­тельность гипотез, которые усложняют друг друга и исходную область знаний, ещё более запутывая её с каждой новой гипотезой вместо карди-

216

нального прояснения (как, например, геоцентрическая система Птолемея требовала введения все новых и новых поправок, загромождая исходную теорию), это явное несоответствие принципу фундаментальности идеи. Но ведь есть и весьма неоднозначные, спорные случаи. Поэтому методо­логи неоднократно пытались сформулировать признаки гипотез ad hoc для отличения их от плодотворных гипотез¹. Приведём для иллюстрации ряд признаков, характерных для гипотез ad hoc, предложенный американ­ским исследователем Дж. Леплином; сформулируем их в несколько упро­щённом и модифицированном виде²:

1. гипотеза создана для устранения аномалии (т.е. для объяснения фактов, оказавшихся несовместимыми с эмпирическими предсказаниями защи­щаемой теории);

2. гипотеза применима только к этим аномальным фактам и непримени­ма к первоначальной области теории;

3. не существует иных независимых оснований для установления её (ги­потезы) истинности или ложности;

4. гипотеза защищает именно существенные положения исходной тео­рии, без которых она теряет свой смысл;

5. гипотеза предназначена для решения проблем, претендующих на свер­жение исходной теории.

Этот список достаточно метко характеризует гипотезы ad hoc, однако он все же лишь описывает их свойства, а не предлагает методику их рас­познавания. Конечно, учёный принимает решение об оценке гипотезы по совокупности приблизительно именно таких признаков, однако при этом решение базируется непосредственно на различных содержательных со­ображениях, которые и берут верх в том или ином случае.

Вообще говоря, следовало бы, пожалуй, сравнить проблему распозна­вания гипотез ad hoc с задачей постановки диагноза в медицине, которая для многих заболеваний не алгоритмизируется. Как известно, в своей дея­тельности врач пользуется т.н. диагностическими критериями, которые специально разрабатываются и периодически обновляются в медицин­ской науке; врач формулирует диагностическое суждение по совокупно­сти этих критериев, которые имеют различный вес и т.п. Наличие диаг­ностических критериев значительно облегчает задачу врача, но не сводит её к алгоритму, ведь конечное решение он принимает во многом интуи­тивно, на основе профессионального опыта и несёт за это решение лич­ную ответственность.

¹ Например, И. Лакатос предлагает классификацию гипотез ad hoc: Лакатос И. История науки и её реконструкции //Структура и развитие науки. М., 1978. С. 220.

² Чудинов Э.М. Природа научной истины. С. 91-92.

217

Примерно то же самое происходит в науке в связи с оценкой и приня­тием гипотез. Повторим ещё раз, что универсальных критериев и готовых рецептов в научном познании не существует.

Стадии работы над гипотезой

Деятельность, связанная с выдвижением и проверкой гипотез, имеет на практике весьма непростой характер; однако в дидактических целях можно представить общие ориентиры этого процесса в виде линейной последовательности, помня о сугубо условном характере этой схемы. Можно выделить следующие стадии:

1. обнаружение проблемы — в § 3.1 говорилось о том, что уже на стадии предварительной постановки научной проблемы идёт выдвижение и приблизительная оценка различных гипотез; здесь у исследовате­ля возникают различные догадки относительно подхода к проблеме и производится первичная оценка этих идей;

2. выдвижение гипотезы — здесь учёный в явном виде формулирует ту предварительную гипотезу, которая прошла первичный отбор и была оценена как заслуживающая внимания. Иногда предположение, при­надлежащее этой стадии, называют рабочей (или поисковой, черно­вой) гипотезой;

3. разработка гипотезы — учёный анализирует гипотезу, разворачивает скрытый в ней потенциал, т.е. изучает её взаимосвязи с исходной тео­рией, выводит следствия из системы «исходная теория плюс новая ги­потеза», разрабатывает исследовательский проект;

4. проверка гипотезы — это сложный процесс эмпирической и теорети­ческой проверки гипотезы, интерсубъективного обсуждения её досто­инств и недостатков, сравнения её с альтернативными гипотезами, за­вершающийся в лучшем случае её однозначным принятием либо от­вержением.

В целом процесс протекает примерно следующим образом. Отталки­ваясь от научной проблемы, исследователь вначале приходит к некото­рым предварительным предположениям, которые обычно имеют форму просто догадки. При этом главным их достоинством является интуитив­ная эвристическая ценность — способность организовать дальнейшее продвижение, пусть даже та или иная догадка в дальнейшем окажется не­правильной. Догадка, представленная в более или менее оформленном виде и вызвавшая интерес исследователя, становится рабочей гипотезой. Рабочая гипотеза содержит в себе некую идею, т.е. принцип возможного решения; она не претендует на оптимальность подхода (хотя и не исклю­чает этого), а является лишь средством запустить процесс исследования, выступает ориентиром для научного поиска. Рабочая гипотеза может

218

представлять собой и некоторую совокупность равноприемлемых аль­тернатив — версий. Далее начинается сложная деятельность по изуче­нию рабочей гипотезы, её оценке, обсуждению и проверке. В ходе этого первоначальная гипотеза может существенно трансформироваться или даже быть заменена другой гипотезой. Но в конечном итоге в процессе разработки данной научной темы формируется тот вариант гипотезы, ко­торый может быть назван окончательным. Он представляет собой, как правило, уже некоторую теоретическую систему (или подсистему в рам­ках базовой теории), более или менее развитую, имеющую какие-то свидетельства в свою пользу, относительно согласованную с другими теоретическими положениями исходной предметной области. Именно этот окончательный вариант может быть назван научной гипотезой в собствен­ном смысле слова; он претендует на действительное решение проблемы, на существенную новизну и подлежит принятию или отвержению со сто­роны научного сообщества.

Проверка и принятие научной гипотезы

Мы переходим к трудному вопросу испытания научной гипотезы. Как осуществляется верификация научного предположения? На каких осно­ваниях научное сообщество принимает решение отвергнуть данную гипо­тезу или же принять как подтверждённую и заслуживающую доверия?

Прежде всего, необходимо различать понятия проверки и принятия гипотезы.

Проверка гипотезы — это совокупность действий, направленных на то, чтобы оценить истинность выдвинутого предположения. В общем случае, если результаты проверки не противоречат исходному предположению, его можно считать подтверждённым. В противном случае говорят об опроверже­нии гипотезы (по крайней мере, о наличии опровергающих данных).

Принятие гипотезы — это окончательное решение о её статусе. Гипоте­за, подтверждённая в ходе проверок, ещё не может автоматически считать­ся принятой. Ведь, например, сразу несколько гипотез могут неплохо согла­совываться с эмпирическими данными, и вопрос о том, какую из них следует предпочесть, может стать темой для отдельного изучения. Поэтому проверка гипотезы — это одно дело, а её окончательное принятие (или от­вержение) — совсем другое.

Проверка

Итак, обратимся к процедуре верификации. Прежде всего, не следует считать процесс проверки научной гипотезы простым сопоставлением того, что предполагается гипотезой, и того, что показывают результаты экспериментального испытания. Подобное представление несколько

219

наивно. Процесс оценки гипотезы — сложный и часто весьма длитель­ный процесс, ведь научную гипотезу нельзя понимать как некое изоли­рованное утверждение, подлежащее однократной и однозначной вери­фикации. На самом деле гипотеза является определённой системой утверждений и включена в более широкий теоретический контекст, в котором, в частности, одни предложения исходной концептуальной об­ласти непротиворечиво совместимы с гипотезой, а другие следуют из неё. Теория, пополненная гипотезой, может предсказывать некоторые факты, связывать воедино ранее независимые положения и т.п. Иными словами, вхождение гипотезы в теоретический контекст сопряжено с появлением целого «поля» предпосылок и следствий как эмпирического, так и внутри-теоретического характера. Если какое-либо отдельно взятое следствие данной гипотезы было подтверждено опытом (скажем, сбывшееся пред­сказание), то мы ещё не имеем права говорить о доказанности гипотезы, т.к. это подтверждённое следствие в общем случае может оказаться совмести­мым и с какой-то другой гипотезой. Кроме того, у гипотезы ведь есть и иные следствия, которые тоже подлежат эмпирической проверке. Ко­нечно, чем больше следствий проверено, тем обоснованнее выглядит их «родительская» гипотеза. Поэтому идеалом подтверждения гипотезы сле­довало бы считать согласие с опытом всего множества следствий данной гипотезы. Но с логической точки зрения число возможных следствий лю­бого высказывания бесконечно.

Конечно, исходя из разумных оснований научное сообщество на ка­ком-то этапе соглашается с той или иной гипотезой, но этот процесс го­раздо сложнее, чем простой эффект количественного накопления под­тверждённых следствий. Нельзя представлять дело так, как будто бы мы, достигнув какого-то числа подтверждённых следствий, могли бы автоматически засчитать гипотезу как подтверждённую. Ведь если мы обнаружили в п эмпирических ситуациях согласие с исходным предполо­жением, то где гарантия, что в случае (п +1) мы не столкнёмся с противо­речащим результатом? Иными словами, никакое конечное множество единичных подтверждающих случаев не даёт нам логического права го­ворить о том, что наша гипотеза всегда верна (т.е. выполнима для беско­нечного числа ситуаций). Поэтому процесс накопления подтверждающих данных оказывается с логической точки зрения принципиально незавершимым.

Следующий момент касается опровержения гипотезы. Давно заме­чена т.н. асимметрия подтверждения и опровержения: подтверждать какое-либо предположение можно бесконечно долго, а для опроверже­ния достаточно только одного случая. Хрестоматийным примером та­кой асимметрии является предположение «все лебеди белые»: можно

220

найти сколь угодно много белых лебедей в поддержку этого предпо­ложения, но оно будет опровергнуто находкой лишь одного чёрного ле­бедя. Так возникает идея положить в основание процесса проверки ги­потезы именно поиск опровергающих примеров, т.е. при разработке программы верификации выдвинутой гипотезы мы должны думать не о том, как её подтвердить, а о том, чем бы её опровергнуть.

Подобная методологическая стратегия называется фальсификационизмом. Заслуга её выдвижения и попытка её систематического обоснования в качестве универсальной научной методологии вообще принадлежат К. Попперу. Согласно его подходу мы вообще, строго говоря, не имеем права считать ту или иную гипотезу подтверждённой (т.к. понятие подтверж­дения вносит в методологию неопределённость). Мы можем лишь потребо­вать, чтобы выдвинутая гипотеза подверглась строгим проверкам на опровержение, в результате чего она будет либо однозначно опровергнута с помощью обнаруженных контрпримеров, либо (в случае неудач с поис­ком опровержения, несмотря на все настойчивые наши старания) ей мож­но придать статус неопровергнутой, но с известной осторожностью (т.е. помня о том, что этот статус логически неокончательный: он, в принципе, может быть отброшен в будущем, если найдётся контрпример).

Такая стратегия представляется весьма разумной. Она, безусловно, иг­рает важнейшую роль в научной методологии. Реальное применение её можно обнаружить в математической статистике и использующих её про­граммах экспериментов. Здесь реализуется идея нулевой гипотезы. Нуле­вая гипотеза — это обычно предположение, которое специально гото­вится на опровержение. Проводимые опыты планируются так, чтобы её опровергнуть. После серии таких попыток мы либо находим еёё опровер­жение, либо продолжаем поиски, либо соглашаемся с тем, что не смогли её отвергнуть. Конечно, последний вариант не означает подтверждения гипотезы, но служит основанием для её последующего принятия.

Асимметрия подтверждения и опровержения может быть обыграна следующим образом. Можно подготовить на опровержение гипотезу, противоположную той, которую мы выдвигаем, и в случае достоверного опровержения мы получаем существенные аргументы в пользу принятия нашей исходной гипотезы. Этот способ является сейчас типичным в эмпи­рических испытаниях. Скажем, в медико-биологических исследованиях часто возникает задача зафиксировать зависимость между приёмом пре­парата и клиническим эффектом от его применения. Задача прямого подтверждения (в данном случае необходимо прямо подтвердить пози­тивное влияние препарата на состояние пациентов) является, как мы го­ворили выше, неопределённой. Поэтому вводится гипотеза на опровер­жение, в нашем примере такой нулевой гипотезой окажется гипотеза об

221

отсутствии связи между приёмом препарата и состоянием пациентов. И, если мы достоверно получили её опровержение, это становится аргу­ментом в пользу исходной, ненулевой гипотезы.

Вообще вопросы, касающиеся асимметрии гипотезы и её альтернативы и критерия оптимального выбора между ними, давно находятся в поле зре­ния статистиков. Так, в 1933 г. Дж. фон Нейманом и Э. Пирсоном было получено решение, которое легло в основу позднейших статистических концепций (известный критерий Неймана—Пирсона). Но можем ли мы считать, что метод «фальсификации» действительно универсально решает проблему подтверждения и принятия гипотезы? К сожалению, нет. Прежде всего, как уже говорилось в § 2.6, математическая статистика не является панацеей, а должна применяться сознательно и с учётом содержательных факторов. Она не может автоматически решать вопросы оценки гипотез. Например, как замечают П. Бикел и К. Доксам, соотношение гипотезы и ее альтернативы часто не столь определённо, как хотелось бы. Если исходная-гипотеза ведома теорией и чётко формулируется, то о классе альтернатив мы часто вообще не можем сказать ничего определенного¹.

Подходя же более общо, следует отметить, что сама проблема опро­вержения гипотезы контрпримером гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. Вернёмся к тому, что говорилось в предыдущем парагра­фе относительно отношения факта и теории; напомним критические вы­сказывания И. Лакатоса в адрес монотеоретической модели, суть которых в том, что при столкновении теории и факта происходит взаимодействие различных теоретических позиций. Одна позиция может состоять в дей­ствительном отбрасывании опровергаемой теории, другая же позиция — в критике, переосмыслении и реинтерпретации обнаруженных фактов, так что опровергаемая теория может весьма успешно защищаться от контр­примеров. Й. Лакатос выразительно замечает по этому поводу: «Дело обстоит не так, что мы предлагаем теорию, а Природа может крикнуть: «"нет"»; скорее, мы предлагаем целую связку теорий, а Природа может крикнуть: «"Они несовместимы"»². Поэтому фальсификационизм все же упрощённо трактует проблему подтверждения и принятия гипотезы и, к со­жалению, метод «фальсификации» не может быть признан универсальной научной методологией.

Итак, проблема проверки научной гипотезы при подробном рассмот­рении оказывается весьма сложной. Мы видим, что в общем случае поиск подтверждающих свидетельств и контрпримеров не приводит к одно­значному её решению.

¹ Бикел П., Доксам К. Математическая статистика. С. 182.

² Лакатос И. Фальсификация и методология научно-исследовательских программ. С. 75.

222

Принятие

Теперь рассмотрим моменты, связанные с принятием гипотезы. Эта процедура тоже достаточно драматична: особую остроту ей придаёт не­обходимость выбора наиболее адекватной гипотезы из множества конку­рирующих предположений. Действительно, с одними и теми же эмпири­ческими данными могут неплохо согласовываться сразу несколько гипотез. Ранее (§ 2.8) говорилось о том, что отношения между ними с точ­ки зрения гипотетико-дедуктивной модели являются внелогическими. Сейчас большинство методологов придерживаются мнения, что внутри совокупности альтернативных гипотез возможна только сравнительная оценка их приемлемости, но не существует какой-либо абсолютной шкалы, пользуясь которой как универсальным критерием мы могли бы ран­жировать любые гипотезы на предмет их правдоподобности. Гипотезы можно лишь сравнивать между собой в относительных терминах (лучше подтверждена — менее подтверждена, более приемлема — менее прием­лема и т.п.). Причём сравнение гипотез осуществляется на основе содер­жательных критериев, учитывающих специфику конкретной предмет­ной области и не задаваемых заранее извне. Мы уже говорили в § 2.8 и об индуктивном поведении, которое пытаются моделировать в современной индуктивной логике. Напомним, что стратегия, которую принимает исследователь в связи с проблемой принятия гипотезы, в общем случае не гарантирует несомненного достижения успеха; множество вопросов учё­ному приходится решать на свой страх и риск.

В итоге, хотя процесс подтверждения гипотезы и является логически принципиально незавершимым, содержательно все же оказывается воз­можным говорить о различных степенях подтверждённости гипотезы в ходе её изучения и проверки (В.Н. Костюк). Приемлемость гипотезы — это максимальная сравнительная подтверждённость данной гипотезы свидетельствами; приемлемость — это ситуация, когда гипотеза оказыва­ется обоснованной имеющимся эмпирическим базисом в большей степе­ни, чем любая из её альтернатив. Все это означает, что процедура приня­тия гипотезы всегда носит конкретно-прагматический характер. Причём драматическим моментом является то, что, как подчёркивает в этой связи В.Н. Костюк, не каждая подтверждённая гипотеза может быть приня­та И не каждая принятая гипотеза обязательно истинна¹.

В результате финальная стадия всего этого процесса, т.е. акт принятия учёными гипотезы, не может, к сожалению, рассматриваться как безуслов­ная победа истинной гипотезы. Этот момент следует представлять осо­бенно чётко. Понятие истины остаётся лишь логическим идеалом, позна-

' Костюк В.Н. Подтверждение и принятие гипотезы // Индуктивная логика и формирование научного знания. М., 1987. С. 9-22. '

223

вательным регулятивом. В целом процесс проверки и оценки гипотез про­исходит в сложной сети эмпирико-теоретических соотношений. Сюда привлекаются различные предметные факторы, дополнительная инфор­мация, вспомогательные гипотезы.

Таким образом, отношение между истинностью и приемлемостью науч­ной гипотезы оказывается весьма сложным. Иногда гипотеза принимается просто в силу того, что неизвестны более удачные альтернативы; иногда гипотеза принимается с запозданием, т.е. намного позже её действительно­го подтверждения свидетельствами, иногда, наоборот, — с опережени­ем. Поэтому приемлемость гипотезы следует считать не её логическим свойством, а прагматической категорией, характеризующей реальный выбор научным сообществом той или иной гипотезы в конкретной ситуа­ции на основе сложного сплетения содержательных критериев.

Резюме. Изложенный в данном параграфе материал может вызывать известные трудности. Но тому есть и объективное основание, ведь весьма трудным является и сам процесс проверки и принятия научной гипотезы в реальных познавательных ситуациях. Мы увидели, что подтверждение и принятие научной гипотезы является длительным, непростым процессом, в общем случае не имеющим кратчайшего пути.

Трудности этого предприятия основываются на логических свойствах гипотезы как научного предположения и связаны с:

1. принципиальной незавершимостью процесса подтверждения единичной гипотезы;

2. содержательно-теоретическими сложностями процесса опровержения единичной гипотезы;

3. дедуктивно-логической нерегламентированностью выбора среди аль­тернативных гипотез.

Поэтому с чисто логической точки зрения процесс проверки и приня­тия гипотезы является в общем случае принципиально незавершимым и неалгоритмизируемым. Вопросы верификации гипотезы переносятся в более широкую, логико-прагматическую, плоскость, учитывающую сложные концептуальные взаимосвязи содержательного теоретического контекста.

3.4. Теория

Исходные соображения

Понятие, «теория» используется достаточно широко. Нам потребуется различение некоторых важных смыслов этого понятия. Выделим три смысла: наиболее распространённый, или типичный; расширенный; спе­циальный (логический).

224

1. В наиболее распространённом понимании теория — это именно на­учная теория, т. е. то, что излагается в учебниках. Иными словами, тео­рия — это нечто специфичное именно для науки. Теория есть обоснован­ная, концептуально организованная система научных представлений. Кроме науки, можно говорить в этом смысле о теориях применительно разве что к философии (учитывая, что философскую теорию роднит с науч­ной рациональное начало, наличие аргументационных структур). С этой точки зрения остальные способы употребления понятия «теория» могут быть не более чем метафорой. Скажем, в выражении «у него была своя тео­рия сдачи экзаменов» слово «теория» означает наличие каких-то представ­лений, взглядов, некоего способа и т. п., но отнюдь не нечто научное в стро­гом смысле, т.е. являющееся достоянием науки.

, 2. Расширенное понимание. На него тоже необходимо обратить вни­мание, т.к. без этого останутся непонятными многие современные представ­ления о роли теоретического контекста в науке, о несовершенстве моно­теоретического подхода, о концептуальном плюрализме и т.п. Говоря о теории в расширенном понимании, имеют в виду скорее вообще связное смысловое образование, которое может быть (хотя бы частично) вербализовано. Именно в таком смысле этот термин используется, например, У. Куайном, когда он утверждает, что, обсуждая какую-либо теорию, мы всегда находимся внутри более обширной предпосылочной теории, так что даже область представлений здравого смысла тоже является некото­рой теорией¹.

Правда, здесь следует учесть определённые сложности. Отрицатель­ным моментом такого перенесения научного жаргона на вненаучные области является опасность пантеоретизма, т.е. появления вопроса о том, что вообще все есть теория. В этом случае размывается само значение данного термина. У. Селларс справедливо замечает, что повседневные представления не могут в некотором смысле называться теорией, т.к. тео­рия предполагает определённое суженное, специфическое содержание относительно предпосылочных знаний о каких-то объектах².

Однако есть и положительный момент такого понимания. Он состоит в том, что расширенная трактовка теории позволяет увидеть теоретические образования как гибкие, неформальные, динамичные. Такая трактовка луч­ше соответствует реальной практике науки. Ведь теория в типичном смыс­ле предстаёт как нечто законченное, окончательно оформленное (как это и подаётся в стандартных учебниках по той или иной дисциплине), на-

¹ Куайн У. Онтологическая относительность // Современная философия науки. С. 55-58.

² Селларс У. Научный реализм или «миролюбивый» инструментализм? // Структура и развитие науки. С. 355.

8- 1410 Ушаков 225

пример теория множеств, теория эволюции и т.п.); но такой подход не мо­жет в полной мере отразить динамику самого познания. Именно расширен­ное понимание теории как подвижного, не всегда явно развёрнутого, обла­дающего внутренними потенциями образования позволяет более адекватно отразить процессы становления научной теории, постепенное изменение ее содержания, а также процессы научных дискуссий, взаимной критики, взаимодействия научных областей и другие явления, характерные для научной деятельности. Например, важная для науки научная картина мира (§ 9.1) является именно таким расширенным теоретическим образованием. Вообще говоря, во всякой научной теории на самом деле сосуществует определённая совокупность различных теоретических уровней и позиций — предпосылочных, интерпретирующих, вспомогательных и т.п., т.е. речь идёт, скорее, о сложных политеоретических структурах, о наложениях и взаимодействиях концептуальных образований, чем о монолитном состо­янии научной теории. В частности, именно такое расширенное понимание теории мы уже использовали ранее, говоря о проблемах проверки и приня­тия гипотезы, о теоретической нагруженности факта и других вопросах.

3. Логическое понимание. Это тоже важный подход; он позволяет, отвлекаясь от содержания теории, увидеть её логическую структуру. С этой точки зрения теория это дедуктивно замкнутое множество утвержде­ний или научная теория — это множество исходных утверждений плюс все вытекающие из них логические следствия. Для того чтобы постро­ить теорию (в логическом, смысле), необходимо иметь исходный язык (набор понятий теории), правила логического вывода и совокупность на­чальных утверждений, из которых дедуктивно выводимы все остальные предложения теории. Теория, понимаемая в таком ракурсе, может быть подвергнута логическому анализу с целью установления различных её ло­гических характеристик, как внутренних (непротиворечивость, полнота, разрешимость, аксиоматизируемость и др.), так и интертеоретических (относительная непротиворечивость, консервативное расширение и др.). Изучение научных теорий в логическом ракурсе позволяет существенно уточнить их структуру, эксплицитное (явное) содержание, границы воз­можностей, взаимоотношения с иными теориями и другие важные логико-методологические характеристики.

В дальнейшем мы намереваемся использовать понятие «теория» сво­бодно, предполагая, что его смысл будет виден контекстуально. Если же нам понадобится повышенная аккуратность, то будут использоваться уточнения (т.е. будем говорить: теория в традиционном смысле, в расши­ренном смысле, в логическом смысле).

Итак, научная теория (в традиционном смысле) — это система логи­чески взаимосвязанных представлений о научно познаваемых объектах.

226

Общепризнано, что научная теория является наиболее развитой, наиболее совершенной формой организации научных знаний. Содержание теории раскрывает и описывает те или иные закономерности, регулярные связи, фундаментальные свойства изучаемых предметов, явлений, процессов. В отличие от гипотезы, научная теория имеет статус обоснованного, при­нятого научным сообществом знания. Характерными чертами научной теории являются её концептуальная связность, содержательная целост­ность, относительная стабильность. Теория даёт систематически разрабо­танную, упорядоченную совокупность научных воззрений, относящихся к той или иной предметной области.

Функции научной теории

В философско-методологической литературе называют различные функции научной теории, но наиболее часто, как правило, указывают на следующие две: объяснение и предсказание. Они же являются и наиболее изученными в своих логических аспектах.

Прежде чем приступить к обзору функций научной теории, отметим, что теория играет в научном познании комплексную роль, выполняя сра­зу множество функций. Они многообразны и важны, хотя и не все из них являются столь яркими, как объяснение и предсказание. Кроме того, сами функции могут быть подведены под разные основания, т.е. они в некотором смысле неоднородны. Выделим четыре группы функций теории.

Первую из них составят функции, соответствующие тем конкретным познавательным действиям, которые выполнимы с помощью научной теории. Эти функции аналогичны различным видам гипотез, которые перечислялись и подробнее раскрывались в предыдущем параграфе; дан­ную группу можно назвать группой конкретно-познавательных функций.

В первую группу функций входят:

1. интерпретационная;

2. описательная;

3. систематизирующая (обобщающая);

4. объяснительная;

5. прогностическая (предсказательная).

В связи с последней функцией добавим, что существует различие в предсказаниях отдельных гипотез и развитых (естественно-научных) теорий. Дело в том, что частная гипотеза выдвигает предсказания (как правило, их относительно немного) как предположения, подлежащие проверке, а теория осуществляет предсказания систематически, на основе всего корпуса содержащихся в ней проверенных знаний. Теория служит инструментом достоверных предсказаний, которые могут служить целям

227

внешних приложений теории (а предсказание гипотезы имеет совсем дру­гие цели — выдвижение аргументов в пользу самой же гипотезы).

Таким образом, с созданием научной теории мы достигаем некоторых познавательных результатов (получаем благодаря ей систематизирован­ное описание предметной области, объяснение ряда явлений и т.д.).

Но помимо этого, построив научную теорию, мы методологически за­крепляем наши теоретические достижения. Обладая теорией, мы не только умеем объяснять, предсказывать и т.п., но и получаем сам методологиче­ский аппарат, который несёт с собой научная теория. Общий метод всегда шире, чем содержание конкретной теории. Так, например, значение теории электромагнитных явлений Дж. Максвелла состоит не только в том, что мы достигли успеха в их описании и т.п. Её важнейшее достижение связано с выходом к новому типу физических законов вообще в связи с использова­нием дифференциального исчисления как эффективного инструмента, по­зволяющего применять этот метод к рассмотрению области электромаг­нитных и многих других физических явлений¹.

Таким образом, следует выделить следующую группу — группу ме­тодологических функций.

Во вторую группу функций входят:

1. инструментальная;

2. эвристическая.

Эти функции взаимосвязаны, их не следует жёстко отделять друг от друга. Под инструментальной функцией понимается то, что продемонстри­ровано в приведённом выше примере: научная теория формирует опреде­лённый методологический аппарат (или интеллектуальный инструмент), который задаётся и раскрывается самим контекстом теории.

Эвристическая функция — это способность научной теории служить исходной точкой и ориентиром для постановки новых проблем, открывать перспективы для будущих исследований, стимулировать поиск и выдви­жение новых идей. А. Эйнштейн высказывается на эту тему следующим образом: «Лучший удел физической теории состоит в том, чтобы указы­вать путь создания новой, более общей теории, в рамках которой она остаётся предельным случаем»².

Научные теории имеют важное значение в ещё одном моменте, и это значение является, пожалуй, наиболее фундаментальным. Научная теория не может рассматриваться лишь как средство для объяснений и предсказа-

¹ А. Эйнштейн придавал большое значение этому «новому типу» законов, которые он назвал «структурными законами», описывающими структуру поля и доставляющими зна­ние о нем при переходах малыми шагами во времени и пространстве. См.: Эйнштейн А., Инфельд Л. Эволюция физики. М., 1965. С. 282-285.

² Эйнштейн А. Собр. научных трудов: Т. I. M., 1965. С. 568.

228

ний; на самом деле её ценность для человеческого разума намного выше. Можно сказать, что научная теория — это не только средство, но и цель.

Точка зрения, трактующая научные теории лишь как удачно сконструи­рованные инструменты для объяснения и предсказания явлений, называет­ся инструментализмом. Она сводит задачи теории к конкретным позна­вательным и методологическим функциям. Но такая трактовка функций научных теорий страдает существенной неполнотой. Трудно предста­вить себе учёного, который исследует неизведанные явления только для того, чтобы в итоге получить инструмент для предсказаний. Движущей силой научного познания является более глубокое начало, ярче всего вид­ное в фундаментальной науке. Научная теория сама по себе является ин­теллектуальной ценностью, достоянием человеческого разума. Итак, су­ществует группа фундаментально-теоретических функций.

В третью группу функций входят:

1. конститутивная;

2. общерационализирующая.

Конститутивная функция — это способность научной теории в неко­тором смысле создавать свой собственный объект изучения, формировать предметную область. Для её обозначения используется философский тер­мин «конституировать» (лат. constituere — «выстраивать, учреждать»). С этой точки зрения создание научной теории означает конституирование той или иной предметной области: создаваемая теория открывает но­вые грани бытия вообще (о которых мы, возможно, и не подозревали до её создания), новые горизонты человеческого мировоззрения и, соответ­ственно, новые перспективы разума.

Общерационализирующая функция (продолжающая конститутивную) связана с тем, что создание научной теории приносит нам, прежде всего, прирост рационального понимания мира, и уже одно это является награ­дой учёному и становится возвышенной целью научного познания. Ведь при построении научной теории наша ближайшая цель — это не просто предложить средство объяснения и предсказания, а познать именно ра­циональность мира, открыть новые образы соразмерности человеческого мышления разумному устройству мироздания. Это движение к более глубокому, более фундаментальному пониманию (говоря философским языком — к интеллигибельности) мира есть наиболее общая задача науч­ного познания, по сравнению с которой прочие конкретные результаты являются лишь её следствием или побочным продуктом.

Итак, фундаментальные функции научной теории придают ей мета­физическое значение, выявляют её наиболее глубокие и важные смыслы; здесь стоит вспомнить слова Дж. Агасси о том, что наука является сред­ством решения метафизических проблем (см. § 0.1).

229

Но научное познание движимо не только фундаментально-теорети­ческими Интересами; теоретическое продвижение разворачивается, если можно так выразиться, между двумя полюсами — фундаментальным и прикладным. Действительно, научные теории служат основой для осу­ществления ещё одной группы функций — прикладных, или технологи­чески, ориентированных.

В четвертую группу входят:

технологически ориентированные функции.

Они достаточно понятны, их не стоит разбирать подробно. Все они лежат в русле той общей установки разума, которая характеризуется знаменитым девизом Фрэнсиса Бэкона «знание — сила». Технологиче­ски ориентированное продвижение научного познания обслуживает, прежде всего, потребности и задачи управления окружающим миром. К прикладным функциям относятся разработка соответствующего бази­са для управления поведением (функционированием) исследуемых объектов; их преобразование в том или ином направлении (в соответ­ствии с практическими целями); проектирование и создание новых объектов (с заранее заданными, удовлетворяющими какие-то потребно­сти свойствами). Научные теории либо непосредственно занимаются этими задачами (это касается, прежде всего, прикладной науки), либо служат основой для создания соответствующих теорий более приклад­ного назначения.

Итак, перечислим ещё раз основные функции научных теорий в поряд­ке от более фундаментальных и общих:

1. фундаментально-теоретические — конститутивная, общерационализирующая.

1. методологические — инструментальная, эвристическая.

2. конкретно-познавательные — интерпретационная, описательная и др.

3. технологически ориентированные (прикладные) — проектирование и др.

Классификация научных теорий

В философско-методологической литературе предлагаются различ­ные способы классификации научных теорий. Наиболее употребительны­ми, помимо тривиального деления по дисциплинарному признаку (теории биологические, социологические и т.п.), являются следующие два подраз­деления, рассмотренные ниже.

1. Дедуктивные и недедуктивные научные теории.

Основанием здесь служит логическая структура, которая имеет главенствующее значение в построении той или иной теории. Как пра­вило, дедуктивным теориям соответствуют, прежде всего, концепции точного естествознания и математических наук. Дедуктивные теории

230

характерны для достаточно высокого уровня теоретического развития; они имеют гипотетико-дедуктивную или аксиоматическую структуру. Среди недедуктивных теорий выделим индуктивные, или обобщающие, решающие в первую очередь задачи обработки и упорядочения эмпирического материала (например, т.н. теории среднего уровня в со­циологии), и нарративные (описательные), строящиеся на повествова­тельных образцах, например исторические, географические, психологи­ческие и др.

Отметим, что в этой классификации речь идёт лишь о преимуществен­ном значении той или иной логической организации теории, о ведущей стратегии построения концепции. Но очень редко мы можем встретиться с теорией, содержание которой является целиком дедуктивным. Чаще всего в составе научной теории присутствуют в той или иной мере и де­дуктивные, и недедуктивные фрагменты. Например, медико-биологиче­ские, экономические, психологические концепции часто включают как дедуктивные конструкции, так и эмпирические обобщения и нарративные сюжеты.

2. Феноменологические и нефеноменологические научные теории.

Это деление обладает изрядной долей условности; определить здесь чёткую границу, видимо, невозможно. Прежде всего, мы не можем в об­щем случае утверждать, что какая-либо теория является феноменологи­ческой без соотнесения её с другими теориями из этой же предметной области. Данное подразделение является сравнительным. Его основани­ем служит относительная «глубина» той или иной теории, или степень её теоретичности в интерпретации и объяснении эмпирического материала. Феноменологические теории (греч. phainomenon — «явление») ограни­чиваются областью непосредственно наблюдаемого — его описанием и репрезентацией обнаруженных эмпирических свойств и закономерностей. Нефеноменологическая теория (используют также термин «эссенциальная») идёт дальше непосредственно данного, ища скрытые механизмы, глубинные причины изучаемых явлений. Например, соотношения феноменологиче­ское / эссенциальное присутствуют в химии (феноменологических) опи­сательных теориях, повествующих о химических веществах и их каче­ствах, и в (эссенциальных) теориях химического строения.

Не следует давать феноменологическим теориям априорно низкую оценку. Во-первых, построение этих теорий является необходимым эта­пом в научном познании, создающим условия для перехода к более «глу­боким» теориям. Во-вторых, они могут иметь и самостоятельное значе­ние там, где выходит на первый план и ценится именно накопление самого эмпирического материала (скажем, в описательных разделах истории, антропологии, геологии, химии и др.). В этом случае предпочитают

231

говорить о качественных, описательных или таксономических теориях. Нередко феноменологические теории строятся сознательно как этап в общей программе исследований, например в социологических изыска­ниях, где может быть сформирована целая иерархия концепций, относя­щихся к различным теоретическим уровням.

Кроме того, в целом нельзя считать, что переход от феноменологиче­ской теории к эссенциальной — это всегда переход от недедуктивной тео­рии к дедуктивной. Так, например, и нарративные концепции могут иметь различную степень теоретичности.

Помимо рассмотренных разновидностей, в литературе говорится и о та­ких видах теорий, как детерминистские и вероятностные (в зависимости от используемого в них концептуального аппарата), содержательные и формализованные, и др.

Структура научной теории

Эта тема связана с определёнными трудностями.

Прежде всего, заметим, что теории, принадлежащие к различным наукам, весьма сильно отличаются друг от друга. Можно ли говорить о единой универсальной структуре научной теории, видя столь непохо­жие по своей логической организации и общему содержательному стилю концептуальные образования, как, например физические теории (с дедук­тивной логической структурой), исторические теории (с преимуществен­но нарративной организацией), социологические концепции среднего уровня (с индуктивной направленностью)?

Другая трудность связана со сложным составом теории. Что следует считать безусловными и явными элементами теории? Так, в контекст тео­рии входят: понятия и теоретические утверждения, определения и другие соглашения, операционные структуры (правила измерения, правила кон­струирования моделей, интерпретационные процедуры, связывающие эм­пирические и теоретические уровни), нормы, предположения и другие со­ставляющие. Не все в теоретическом контексте является выраженным явно и тем более формализуемым.

В общем случае теорию нельзя считать законченной и полностью про­явленной структурой. Напротив, теория в расширенном понимании как связное смысловое единство обладает значительным потенциалом по­движности. Представление о жёсткой логической структуре научной тео­рии, в которой чётко проработаны все её внутренние взаимосвязи и одни утверждения следуют из других, годится скорее для относительно завер­шённой теории, излагаемой в учебниках, чем для реального хода научно­го познания. Но даже и для завершённой теории такое представление

232

является достаточно сильной абстракцией. Оно не позволяет осмыслить сложные взаимосвязи теории с окружающим её общим концептуально-практическим контекстом, в который она погружена, из которого она вы­растает и в котором, в конце концов, она находит и подтверждение, и при­менение.

Для изучения структуры научной теории возможно исходить из идей, выдвинутых в своё время известным отечественным философом И.В. Куз­нецовым¹ (1911-1970) и развитых в нашей последующей литературе. Использовать эти представления (причём не только для физических, но и для любых научных теорий) можно следующим образом (в несколько модифи­цированном виде).

Начнём с того, что научная теория не может быть сведена к совокуп­ности только её основных утверждений (аксиом, законов, тезисов). Сами по себе эти утверждения могут работать лишь в определённом окружаю­щем контексте. Мы выделим три составляющие научной теории (рис, 5): основание; ядро; приложения.

Рис. 5. Составляющие научной теории

1. Основание научной теории — это её общий предпосылочный кон­текст. Он достаточно обширен, т.к. теория уходит корнями в весьма мно­гочисленную совокупность предпосылок и условий. Так, напомним, что научной теории необходим общий метафизический контекст базис­ных допущений, среди них — постоянство и единообразие мира, о его познаваемость, существование причинно-следственных отношений и т.п. Далее сюда относится и масса содержательных предпосылок более конк­ретного характера, задающих смысловой фундамент теории. И.В. Кузнецов называет здесь эмпирический базис, на котором вырастает теория (сравни­тельно небольшое число существенных фактов, как правило, не укладываю­щихся в прежние теории), первичный объект теории (имеющий достаточ-

¹ Кузнецов И.В. Избранные труды по методологии физики. М., 1975. С. 30-42.

233

но абстрактный, идеализированный характер и представляющий собой, по сути дела, «фундаментальную идею, на которую опирается всё здание тео­рии»), систему фундаментальных «снятий, характеризующих его свой­ства (в физике эти свойства называются физическими величинами), а также связанные с ними правила измерения (их, кстати, можно назвать правилами оперирования), образующие в составе теории свою собственную систему логического исчисления. К содержательным предпосылкам относятся и различные вспомогательные теории (в расширенном понимании); они повествуют о приборах, используемых для изучения основных параметров теории, о погрешностях наблюдений и т.п.

Отметим также, что первичный объект теории на самом деле пред­ставляет собой целую систему абстрактных объектов, связанных содер­жательными взаимосвязями. Например, теории классической механики опираются на совокупность абстракций, в которую входят такие понятия, как сила, точка, прямолинейное движение и др. Поэтому фундаменталь­ная идея теории реализуется посредством опоры на всю среду соответ­ствующих абстрактных объектов и образует с их помощью некоторый теоретический «сюжет». В этой связи удобное понятие предлагает и раз­рабатывает B.C. Степин. Исходную систему абстракций он называет тео­ретической схемой данной теории, понимая под этим «взаимосогласован­ную сеть абстрактных объектов»; к понятию теоретической схемы мы вернёмся в § 4.1.

2. Ядро научной теории — это, по Кузнецову, совокупность её основ­ных утверждений. Заметим, что конкретный вид ядра зависит от характера теории. Так, в математических теориях это аксиомы или главные теоремы, в физике — системы законов, выражаемые математическими уравнениями (и связывающие между собой исходные физические величины), в гумани­тарных науках — какие-то тезисы, основные положения и т.п.

3. Приложения основных утверждений — совокупность суждений и операций, относящихся к конкретизирующему -контексту. Стратегиче­ская направленность этого контекста — от общих утверждений ядра науч­ной теории к частным её аспектам. Не следует считать, что если ядро теории уже сформировано, то применение теории к каким-то конкретным случаям становится как бы автоматической процедурой. На самом деле это достаточно сложная и самостоятельная деятельность. В целом кон­текст приложений включает:

1) совокупность логических следствий ядра теории¹;

¹ В оригинале у И.В. Кузнецова третья составляющая теории называлась «воспроизве­дением» и состояла как раз из системы выводимых из «ядра» следствий. Мы рассматриваем эту составляющую в более общем ракурсе как контекст приложений.

234

2) множество (содержательных) интерпретационных процедур, задаю­щих теории те или иные смысловые параметры и определяющих для неё те или иные модели.

В контексте приложений указанные области и взаимосвязаны. Уже сами логические следствия ядра теории мы выводим с учётом её возмож­ных (или имеющихся) приложений. Иными словами, из основных положе­ний мы выводим не все подряд, что оказывается в отношении логической выводимости к ним, а руководствуемся некоторыми дополнительными ограничениями и предметными соображениями. С другой стороны, вне­шняя приложимость теории, задаваемая интерпретационными процедура­ми, обеспечивается не напрямую применением законов максимально общего уровня, а через особую область логически более частного знания, включающую различные уровни конкретизации (вплоть до построения специальных теорий, логически подчинённых исходной).

Важность данного специфицирующего контекста состоит в том, что он, по сути дела, обеспечивает саму работу теории; без него теория оста­лась бы неким множеством весьма отдалённых и даже оторванных от опыта абстрактных утверждений и, в итоге, потеряла бы смысл.

Понимание значимости конкретизирующей составляющей теорий воплощено в т.н. структуралистском подходе к анализу научного по­знания (Дж. Снид, В. Штегмюллер). Согласно этой концепции взгляд на научную теорию как на изолированное концептуальное образова­ние, отвлечённое от его приложений, не является адекватным для пони­мания действительного функционирования теорий. Научную теорию следует представлять как изначально снабжённую множеством вариан­тов ее применения, ведь учёные строят свои концепции не в плоскости каких-то умозрительных схем, абстрагированных от реального эмпи­рического материала. Наоборот, их рассуждения и действия отталкива­ются от содержательных моментов, от уже имеющихся интерпретаций и приложений знаний данной научной области. Поэтому то, что мето­дологи умеют рассматривать теорию как самостоятельную логиче­скую структуру (вне ее эмпирического содержания), имеет, конечно, большое значение для выявления важных логических характеристик теории, однако не следует забывать, что научные теории всегда опира­ются на определённую сферу своих применений. Отметим также, что структуралистский подход рассматривает множество применений тео­рии в потенциальном ракурсе, т.е., помимо уже имеющихся приложений, в будущем могут быть найдены и другие; это касается в первую очередь физических теорий, для которых, как известно, нередка ситуация пере­носа формально-математического аппарата из одной конкретной науч­ной области в другую.

235

Итак, мы выделили три составляющие научной теории — основание, ядро, приложения. При рассмотрении теории в таком аспекте видно, что её общая структура, к сожалению, не столь прозрачна, как этого хотелось бы. Многое из того, что действительно играет роль в теории, лишь молчаливо подразумевается: прежде всего, это базисные предположения и условия, от­носящиеся к основанию теории. Кроме того, контекст теории не сводим к чисто логическим связям, а насыщен массой операционно-прагматических смыслов (это касается прежде всего области приложений теории). Поэтому представление о научной теории как сравнительно простой дедук­тивной структуре, где из основных утверждений следуют частные утверж­дения, — это лишь идеализированный логический экстракт из содержа­тельной теории, который хотя и воспроизводит, конечно, некоторые важные её характеристики, но страдает существенной неполнотой.

Но из этого нужно делать корректные выводы. Во-первых, общая не­достаточная прозрачность научной теории не означает, что нам не следу­ет пытаться изучить её структуру более детально. Напротив, это стиму­лирует исследователей к изучению и обнаружению действительного богатства её содержания, всей сложности и сплетения её взаимосвязей. Во-вторых, неполнота формально-логического (или дедуктивного) обра­за научной теории не означает, что средства логического анализа здесь вообще неприменимы. Скорее наоборот, столкновение с трудностями привело к существенному обогащению логического арсенала, к разработ­ке и применению новых подходов — использованию модальной логики, введению в логику прагматических факторов и многого другого.

Общий же вывод состоит в том, что научная теория представляет со­бой сложное образование. Так, в методологической литературе говорится о полисистемности и полиструктурности научной теории. Включённые в теорию концептуальные объекты объединены между собой массой раз­личных взаимосвязей. В целом следует говорить не о линейной соподчи­нённости её объектов, а об определённой теоретической «сети» взаимных отношений. Так, сам процесс перехода от ядра теории к её приложениям не сводим к дедуктивному; он включает в себя содержательно-конст­руктивные моменты (что особенно подчёркивается в работах B.C. Степина), связанные с построением вспомогательных теорий, с введением дополнительных предположений, конструированием частных моделей, проведением мысленных экспериментов и т.п.

Итак, научная теория — сложное концептуальное образование. Она в общем случае не может быть представлена в виде универсальной для всех наук логической конструкции. Её состав обширен, не все в её контек­сте выражено в явном виде. В составе научной теории можно выделить основание (предпосылочный контекст), ядро (совокупность основных

236

утверждений), приложения (конкретизирующий контекст). Концептуаль­ные объекты, включённые в неё, связаны между собой множеством разно­образных логических и содержательных взаимосвязей.

Теории и ход научного познания

В динамике научного познания теориям принадлежит особое место. Именно теории как наиболее совершенные концептуальные образования являются основными «хранилищами» научного знания. Поэтому один из способов рассмотрения научного познания состоит в изображении науки в виде последовательности сменяющих друг друга теорий.

То, что теории могут вести достаточно длительную, самостоятельную жизнь в научном познании, связано с их известной самодостаточностью. Дело в том, что научные теории как системно организованные концептуаль­ные единства обладают определённой замкнутостью, устойчивостью. Ранее уже говорилось о холистском взгляде на теорию. Это представление во мно­гом правильно; действительно, теоретические образования скрепляются воедино как бы самоподдерживающимися связями.

Соотношения базиса теории (основания и ядра) и её приложений явля­ются в некоторой степени циклическими, логически непрозрачными: фундаментальные понятия и их характеристики служат для развёртыва­ния на их платформе всей теоретической системы, но сами же они получа­ют «вое оправдание контекстуально, на основе всего уже созданного теоретического здания, т.е. прежде всего на основе того, что теория дей­ствительно эффективно осуществляет систематизацию эмпирического материала, даёт объяснения, достоверные предсказания и т.п. (т.е. выпол­няет свои функции, о которых речь шла выше).

Научная теория, как правило, является продуктом длительного кон­цептуального развития. За время своего становления она проходит раз­личные проверки, выдерживает критические замечания; она совершенствуется в сторону лучшего соответствия эмпирическому базису, её создатели и приверженцы оттачивают аргументы в её пользу. Поэтому на практике оказывается, что заменить устоявшуюся теорию новой стано­вится не так-то легко.

Следствием относительной самодостаточности научных теорий явля­ется также то, что они оказываются в достаточно непростых взаимоотно­шениях между собой. Поэтому нахождение точек соприкосновения аль­тернативных теорий часто может вызывать трудности.

Вопросами динамики научного познания, проверки и принятия теорий, интертеоретическими взаимоотношениями мы подробнее займёмся в сле­дующей главе. Здесь же подчеркнём ещё раз, что необходимо решительно отбросить монотеоретический взгляд на науку, согласно которому научное

237

знание в какой-либо предметной области представляет собой как бы одну большую теорию, которая лишь уточняется и совершенствуется. Научное познание, как показывает его реальный ход, политеоретично. Это придаёт научному познанию известную остроту, конфликтность, напряжение.

Все это означает, что нам следует выйти за рамки измерения научного познания масштабом научных теорий, признать, что есть и более обшир­ные концептуальные образования, содержащие целые совокупности тео­рий, в разках которых разворачиваются сложные межтеоретические отношения. Это приводит нас к следующему параграфу.

3.5. Научно-исследовательская программа

■'■■■' • '.*

Научно-исследовательская программа — более обширное концептуаль­ное образование, чем научная теория (или, если можно так выразиться, надтеорийное). В ходе анализа науки исследователи пришли к выводу о необхо­димости рассматривать более крупные и более долгоживущие структуры, чем научные теории. Так, в арсенале исследователей науки появились новые термины. Одно из наиболее распространённых понятий этого рода — понятие о научно-исследовательских программах — было введе­но в философию и методологию науки Имре Лакатосом. В настоящем параграфе мы кратко рассмотрим подход И. Лакатоса, а также получив­шую известность концепцию Ларри Лаудана, непосредственно развиваю­щую ряд лакатосовских идей.

Понятие о научно-исследовательской программе

Научно-исследовательская программа — это последовательность сме­няющих друг друга теорий, объединённых некоторой совокупностью идей, которые являются для них базисными. Согласно И. Лакатосу про­грамма включает определённые составляющие.

1. «Жёсткое ядро» — множество исходных положений философского и частнонаучного характера. Ядро называется жёстким, т.к. оно сохраня­ется без изменения во всей последовательности теорий.

2. Эвристики — связанные с утверждениями «ядра» методологиче­ские принципы, предписывающие учёному, что следует и чего не следует делать. И. Лакатос делит их на два подкласса — положительная и отрица­тельная эвристики. Положительная эвристика предписывает учёному сам выбор проблем для решения и ориентиры метода. Отрицательная же преду­преждает о тех путях, которых следует избегать; общий же смысл отрица­тельной эвристики сводится к запрещению сразу отвергать основные положения «ядра», если данные эмпирических исследований не согла­суются с ними.

238

3. «Защитный пояс» — совокупность различных вспомогательных гипотез, выстраиваемых исследователями вокруг ядра и нацеленных на устранение разногласий с данными эмпирических проверок.

Данная конструкция понадобилась И. Лакатосу для того, чтобы отра­зить сложные процессы динамики научного познания, ведь ход научного познания мало похож на простую замену ложных научных утверждений истинными по результатам эмпирических проверок. Ранее мы уже много­кратно говорили о неоднозначности взаимоотношений теория и опыта. Ис­тория науки демонстрирует множество примеров острой борьбы конкури­рующих теорий, ни одна из которых долго не могла взять верх над другой, а также примеров того, как теория даже в окружении противоречащих ей фактов может длительное время защищаться от опровержения и позже все-таки доказать свою правоту и утвердиться. Кроме того, в научном позна­нии обнаруживаются устойчивые системы представлений, выражающиеся в неких глубинных исследовательских интуициях, которые остаются сквоз­ными на фоне сменяющих друг друга теорий. Эти системы представлений — достаточно стабильные, имеющие важное стратегическое значение комплек­сы научных идей. Они могут сохранять своё влияние порой весьма значитель­ный срок, направляя конкретные исследовательские проекты. Часто привле­кательность и убедительность этих идейных комплексов столь велика, что учёные, принимающие данные теоретические позиции, могут долгое время работать без подкрепления, т.е. в ситуациях более или менее серьёзных кон­фликтов их теорий с эмпирическими свидетельствами.

Понятие научно-исследовательской программы призвано как раз уточнить представление о подобных идейных комплексах и объяснить ситуации сложных теоретико-эмпирических коллизий. Острота пробле­мы динамики научного познания состоит в том, что общий процесс столк­новения конкурирующих концепций на первый взгляд выглядит как не поддающийся единому рациональному истолкованию. Действительно, если оказывается, что не срабатывает простое правило устранения теории при её противоречии фактам, и если она может длительное время идти наперекор тому, что показывают данные эмпирических проверок, то ка­ковы же тогда реальные критерии принятия или отвержения теории? Та­кая ситуация кажется вообще рационально неразрешимой.

Для того чтобы разобраться в ней, И. Лакатос предлагает выйти за рамки измерения процесса научного познания в единицах теорий и мыс­лить в терминах более крупных концептуальных образований; он утвер­ждает, что «фундаментальной единицей оценки должна быть не изо­лированная теория или совокупность теорий, а исследовательская

¹ Лакатос И. История науки и её рациональные реконструкции. С. 217.

239

программа»¹. И. Лакатос использует развиваемый им подход, образно говоря, для восстановления законности и порядка в научной деятельно­сти; он предлагает новый масштаб рационального истолкования хода научного познания — рациональную реконструкцию.

Приведём некоторые примеры действия научно-исследовательских программ в истории науки. Одна из самых успешных — теория тяготения Ньютона. Она первоначально разрабатывалась в окружении противоре­чивших ей свидетельств, в океане аномалий. Но последователи этой прог­раммы, критикуя оппозиционные теории, в рамках которых поставлялись данные наблюдений, постепенно переработали контрпримеры в подкреп­ляющие факты. Они настойчиво двигались вперёд, несмотря на серьёзные затруднения в применении этой программы. Яркий пример подобного рода приведён в книге Т. Куна: на протяжении нескольких десятилетий учёные безуспешно пытались вывести наблюдаемое движение Луны из ньютоновских законов. В общей сложности эта проблема не поддавалась решению 60 (!) лет, однако учёные продолжали упорно работать над ней, в то время как сама теория Ньютона продолжала оставаться общеприня­той и не расценивалась как подлежащая пересмотру или отвержению (хотя уже и появились мнения о необходимости её модификации). Лишь в 1750 г. А. Клеро показал, что затруднение коренилось в неправильном применении ньютоновских законов, что позволило решить проблему при сохранении исходных теоретических принципов¹.

Ещё одним примером действенной программы может служить иссле­довательская микробиологическая программа Луи Пастера. Её базисным утверждением было положение о том, что для всякого заболевания, если оно необъяснимо в терминах явных повреждений, следует искать бакте­риальную причину. Л. Пастер и его сотрудники развивали эту программу весьма интенсивно; в целом она оказалась вполне успешной, хотя некото­рые её направления и потерпели поражение.

Среди прочих научно-исследовательских программ можно назвать также концепции эволюции, фрейдовский психоанализ, корпускулярную теорию света и многие другие.

Функционирование научных программ

Научно-исследовательская программа функционирует в научном по­знании как структурирующее начало. Предметная область, которая состоит из исследовательских программ, является «зрелой», в отличие от той «незрелой» области, где деятельность осуществляется по незамысло­ватому принципу проб и ошибок. Научно-исследовательская программа

Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 64-65, 115.

240

представляет собой именно осознанное делание науки, когда исследова­тель знает, что он делает и для чего он делает, а не просто слепое движение наудачу.

Ядро программы, как и ядро теории, о котором шла речь в предыду­щем параграфе, представляет собой основное теоретическое содержа­ние данного концептуального образования. Ядро программы является в некотором роде неопровержимым: его логический статус состоит в том, что ядро принимается по соглашению, т.е. конвенционально. Это означа­ет, что те, кто разделяет установки данной программы, соглашаются с её основными положениями и опираются на них в своих дальнейших изыс­каниях. Программа определяет и то, чем конкретно занимается учёный в своих поисках: он не просто случайно выбирает, что исследовать, а сама программа задаёт ему определённую расстановку проблем. Основные разработки, как правило, относятся к благополучной области программы, в которой она неплохо подтверждается; в этих изысканиях производит обогащение и совершенствование теоретического материала. Кроме того, существенная часть работы сторонников программы может быть направ­лена и на её защиту от конкурирующих концепций: они выдвигают контр­доводы, проектируют новые эксперименты в подтверждение исходной программы, а некоторые неудобные факты и критические замечания мо­гут ими попросту игнорироваться. Иными словами, научно-исследова­тельская программа обладает как бы иммунитетом, запасом прочности против попыток её опровержения.

Как же определить, какая из конкурирующих программ лучше, т.е. раз­вивается более успешно? Объективным критерием с точки зрения И. Лакатоса является способность программы справляться с эмпирическими данными (т.е. объяснять их и предсказывать новые). В общем случае та­кая оценка оказывается не абсолютной, а сравнительной; она касается ситуации конкуренции двух (или более) программ. Если теория Т₁, разра­батываемая в рамках некоторой программы Р₁ , лучше справляется с эмпи­рическим базисом, чем теория Т₂ (из программы Р₂), то теория Т₁ является прогрессирующей программой, а теория Т₂ —регрессирующей.

У прогрессирующей программы теоретический рост опережает её эм­пирический рост, т.е. она успешно предсказывает новые факты. У регресси­рующей программы её теоретический рост не успевает за эмпирическим ростом, т.е. она способна только ретроспективно объяснять факты, пред­сказываемые и открываемые программой-конкурентом; при этом нарастает масса специально формулируемых, имеющих явно приспособительный ха­рактер, вспомогательных гипотез (гипотез ad hoc), появляются все новые факты, их трудно совместить с данной программой, в ходе защиты теория усложняется и начинает испытывать различные внутренние трудности.

241

Иными словами, прогрессирующая программа в некотором смысле сама активно управляет, эмпирическими данными, обладая значитель­ным объяснительным и предсказательным потенциалом; регрессирую­щей же программе недостаёт инициативы; она существенно зависит от поступления эмпирических данных (которые сама она не могла предви­деть), так что ей приходится занимать пассивную оборонительную по­зицию.

Если какая-то исследовательская программа Р₁ явно прогрессирует относительно программы Р₂, то регрессирующая программа теряет пози­ции среди учёных и в итоге «уходит со сцены» (или она может быть при­остановлена на неопределённый срок). Научные революции с этой точки зрения должны быть поняты как победы прогрессирующих программ над своими конкурентами, исчерпавшими ресурсы развития.

В таком ракурсе научное познание как таковое может быть измерено масштабом научно-исследовательских программ, т.е. интерпретировано как процесс их возникновения, развития, взаимодействия и конкуренции. Иными словами, подход И. Лакатоса может быть расширен до создания модели научного познания вообще. Важнейшей чертой этого подхода явля­ется его плюралистический характер: в каждой научной области существу­ет не единственная теория, непрерывно совершенствуемая, а некоторое количество (видимо, чаще две) альтернативных концепций, часто доста­точно длительно противостоящих друг другу. При этом исследователь может также работать одновременно в обеих конкурирующих програм­мах, когда, например, собирается изнутри показать слабость регрессиру­ющей программы. И.Лакатос обращает внимание на этот важный момент, демонстрирующий принципиальную сравнимость конкурирующих прог­рамм, способность исследователей оценивать их обе, становясь поочерёд­но на ту или иную точку зрения.

Итак, научно-исследовательская программа — это достаточно устойчивый комплекс научных идей, реализующийся в серии сменяющих друг друга теорий и структурирующий научную деятельность. Устойчивость исследовательской программы позволяет учёным придержи­ваться определённого стратегического направления, не отвлекаясь на множество случайных отклонений. Развитие научного познания во мно­гом связано с конкуренцией научно-исследовательских программ, в ходе которой побеждают те программы, которые обнаруживают более успешное овладение эмпирическим материалом, демонстрируя значи­тельный объяснительный и предсказательный потенциал.

В общем, философско-методологическая концепция И. Лакатоса оказа­лась вполне привлекательной. Разумеется, она не лишена определённых не­достатков, но это только стимулировало поиск дальнейших подходов к ана-

242

лизу научного познания. В целом понятие научно-исследовательской про­граммы уверенно вошло в терминологический аппарат современной фило­софии и методологии науки. К работам И. Лакатоса в связи с проблемами динамики и рациональности науки мы вернёмся в главе 4.

Методологический анализ научного познания в ракурсе научно-иссле­довательских программ развивается и в позднейшее время. В отечествен­ной литературе его продолжили такие исследователи, как М.Д. Ахундов, В.П. Визгин, П.П. Гайденко, С.В. Илларионов и др. В зарубежной литерату­ре известность приобрёл подход Л. Лаудана, использующий и модифици­рующий ряд лакатосианских идей. Его краткому обзору посвящена остав­шаяся часть параграфа.

Л. Лаудан: проблеморешающий подход

В § 3.1 рассматривалась научная проблема как форма научного позна­ния. Выход в научно-проблемный ракурс весьма полезен, ведь деятель­ность учёных концентрируется вокруг решения тех или иных научных проблем, и часто эти проблемы долго существуют. Научная проблема является той важной концептуальной структурой, которая оказывает существенное формирующее влияние на крупные образования в науке (более обширные, чем теория).

Американский философ Л. Лаудан предложил т.н. проблеморешающую модель (a problem-solving model) научного познания¹. Л. Лаудан утверждает, что цель науки — получать теории с высокой проблеморешающей эффективностью. В этом случае прогресс науки просто озна­чает, что новая теория может решать больше проблем, чем предыдущая.

Согласно этому подходу следует отличать эмпирические научные проб­лемы от концептуальных. Эмпирические связаны с объяснением фактов. Л. Лаудан говорит об эмпирических проблемах потенциальных (ещё не по­лучивших решения), актуальных (решённых) и аномальных (не решённых в рамках какой-либо рассматриваемой теории, но решённых её конкурен­том). Концептуальные же проблемы связаны с внутренней логикой развёр­тывания теории. Например, они обнаруживаются в случаях, когда выявля­ется противоречивость теории или двусмысленность её постулатов; когда теория выдвигает онтологические допущения, которые конфликтуют с дру­гой теорией или базисными метафизическими концепциями, а также не под­держиваются базисными методологическими доктринами; когда теория нарушает принципы исследовательской традиции (см. ниже), частью кото­рой она является, или когда в рамках теории затруднено использование

¹ Laudan L. A problem-solving approach to scientific progress // Scientific Revolutions (ed. by I. Hacking). Oxford, 1992. P. 144-155.

243

понятий из более общих теорий, к которым она, по сути дела, должна быть логически субординантной.

Аномальные эмпирические и концептуальные проблемы весьма важ­ны, т.к. они указывают на существенные недостатки теорий, на их неспо­собность проявить проблеморешающую эффективность.

Различение концептуальных и эмпирических проблем позволяет Лаудану ввести и более фундаментальное различение — когерентный и корреспондентный взгляды на научное познание. Когерентный подход ста­вит акцент на необходимости связей между научными убеждениями, а корреспондентами — на необходимости соответствия убеждений реальности. Каждый из этих подходов претендует на главенство и согла­сен лишь на минимум уступок другому. Лаудановский же подход (про­блемо-решающая модель) эксплицитно признает, что эти перспективы должны сосуществовать. Так, концептуальные и эмпирические пробле­мы репрезентируют соответственно когерентные и корреспондентные ограничения, которые учёные налагают на теории. Когерентный подход требует, чтобы минимизировались концептуальные трудности; корреспондентный — чтобы теория решала максимальное число эмпирических проблем, одновременно генерируя минимальное число аномалий. Если предыдущие исследователи науки уделяли значительное внимание про­цессам эмпирического подтверждения и фальсифицируемости теорий, тем самым приписывая концептуальным факторам некую подчинённую роль, то проблеморешающая модель Л. Лаудана утверждает, что решение концептуальных трудностей в такой же мере значимо для прогрессивно­го продвижения науки, как и увеличение эмпирической поддержки тео­рий. Иными словами, научное продвижение представляет собой как бы одновременное движение сразу в двух плоскостях — эмпирических подт­верждений и концептуального развития. Это приводит к представлению о достаточно сложных путях прогрессирующего развёртывания теорий. Модель Л. Лаудана предполагает вполне допустимым, чтобы переход от эмпирически хорошо поддержанной теории к теории, менее подкреплён­ной фактами, все же считался прогрессивным, при условии что вторая теория решает те существенные концептуальные трудности, которые были у первой.

Л. Лаудан: исследовательские традиции

Концепция исследовательских традиций Л. Лаудана во многом опира­ется на идеи И. Лакатоса. В этой концепции, как и у И. Лакатоса, речь идёт о существовании в науке структур более крупных, чем теории. Иссле­довательская традиция — это комплекс убеждений, имеющих фунда­ментальный характер. Традиция состоит, по меньшей мере, из двух компо-

244

центов. Это множество онтологических представлений (о том, какого рода сущностями и процессами занимается данная научная область) и множе­ство теоретико-познавательных и методологических норм, определяю­щих, как должен исследоваться данный класс явлений, как должны тести­роваться теории, каким образом должны собираться фактуальные данные и т.п. Исследовательские традиции не могут быть прямо проверяемыми, т.к. их онтологии слишком общи, чтобы претворяться в конкретные эмпи­рические предсказания. Будучи ассоциированной с какими-то активно ведущимися изысканиями, исследовательская традиция реализуется в виде семейства теорий. Некоторые из теорий (например, те, которые применя­ются к разным частям данной исследуемой области) могут быть вполне совместимы между собой, другие могут конкурировать между собой. Семейство теорий объединяет то, что они разделяют одну и ту же базо­вую онтологию и тестируются на основе одних и тех же методологиче­ских норм.

Исследовательские традиции выполняют ряд функций. Среди них можно назвать такие, в соответствии с которыми традиции:

1. указывают, какие допущения должны быть расценены всеми учёными, работающими в данной традиции, как непротиворечивые относитель­но её базисного знания;

2. помогают определить те части некоторой теории, которые испытыва­ют трудности и которые следует улучшить;

3. устанавливают правила сбора данных и проверки теорий;

4. служат постановке концептуальных проблем для тех теорий из традиции, которые нарушают её онтологические и методологические требования. Как и И. Лакатос, Л. Лаудан настаивает, что характеризация теорий

должна осуществляться в сравнительных терминах. Оценка научной адекватно-сти теорий и исследовательских традиций производится по их проблемо-решающей эффективности. Так, исследовательская традиция адекватнее другой, если семейство теорий, характеризующих её в данное время, эффективнее теорий из другой традиции. Заметим, что утверждение о возможности измерять эффективность теорий и традиций является не­сколько неопределённым моментом в концепции Лаудана; критики не пре­минули это подчеркнуть.

Л. Лаудан также обращает внимание на то, что в оценке теорий и тра­диций присутствует и перспективный компонент. Учёные стремятся рас­полагать такими теориями, которые не просто решают больше проблем в настоящее время, но и смогут решить больше потенциальных проблем. Таким образом, учёные ориентируются на теоретические подходы, кото­рые обещают свою плодотворность при расширениях. Сам по себе тот факт, что одна из сегодняшних теорий более эффективна, чем её конку-

245

ренты, мало пригоден для того, чтобы оценить, насколько она многообе­щающа. Действительно, ведь выдвигаемые новые теории или базисные системы убеждений (традиции), как правило, редко когда могут сравнить­ся по своей проблеморешающей эффективности со старыми, хорошо раз­работанными и отшлифованными. И, тем не менее, они могут быть все же более перспективными и, значит, более прогрессивными. Собственная проблеморешающая эффективность традиции может возрасти в более поздний период её развёртывания.

Присутствие перспективного компонента в оценке теорий и традиций показывает, что оценка теорий, видимо, представляет собой более сложный процесс, чем это предполагалось в подходе И. Лакатоса. Ведь действитель­но, подход И. Лакатоса был связан больше с оценкой прошлого и текущего состояний рассматриваемых теорий: насколько одна теория лучше справ­ляется с эмпирическим материалом, чем другая. Однако теория может быть эмпирически менее адекватной, но все же более прогрессивной. Л. Лаудан подчёркивает, что в прежних концепциях научного продвижения (включая И. Лакатоса) считалось, что и эмпирическая подкреплённость теории, и то, насколько она многообещающа, должно оцениваться некоей одной мерой. Л. Лаудан усложняет представления о характеризации теорий: мы оценива­ем научные теории с разных точек зрения, и разным точкам зрения соответ­ствуют свои меры.

Как и концепция И. Лакатоса, подход Л. Лаудана нацелен иррацио­нальную реконструкцию хода научного познания. Л. Лаудан полагает, что его модель объясняет многие черты науки, которые обычно кажутся ирра­циональными. К проблеме научной рациональности мы вернёмся в § 4.5.