5.2. Общий методологический проект: понимание и объяснение

Обсудим подробнее методологический проект гуманитарных наук. Он, как говорилось выше, базируется на интерпретативной практике как основной исследовательской стратегии. Осознание методологиче­ской специфики гуманитарных наук вызвало к жизни сложную проблему понимания и объяснения. В длительных дискуссиях эта проблема была осмыслена с различных сторон, что позволило глубже разобраться в по­знавательных замыслах как гуманитарных, так и естественных наук..

Возникновение проблемы «понимание / объяснение» и ранние этапы её обсуждения

Слова «понимание» и «объяснение» в повседневном употреблении обычно не конфронтируют. Однако в применении к методологии гумани­тарных наук они были противопоставлены друг другу. За этим нужно ви­деть противопоставление интуитивного и дискурсивного мышления (см. § 4.7). Применительно к гуманитарному познанию термин «пони­мание» приобрёл особый смысл: он стал означать некое интуитивное по­стижение изучаемых явлений, непосредственное проникновение в сущ­ность культурно-исторических феноменов.

В конце XIX в. в Германии сформировалось направление, отрицавшее возможность переноса естественно-научной модели науки в гуманитар­ное познание, т.е. выступавшее против методологического монизма. Это были И. Дройзен, В. Дильтей, Г. Зиммель и др. Они пытались отстоять самобытность региона гуманитарных наук, поместив в центр его методологии понимание. Если естественные науки стремятся к объяснению, описанию природных процессов средствами универсальных объектив­ных законов, то гуманитарные науки ориентированы на духовное постиже­ние социокультурных смыслов. Пожалуй, наибольший драматизм этому противопоставлению придал Вильгельм Дильтей (1833-1911), утверждав-

337

ший, что гуманитарные науки обращены к особой реальности (духовной жизни, миру переживаний), которая полностью недоступна естественно­научного ряда.

Положение о том, что понимание как особая методологическая про­цедура, как систематически развёрнутое вхождение в изучаемые культур­но-исторические образования есть основа гуманитарного познания, было подробно развито в философско-методологическом учении, получившем название «герменевтика» (от гр. hermeneia — «толкование, объяснение»). В прежние века герменевтикой называли искусство историко-филологи­ческого толкования текстов. Фридрих Шлейермахер (1768-1834) внёс вклад в становление герменевтики как общей теории понимания и интер­претации вообще. Его заслугой, помимо прочего, является то, что он пока­зал сложный циклический характер достижения понимания (герменевти­ческий круг), когда исследователь при изучении культурного феномена (скажем, исторического текста) наделяет его части смыслом посредством введения предположений о смысле цельного феномена и, наоборот, дви­жется к пониманию целого путём изучения его частей. Шлейермахер при­внёс в историко-филологическое толкование оттенок романтических идей: для понимания культурного памятника необходимо понимать целостную индивидуальность автора. Интерпретатор должен обладать «созвучно­стью» своего состояния внутреннему миру другой личности.

Позже Вильгельм Дильтей выдвинул герменевтику на роль общей ме­тодологии гуманитарного познания. On придал искусству интерпрета­ции акцентированный интуитивно-психологический смысл. С его точки зрения понимание базируется на эмпатии, сопереживании. В поздних ра­ботах В. Дильтей пытался выйти к более объективистской позиции, к изу­чению устойчивых культурно-исторических структур, но так и не преодо­лел исходные субъективистские рамки.

Итак, обобщённый проект обоснования гуманитарных наук, связан­ный с именами В. Дильтея, И. Дройзена, Г. Зиммеля и другими, стали называть герменевтическим. Его первоначальными чертами были:

1. интуитивизм (основой методологии являются интуитивные акты по­нимания);

2. психологизм (содержанием актов понимания является внутренний мир в психологистском смысле, или область переживаний);

3. антипозитивизм (естественно-научные образцы научности неприме­нимы к гуманитарному познанию).

Дискуссия о специфике законов и объяснений в общественных науках

Другое направление исследований методологии гуманитарных наук оформилось позже в русле совсем иной традиции: в рамках т.н. аналити­ческой философии. Её представители, первоначально следовавшие нео-

338

позитивистской программе, были ориентированы на логический анализ научного языка и уточнение стандартов научности, которые предполага­лись едиными для всех наук. В этой перспективе вновь были подняты вопросы о самобытности гуманитарного познания.

Непосредственным поводом послужила статья Карла Гемпеля «Роль общих законов в истории» (1942). В ней он распространил свою дедук­тивно-помологическую модель научного объяснения (см. § 1.3) на истори­ческие науки. Согласно К. Гемпелю исторические науки, хотя и не пользу­ются в явном виде понятием научного закона (как это представлено в естественных науках), тоже базируются в своих построениях на тех же самых логических схемах: на подведении объясняемого явления под бо­лее общий закон, из которого объясняемое может быть дедуцировано. На­пример, в объяснении «революция была вызвана растущим недоволь­ством народа» скрыто используется общее утверждение «растущее недовольство народа всегда создаёт опасность революции», которое яв­ляется посылкой дедуктивного вывода. Однако интуитивное представле­ние, методологов о том, что все-таки исторические объяснения следуют каким-то другим ориентирам, послужило основой для жёсткой критики предложенной К. Гемпелем концепции и заставило задуматься над тем, чем же именно обществоведческие стандарты научности отличаются от естественно-научных.

Но прежде чем говорить о последующих поворотах этой темы, сле­довало бы справедливости ради указать и на достоинства оригинальной позиции К. Гемпеля. Его взгляды были интереснее, чем инкрими­нированное ему упрощённое понимание гуманитарного анализа как простого подведения исторических объяснений под расхожие общие истины. К. Гемпель указывает на то, что, хотя логическая структура объяснения является дедуктивно-помологической, в реальной практике исторического анализа используются лишь «наброски объяснений», т.к. лежащие в их основании общие допущения обычно трудно выделить в явном виде. В итоге цепочка исторического рассуждения уходит кор­нями в весьма неопределённую и почти необозримую совокупность предпосылок и установок историка. Как мы можем оценить валидность его построений? Для этого необходимо продвигаться в направлении. максимально возможного выявления и реконструкции всех тех допуще­ний, которые историк молчаливо счёл само собой разумеющимися. Мы должны быть внимательнее к самому объяснительному каркасу иссле­дователя. И тогда мы сможем оценить силу его объяснительных гипо­тез, их область и эмпирическую базу. Подробный анализ, как подчёрки­вает К. Гемпель, «часто показывает, что предлагаемые объяснения слабо обоснованы или вовсе неприемлемы». Например, заявляют, что событие

339

было детально объяснено, а оказывается, что ему была дана только об­щая характеристика. Замечательно, что, помимо прочего, К. Гемпель критикует и процедуру психологического вживания за методологиче­скую недостаточность. Таким образом, Гемпель защищает идеалы рацио­нальности в исторических науках. Процесс познавательного продвиже­ния должен быть, по К. Гемпелю, «постепенно растущим уточнением», последовательным рационализирующим предприятием¹.

Следующую главу этой темы открыл У. Дрей В «Законах и объяснении в историческом познании» (1957). Он сосредоточился на теме объяснения поступков исторических личностей. Специфическая задача историка — выяснить, почему были совершены те или иные поступки; это, прежде всего, касается тех. ситуаций, где мотивы поступков неочевидны. В этом случае стратегия исследователя состоит в том, чтобы восстановить рациональ­ность данного, кажущегося непонятным действия. Военный просчёт Людо­вика XIV У. Дрей освещает в более разумном свете, показывая стоящие за ним вполне разумные ожидания короля. Итак, У. Дрей пытается показать, что специфический смысл исторического объяснения состоит совсем не в том, чтобы подвести событие под общие утверждения в стиле естествен­ных наук, а в том, чтобы вскрыть структуру рациональных установок, из которых в данных обстоятельствах исходили исторические деятели. Стоит обратить внимание на то, что подход У. Дрея, как и К. Гемпеля, тоже явля­ется объективизирующим: акцент делается не на постижение уникального внутреннего мира другой личности, а на выявление его рациональных, т.е. универсальных допущений и расчётов, которые допустимо ожидать от вся­кого, кто окажется в данных обстоятельствах.

Концепция Дрея тоже вызвала волну критики; указывали, что концеп­ция Дрея явно заужала специфику исторического исследования, исходила из слишком сильного допущения о максимальной рациональности инди­видов и т.п. Но достижением: концепции Дрея явилось привлечение вни­мания исследователей к области прагматики человеческого бытия — к миру установок, расчётов, намерений действующего индивида. Иными словами, У. Дрей напомнил методологам о принципиальном значении для гуманитарных наук того, что И. Кант назвал практическим разумом.

Выступления К. Гемпеля и У. Дрея привлекли внимание аналитиков к сложности проблемы гуманитарной методологии, стимулировали целое поле последующих интенсивных исследований. Вкратце результаты рас­смотренного нами периода можно изложить следующим образом: была подчёркнута специфика исторических объяснений, связанная с широкой сетью предпосылок, уходящих корнями в мир человеческой жизнедея-

Гемпгль К. Логика объяснения. С. 16-31.

340

тельности; была осознана необходимость общего рационализирующего продвижения в гуманитарных науках, совершенствования их методоло­гии в сторону повышения стандартов объективизации.

Современный интерпретативный поворот гуманитарных наук

Некоторое сближение указанных двух линий — герменевтической и аналитической — прослеживается с 60-х гг. XX в. С этого же времени был предпринят определённый пересмотр методологии гуманитарных наук в целом и проблемы «понимание / объяснение» в частности. Для это­го назрел сложный комплекс причин. Среди них укажем на следующие: отход от неопозитивистской программы в философии науки (выступле­ния У. Куайна, Т. Куна, П. Фейерабенда и др.); накапливающиеся неудачи в самих гуманитарных науках (в т.ч. разочарование в методах манипуляционно-экспериментальной психологии, недостаточная эффективность социологических исследований, критика естественно-научноориентированной психиатрии и др.); ряд общественных событий (волна студенчес­ких выступлений против засилья официальных идеологий, появление раз­личных оппозиционных, эмансипативных общественных движений).

Пожалуй, одним из главных достижений 1960-1970-х гг. явилось по­нимание того, что гуманитарные науки укоренены в общественной жизни гораздо более сложным образом, чем это считалось. Выяснилось, что они существенно задействованы в происходящем. Был поставлен под сомне­ние познавательный идеал беспристрастной, ценностно-нейтральной науки. Оказалось, что относительно гуманитарных наук выдержать его весьма затруднительно. Так, было установлено, что общественные науки в значи­тельной степени сами политически ангажированы, разделяют предрассуд­ки своего общества, могут выполнять скрытые, морально неприглядные функций. Это было осознано прежде всего французскими интеллектуала­ми (Р. Бартом, М. Фуко и др.), а ещё раньше — немецкими критическими теоретиками (М. Хоркхаймером, Т. Адорно).

Понимание неустранимой вовлеченности гуманитарного познания в об­щественную жизнь означало признание того, что научный взгляд вообще осуществляется не с идеального места некоего объективного наблюдателя, а всегда с определённых позиций, осознает ли их сам исследователь или нет. Исследователь даёт интерпретацию изучаемых процессов с точки зрения его собственной исходной интерпретативной базы. Интерпретационная же база может подвергаться самоизучению лишь частично, т.к. сама является условием всех возможных интерпретаций. Итак, для теоретиков гуманитар­ного знания универсальное значение приобрела проблема интерпретации.

Под этой проблемой следует понимать комплекс сложнейших вопро­сов. Если всякое познание есть интерпретация, то с каких позиций осу-

341

ществляется каждое конкретное толкование (историческое, социологиче­ское, политологическое и т.п.)? Кто дал право интерпретатору настаивать на собственной правоте (проблема легитимации)? С каких позиций можно сравнить и оценить различные интерпретативные системы? Ведь эта по­зиция сравнения сама оказывается такой же интерпретативной. Как можно привести к общему знаменателю расходящиеся между собой ин­терпретации (проблему конфликта интерпретаций, по выражению П. Рикера)? Существует ли наиболее адекватная интерпретация, и в чем состоят критерии адекватности?

Из массы вопросов, связанных с проблемой интерпретации, выделим два, в значительной степени концентрирующих в себе суть проблемы:

1. вопрос об оправдании исходных позиций интерпретатора;

2. вопрос об обоснованном выборе методологии для наиболее адекват­ной интерпретации.

Можно утверждать, что проблема интерпретации явилась для фило­софии и методологии гуманитарных наук центральным затруднением, как бы аналогом тезиса несоизмеримости теорий, сформулированного, как мы помним, в ходе анализа естественных наук (§ 4.4).

Положение вокруг этой проблемы продолжает оставаться неоднознач­ным. Пока не существует общепризнанного подхода, который помог бы преодолеть затянувшийся спор. За время обсуждения этой темы отчётли­во сформулировалось несколько стратегий решения и отношения к дан­ной проблеме. Охарактеризуем четыре основные из них.

1. Радикальная антиметодологическая позиция. Её ярко представил Г. Гадамер в «Истине и методе» (1960). Он открыл современный этап раз­работки герменевтики как общей философской концепции понимания. Главный акцент И. Гадамер делает на том тезисе, что понимание есть первичный и изначальный способ человеческого существования. Понима­ние, по И. Гадамеру, — это фундаментальная категория. Быть человеком — значит, понимать. Понимание — это универсальная характеристика, от­носящаяся ко всем формам жизнедеятельности человека.

В своём впечатляющем учении (в котором он следует идеям своего учителя, крупнейшего немецкого философа М. Хайдеггера) И. Гадамер пы­тается преодолеть односторонний когнитивистский, познавательный крен всей западной рационалистической философии. Он помещает феномен понимания в гораздо более широкий контекст: понимание растворяется в необозримой совокупности повседневных знаний, практических уме­ний, нормативной компетентности, коммуникативных навыков и т.п. Феномену понимания И. Гадамер придаёт не методологический, а бы­тийный (онтологический) характер. Поэтому представление о чисто по­знавательном интересе наук выступает лишь одним из модусов первично-

342

го умения жить в мире — того базисного умения, которым мы уже обла­даем по определению. Таким образом, оказывается, что проект чистого познания на самом деле глубоко укоренён в донаучном бытии. Следова­тельно, призывы преодолеть предрассудки и выйти к объективной научной позиции оказываются, в принципе, невыполнимыми потому, что массивная совокупность предрассудков, уходящих корнями в нашу жизненную прак­тику, повседневность, глубокие языковые интуиции и т.п. на самом деле обеспечивают нас возможностью вообще что-либо изучать!

Учение И. Гадамера, безусловно, имеет самостоятельную философскую ценность. Но какой конкретный вклад оно вносит в проблему методологии гуманитарных наук, в прояснение дилеммы «понимание / объяснение»?

Из всеохватывающей герменевтики Гадамера следует пересмотр само­го вопроса о различии естественно-научного и гуманитарного метода: гу­манитарным наукам нет нужды отстаивать свою самобытность перед лицом естествознания. Тем более они не нуждаются в заимствовании объективного метода у точных наук, не должны подражать им. На деле все, видимо, наобо­рот. Гадамер осуществляет подведение и гуманитарных, и естественных наук под одно основание — под базис исходного общего понимания мира, неустранимо укоренённого в традиции, языке, общности жизни и не поддаю­щегося полной рациональной реконструкции. И. Гадамер указывает, что естественные науки тоже укоренены в том же самом начальном «запасе» понимания, что они тоже интерпретативны, хотя это видно не столь явно ввиду их объективирующей изощрённости. Причём, (существенный момент) в непосредственной близости к этому исходному массиву понима­ния, к его хранилищам, находится именно гуманитарная традиция — лите­ратура, искусство, исторические сказания, мораль, жизненная мудрость. Поэтому И. Гадамер напоминает нам о важности классического гумани­тарного образования. Неслучайно концепция. И. Гадамера нашла широкое признание у антисциентистски настроенных гуманитариев.

Итак, любое познание — принципиально интерпретативно, а исход­ные позиции для интерпретации уходят в необозримую область начально­го дотеоретического понимания мира. Далеко идущим следствием этого положения оказывается тезис о принципиальном плюрализме интерпре­таций. Из него можно вывести идущие ещё дальше иррационалистические следствия. И конечно, эти следствия были сформулированы и разви­ты (Р. Рорти, Ж. Деррида и др.).

Однако те, кто не разделяет подобных положений, выдвинули возра­жения против антиметодологического радикализма И. Гадамера и созвуч­ных ему мыслителей.

2. Сдержанный релятивизм. Этой позиции сегодня молчаливо при­держиваются многие учёные-гуманитарии. Они достаточно безразлично

343

относятся к нерешённости проблемы интерпретации на фундаменталь­но-философском уровне. Они, т. о. довольствуются скромным тезисом «пусть каждый продолжает заниматься своим делом». Это приводит к тому, что специалисты относят себя к какой-то вполне оформившейся исследовательской традиции и более или менее чётко придерживаются её методологического и идейного русла. Подобный подход можно охаракте­ризовать как теоретико-методологический партикуляризм. Акцент здесь сдвинут к тому, чтобы не заниматься анализом и оправданием предпосы­лок собственного направления на фоне прочих альтернатив, а просто про­должать развивать свой подход. Разумеется, остаётся надежда, что раз­личные течения со временем могут быть приведены к согласованности или взаимодополняемости. Но пока происходит дальнейшее дробление научных областей и подходов.

Например, под этой маркой в современной психологии проходит по­иск гуманитарной парадигмы; это выражается в размножении концепций, подчёркнуто сторонящихся естественно-научной модели, при том неявно принимаемом допущении, что сам по себе широкий спектр трудносовмести­мых концепций уже является гарантией их гуманитарности.

В целом такую позицию можно назвать отложенным решением проб­лемы интерпретации.

3. Новое обоснование рациональности. Есть также немалое число ис­следователей, принявших вызов релятивизма. Они защищают ту точку зрения, что и общая укоренённость науки в донаучных ориентациях об­щества и такое более конкретное обвинение, как вовлеченность учёного в социальные процессы, не сказываются фатальным образом на самой идее науки. Новое установление и обоснование рациональности должно, конечно, учитывать невозможность учёного стать идеальным наблюдате­лем, но нам следует, двигаясь дальше, выстраивать стратегию максималь­но достижимой рационалистической позиции.

Например, ценностная нейтральность гуманитарных наук действи­тельно является проблемой, но это не значит, Что мы должны отказаться от поиска рационализирующих стратегий. Наоборот, это заставляет нас быть более внимательными. Р. Хеар предупреждает о том, что язык мора­ли содержит т.н. вторично оценивающие слова, которые незаметно вовле­кают нас в оценочные речевые практики (скажем, «ленивый» как оппози­ция «индустриальному»), и концентрацией таких слов можно создать скрытое оценочное давление в сугубо дескриптивной речи. Тем не менее с этим трюком вполне можно справиться и занять максимально критиче­скую позицию¹.

¹ Hare R.M. Moral Thinking. Oxford: Clarendon Press, 1981. P. 16-17.

344

С рационалистической точки зрения интерпретация является проблемой, подлежащей разумному решению, а не предлогом для капитуляции гума­нитарных наук (и рационализма вообще). Так, Карл-Отто Апель в одном из своих выступлений заявляет, что радикальный проект универсальной герме­невтики в форме некоторой всеобъемлющей пангерменевтики был бы такой же неоправданной крайностью, как и некогда развиваемый неопозитивист­ский проект единой науки. Реально мы сегодня нуждаемся в более трезвой, взвешенной оценке; требуется чёткое выделение и изучение различных ти­пов познания с их различными познавательными замыслами¹.

Стратегия нового обоснования рациональности отказывается от уни­версалистских притязаний неопозитивистского периода. Но она стремится в своём последовательном продвижении максимально прояснить и расши­рить возможности рационального обсуждения многочисленных актуаль­ных проблем. Её интересуют условия достижения рационально мотиви­рованного согласия в научных, политических, моральных, правовых дискуссиях. Её задача состоит в том, чтобы обозначить и исследовать поле реальных коммуникативных практик, выявить исходные предпосылки, необходимые для достижения рационального консенсуса, и далее внести содержательный вклад в решение различных проблем гуманитарного знания. Наиболее впечатляющие и обоснованные концептуальные прог­раммы, выдвинутые в этом направлении, связаны, прежде всего, с именами К.-О. Апеля и Юргена Хабермаса. В последние десятилетия происходит широкомасштабное обсуждение нового обоснования и развёртывания мо­ральных теорий, рассмотрение обширного круга вопросов демократиче­ского устройства, политической и экологической ответственности, со­циальных программ и технологий и т.п. Здесь активно работают X. Ленк, А. Мак-Интайр, Р. Нозик, Дж. Роллз, В. Хесле и многие другие.

Что же касается собственно герменевтического проекта, то его в данном русле видят несколько по-иному, чем в антиметодологических программах пангерменевтики. Проблемы понимания разрабатываются в аналитиче­ском стиле. Для рационалистически ориентированных мыслителей герме­невтика оказывается уже не универсальным средством «размягчения» ра­ционализма, а конкретной методологией понимания, т.е. обоснованной когнитивной стратегией. Именно так, например, видят герменевтический метод Э. Бетти и Э. Хирш; они разрабатывают критерии еалидности герме­невтических процедур и принципы адекватной интерпретации.

Как тонко замечает Ю. Хабермас, всякое толкование является paцuoнальным (хотя и остаётся гипотетическим), т.к. интерпретаторы не могут игнорировать стандарты рациональности, обязательные для всех участ-

¹ Автономова Н.С. Впечатления из Бостона// Вопросы философии. 1999. № 5. С. 65.

345

ников коммуникации. Интерпретатор должен учитывать в ходе рацио­нальной реконструкции все условия, при которых интерпретируемые высказывания претендуют на значимость. Толкуемое содержание вообще останется непонятным, если интерпретатор не может реконструировать предпосылки, на основании которых автор претендовал на то, что он вы­сказывает истинные утверждения, выражает и приписывает правдивые переживания, признает действенные нормы.

4. Конкретно-научные модификации. Этот, подход к проблеме ин­терпретации состоит в том, что данная проблема расценивается как спе­циальная и поэтому там, где она возникает внутри той или иной дисцип­лины, должна быть решена собственными средствами этой науки. Иными словами, учёные действительно нередко сталкиваются с проблемами по­нимания и толкования; поэтому они должны реагировать на эти пробле­мы разработкой соответствующей специально-научной методологии. Долгое время учёные-гуманитарии, ориентированные на естественно-науч­ные стандарты, с изрядной долей сомнения относились к герменевтиче­ским процедурам. Но начиная с 1970-х гг. в ряде научных областей была учтена необходимость добиваться большего понимания изучаемых явле­ний. Это отразилось в поисках новой интерпретационно ориентирован­ной методологии — прежде всего в социологии и антропологии — так что говорят даже о своеобразном интерпретативном повороте гуманитарных наук (П. Рабинов, У. Салливэн). В итоге на уровне конкретных методов процедуры интерпретации заняли более значительное место.

Теперь вкратце обсудим вопрос о том, что же реально означает интер­претация для современных гуманитарных наук.

Интерпретация как метод гуманитарных наук

Исследователь социально-культурных феноменов должен .прежде все­го понять значение изучаемых явлений. Эта задача стоит перед ним в на­чале исследования, т.к. он должен достичь некоего минимального исход­ного понимания для дальнейшего продвижения; но эта же задача остаётся актуальной в течение всего хода исследования, т.к. знание учёного обога­щается, наделяется новыми сторонами, характеризующими связь изучае­мого феномена с более широким социальным контекстом. Таким обра­зом, интерпретация как процесс наделения смыслом оказывается его постоянной стратегией. Но для обеспечения некоторого минимального понимания социального феномена (ритуала, общественного образования и т.п.) исследователю необходимо самому в определённом смысле участ­вовать в том, что он собирается познавать, т.е. разделять с другими участ-

¹ Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб., 2000. С. 51.

346

никами данную форму жизни (освоить контекст их намерений, устано­вок, норм, ценностей, представлений и т.п.). Осознание связи гуманитар­ного познания с широким социально-прагматическим контекстом было достигнуто рядом исследователей (поздним Л. Витгенштейном, Э. Энскомбом, П. Уинчем и многими другими).

Это можно трактовать как положительную сторону проблемы интер­претации. Если отрицательная состоит в том, что мы не можем занять абсолютно нейтральную позицию анализа, то положительная состоит в том, что мы, наоборот, должны быть в некоторой степени вовлечены в изучаемую социально-культурную структуру. (В этом смысле достиже­ние некоей точки идеального наблюдения означало бы просто-напросто невозможность понимания.) Решение проблемы интерпретации, следова­тельно, состоит на конкретно-методологическом уровне в том, чтобы достичь примирения положительной и отрицательной сторон: суметь по­стичь исходный комплекс интерсубъективных значений, но суметь и укре­пить внутри освоенного запаса понимания максимально возможную об­щую прогрессивно рационализирующую установку.

В реальности это означает, что гуманитарное исследование движет­ся в виде последовательности усложняющихся и корректирующих предыдущие шаги актов интерпретации. В подобной последователь­ности понимание, достигнутое на ранней стадии, становится исходным базисом для последующих уровней понимания. Это прекрасно показано в известной работе Г. фон Вригта «Объяснение и понима­ние» (1970). Так, познание-понимание (отвечая на вопрос «что это?») предоставляет первоначальный материал, который подлежит на следую­щем этапе познанию-объяснению (отвечая на вопрос «почему?»), но полученное знание вновь может потребовать дальнейшей интерпретации-понимания и т.п. Это, кстати, напоминает игру теоретических уровней в физических теориях, о которой говорил И. Лакатос (§ 3.2). Таким обра­зом, понимание и объяснение тесно переплетаются в ходе исследования.

Интерпретация гуманитарных феноменов существенным образом тре­бует освоения охватывающего их интенционалъно-прагматического кон­текста (от лат. intentio — «стремление, намерение»). Поэтому общие концептуальные стратегии объяснительных рассуждений в гуманитар­ных науках, как показывает Г. фон Вригт, используют сложные сети прак­тических умозаключений, указаний на сплетения событий, на общие тенденции и, наоборот, на детали ситуаций, реконструкцию мотиваций и ожиданий и т.п. Все это, конечно, совершенно другое смысловое поле, чем рассуждения в естественных науках.

Таким образом, понимание и объяснение переплетаются в гуманитар­ных науках в единой ткани интерпретационных шагов, которые предпри-

347

нимает исследователь в «постепенно растущем уточнении» (К. Гемпель) обстоятельств, относящихся к изучаемому феномену.

Итак, как же отреагировали гуманитарные науки в своём развитии на исходную проблему «понимание / объяснение»? Как мы должны расцени­вать новейшее состояние методологии гуманитарных наук в свете этой проблемы? Выделим в этой связи два важных момента.

1. Проблема противостояния понимания и объяснения в современной методологии гуманитарных наук теряет свою остроту. Понимание и объяс­нение должны рассматриваться скорее как единый интерпретационный процесс.

2. Но это устранение противопоставления происходит потому, что само понимание трактуется не в интуитивно-психологическом смысле (как это предполагалось на ранней стадии герменевтического проекта), а в смысле объективизирующей реконструкции.

Разумеется, приёмы эмпатии, интуитивного проникновения тоже час­то являются важным средством для интерпретатора; но методологиче­ский акцент ставится на других аспектах исследовательского замысла. По сравнению с ранним интуитивистским проектом произошло значительное продвижение в сторону рационализирующего метода (по рассмотренной выше линии Гемпеля — Дрея). Для современного гуманитария понимать — значит не вжиться, а владеть комплексом рациональных процедур, позволяющих объективизировать то или иное знание, уточнить его, под­вергнуть перекрёстной валидизации, привести к максимально достовер­ному виду.

Резюме. Подведём итоги нашего обсуждения темы общего методоло­гического проекта гуманитарных наук.

1. Специфика гуманитарного познания в условиях естественно-науч­ного наступления была первоначально обозначена как противопоставле­ние понимания и объяснения (или интуитивного и дискурсивного типов мышления). Чтобы отстоять автономию гуманитарных наук, были зало­жены основы герменевтического проекта, который исходно имел черты интуитивизма, психологизма, антипозитивизма.

2. В дальнейшем была осознана неэффективность интуитивно-психологистской стратегии и подчёркнута необходимость общего рационали­зирующего продвижения.

3. Было обнаружено также, что гуманитарные науки существенно вовлечены в процессы жизнедеятельности человека и общества. Неустра­нимое присутствие наблюдателя как участника сети интерсубъективных практик влечёт за собой принципиально интерпретативный характер гуманитарного познания и поднимает общую проблему интерпретации. Вкратце проблема интерпретации сводится к оправданию исходных пози-

348

ций интерпретатора и обоснованному выбору методологического осна­щения для наиболее адекватной интерпретации.

4. Проблема интерпретации явилась для исследователей пунктом рас­хождения. Существует множество предлагаемых решений и стратегий. Одно из крайних решений — антиметодологическая позиция, пангерменевтика. В отношении исходных позиций интерпретатора она утвержда­ет, что эти позиции уходят корнями в неэксплицируемую и необозримую совокупность составляющих первичного способа бытия в мире. Относи­тельно выбора методологии она провозглашает принципиальный плюра­лизм интерпретаций. Другое популярное решение — сдержанный реля­тивизм и партикуляризм. Оно состоит в том, чтобы не обращать внимание на общую проблему интерпретации и продолжать практиковать сложив­шиеся подходы; но это приводит к замыканию групп учёных в рамках множащихся областей и к дроблению науки.

5. Существует также стратегия нового обоснования рациональности. Её задачи — прояснить и расширить возможности рационального обсуж­дения и решения актуальных проблем, выявить предпосылки достижения рационально мотивированного согласия. Герменевтика с этой точки зре­ния понимается как семейство контролируемых, валидных методов, ориен­тированных на достижение большего понимания.

6. Отчётливо осознано, что объяснения в гуманитарных науках су­щественно связаны с интенционалъно-прагматическим контекстом; для постижения гуманитарных феноменов требуется учесть широкую сеть интерсубъективных значений и действий. Здесь задействованы цели, ценности, намерения, мотивы, нормы и т.п. Это существенно иное смыс­ловое поле, нежели в естественных науках.

7. Интерпретативные подходы заняли важное место в новейшей мето­дологии гуманитарных наук. Интерпретация как процедура наделения смыслом является постоянной стратегией исследователя. Задача интерпретативных актов — достичь первоначального понимания значения фе­номена, обогатить понимание, продвинуть его в направлении приемле­мой экспликации, привести, к большей связности и последовательности, но также и к верифицируемости, рациональной реконструируемости. В совокупности актов интерпретации переплетаются и понимание фено­мена, и его объяснение.

8. Итак, на современном этапе исходное противопоставление «пони­мание /объяснение» можно считать преодолённым. Но само «понима­ние» трактуется теперь как рациональная, методологически контролируе­мая процедура.

Если раньше общий методологический проект гуманитарных наук был обозначен как «не объяснять, а понимать», то теперь он звучит как

349

«и понимать, и объяснять». Но ещё лучше он может быть охарактеризо­ван афоризмом известного французского философа Поля Рикера: «Больше объяснять, чтобы лучше понимать»¹.

5.3. Специальные методы

Перейдём к характеристике специальных методов гуманитарных наук. Методология гуманитарных наук отсылает к чрезвычайно обширному спектру интересных и сложных вопросов. Мы ограничимся лишь сжатым обзором этой проблематики.

Разнообразие эмпирических методов

Если говорить о методах эмпирического уровня, то в гуманитарных науках разработано великое множество эмпирических методов, пожалуй, более разнообразное, чем в естественных науках. Назовём основные из эмпирических методов гуманитарных наук:

1. наблюдение (в различных вариантах);

2. симуляционный метод (проведение наблюдения в специальной обста­новке, нечто промежуточное между наблюдением и экспериментом; часто используется в системе обучения в виде различных тренингов);

3. интервью (устный опрос); анкетирование (письменный опрос); сво­бодная беседа;

4. тестовый метод (особенно популярен в психологии);

5. изучение документов (где документ имеет весьма широкое значение. Письменные источники, бытовой инвентарь, произведения искусства, одежда и многое другое могут выступать объектами целенаправлен­ного изучения);

6. анализ содержания, или контент-анализ (метод количественного вы­явления точного содержания сообщений (пропаганды, официальных

. речей и т.п.), при котором используются формализованные процедуры изучения скрытого, содержания, представляющие результат в числен­ном выражении);

7. социометрические методы (составление социограмм, социоматриц для визуализации и изучения внутригрупповых взаимоотношений);

8. биомедицинские исследования (изучение функциональных характе­ристик организма, состояния здоровья, генетического статуса и др.);

9. эксперименты различных специальных видов (психологический, со­циологический, педагогический и др.);

¹ Рикер П. Герменевтика. Этика. Политика, М., 1995. С. 9.

350

10)активное вмешательство (использование возмущающего воздей­ствия в исследовательских целях — вмешательство в процессы комму­никации, воспитания и т.п.);

11)моделирование (например, проведение деловых игр в исследователь­ских целях);

12)клинический метод, ориентированный на детальное и разностороннее рассмотрение индивидуального случая (сейчас чаще используют термин casestudy, изучение случая); здесь ярко акцентирована идеографическая направленность исследователя, о которой говорили неокантианцы (§5.1). К этому следует добавить также методы, непосредственно исполь­зующие достижения естественных наук и служащие вспомогатель­ным средством для ответа на конкретные вопросы, возникающие в ходе гуманитарного исследования (точные методы установления возраста до­кумента, восстановления хронологии исторических событий, химический и биохимический анализ археологического материала и т.п.).

Теоретические методы. Идеальный тип

Теперь обратимся к теоретическим методам гуманитарных наук на уровне логических операций. Помимо общераспространённых действий (см. § 2.7), в гуманитарном познании весьма развито построение различных типологий. Например, тематизируются и изучаются типы общества, культур, социальных институтов, личностей и т.п. Этот метод был применён немецкими гуманитариями ещё в XIX в. В. Дильтей рассматривал тип как представление, базирующееся на совокупности фактов. Но заслуга в разра­ботке и введении в гуманитарную методологию этого понятия принадлежит Максу Веберу (1864—1920). Благодаря М. Веберу типологизирующая методо­логия стала претендовать на универсальное значение для гуманитарного по­знания. М. Вебер предложил категорию «идеальный тип», задав направле­ние для дискуссий, отголоски которых можно встретить и сейчас.

В трактовке М. Вебера понятие идеального типа имело весьма инте­ресное значение. М. Вебер вполне осознавал сложность проблемы интерпретации (§ 5.2). Сформулируем ее здесь как задачу добиться максимально объективной значимости анализа в условиях частной ис­ходной позиции. Специфический интерес исследователя обусловлен его культурными, социальными, этическими установками. Мы вычленяем предмет исследования из исторической тотальности как существенный на том основании, что он интересен для нас с нашей (локальной) точки зрения. Но дальнейшая разработка конкретных содержательных связей, касающихся этого феномена, должна проходить по общезначимым стан­дартам. Корректная аргументация, как писал М. Вебер, «должна быть при­знана правильной и китайцем», который может при этом не соглашаться по

351

существу с нашими ценностями и идеалами. В этой связи и возникает методология идеальных типов.

Идеальный тип сконструирован с подчёркнуто частных, локальных пози­ций. Это освобождает нас от бессмысленного поиска объективной наблюда­тельной позиции. Идеальный тип — это понятие-индивид (индивидуальный концепт), в котором сконцентрированы существенные для нашего (локаль­ного) исследовательского интереса признаки. Однако функционирование этого понятия в системе научного продвижения подчиняется всем нормам общезначимости. Идеальный тип должен быть внутренне последователен и непротиворечив; он сложным образом соотносится с эмпирическими феноменами действительности, погружается в контекст предметных рас­смотрений, служит основой для разработки теоретических гипотез, обнару­живает (или не обнаруживает) свою плодотворность для дальнейшего пони­мания социально-исторических явлений. Иными словами, он становится, опорой дальнейшего рационализирующего продвижения.

Гуманитарное знание насыщено подобными идеальными типами. Это, например, христианство, феодализм, городская экономика и др.

Однако рабочая методологическая концепция идеального типа оказа­лась недостаточно прозрачной. В текстах М. Вебера осталось не совсем ясным, каким способом должен образовываться тот или иной идеальный тип в конкретном исследовании. Надо сказать, стандартной процедуры здесь нет. Типизация производится исследователем неким сложным обра­зом: тип конструируется из обнаруженных эмпирических регулярностей, собственных ценностных установок, исходных теоретических допуще­ний. Например, исторический материал для вычленения типа не может быть заведомо строго ограничен какими-то хронологическими или про­странственными границами: мы должны быть готовы, что какие-то сходные черты могут быть обнаружены и за пределами нашей первоначальной облас­ти исследования. Другой сложностью явилась неотчётливость термина «идеальный тип». Сам М. Вебер использует это понятие весьма свободно. Помимо этого, многих смущают заявления М. Вебера о том, что идеальный тип — это не эмпирическое обобщение, не гипотеза и не понятие. Идеаль­ный тип — по определению идеальный, но содержательный, индивидуаль­ный, свободно конструируемый, эвристически плодотворный концепт.

Предпринимались многочисленные попытки уточнить или модифици­ровать веберовскую методологию. Например, утверждают, что идеаль­ный тип не должен оставаться некоей неопределённой абстракцией, а вполне может и должен наполняться конкретным содержанием в ходе эмпирического исследования, что первоначальное приблизительное со­держание того или иного типа должно заменяться уточнёнными кванти-

352

фицированными характеристиками и т.п. Существуют также предложе­ния по поводу прояснения логического статуса этого понятия. Здесь сто­ит указать на работу К. Гемпеля и П. Оппенгейма «Понятие типа в свете новой логики» (1936)'. Согласно этим авторам, если в традиционной логике понятия выражают признаки, которые либо принадлежат, либо не принадлежат объекту, то тип концентрирует признаки, которые могут принадлежать объекту в большей или меньшей степени; поэтому типу соответствует некий упорядоченный ряд его возможных значений. Извес­тный отечественный логик Д.П. Горский эксплицирует понятие типа с по­мощью аппарата нечётких множеств².

По-видимому, следует полагать, что замеченная неопределённость ис­ходного веберовского термина связана с тем, что некая гибкость, дина­мичность присуща самой процедуре типологизации, выражением кото­рой как раз выступает идеальный тип. К более подробной логической характеризации типологии мы и переходим.

Классификация и типология

Типология как логическая процедура отличается от классификации. Отметим, что вообще в научно-методологической литературе употребляет­ся совокупность близких понятий без отчётливых различий между ними: классификация, типология, деление, систематизация, таксономия и др. По­этому вполне разумными являются попытки предложить последователь­ную теорию классификации, по мнению Т. Войцика, Ю.А. Воронина и др.

Что касается типологии, то уже интуитивно осознается её отличие от классификации. В литературе указываются особенности типологии, на­пример то, что она учитывает характер развивающихся, а не статичных систем, ориентируется преимущественно на внутреннее соотношение признаков³.

Отметим следующие свойства типологии в ее сопоставлении с класси­фикацией.

Типология не претендует на исчерпанность своего предмета, ведь в ходе типологизирующей работы могут быть открыты (или сконструиро­ваны) новые типы. Кроме того, сами типы не являются взаимрисключающими, между ними могут быть установлены соотношения, пересечения, введены смежные типы. Эта известная гибкость типологии связана с тем,

¹ Gempel G.K., Oppenheim P. Der Typus-begriff im Lichte der neuen Logik. Leiden, 1936.

² Горский Д.П. Понятие о реальных и идеальных типах // Вопросы философии. 1986. №10. С. 25-34.

³ РакитовА.И. Историческое познание: Системно-гносеологический подход. М., 1982. С. 95-96. 12- 1410 Ушаков 353

что логически типология основана на более слабой операции, чем класси­фикация. Логическая основа классификации — это деление объёма поня­тия. При этом исходный объем рассекается на подобъёмы. В результате достигается разбиение объёма на (попарно непересекающиеся) подмно­жества. В основе же типологии лежит более слабая, но и более гибкая операция взятия подмножества. Типология отталкивается от задачи вы­делить некие подмножества из заведомо неизвестного полностью уни­версума. Иными словами, здесь мы действуем в условиях незнания полного объема понятия. Если в классификации мы исходим из актуально данного универсума, то в типологии универсум дан неопределённо, потенциально. Он вполне может быть становящимся, подлежащим дальнейшему уточне­нию. Здесь нас интересует прежде всего некое (возможно, частично пересе­кающееся) семейство подмножеств, которое нам нужно выделить и описать с некоторой точностью. Первоначально подмножества могут быть выделены с некоей нечёткостью, но этого достаточно для их дальнейших концептуа­лизации и изучения. Возможно, что позже нам придётся пересмотреть пред­варительно выделенные подмножества, но это вполне допустимо.

Классификация продвигается от общего к частному (дедукция). Типо­логия стремится от отдельных разрозненных признаков выйти на некото­рый уровень общности (индукция). Если классификация предпринимает секущее, аналитическое продвижение, цель которого — дойти до возмож­но мелких элементов, то в типологии движение индуктивно-конструктив­ное, синтетическое. Здесь мы строим некие связные комплексы, причём предельные неделимые элементы этих комплексов могут нас особо и не интересовать. Таким образом, типология, решая задачу выделения подмно­жеств, несёт функцию конструирования, построения, задания объёмов.

Классификация опирается на основание деления, типология — на. не­ который исходный материал, который можно назвать типологической базой признаков; при этом признаки, входящие в базу, могут пересматри­ваться, расширяться, уточняться. Результатом классификации оказывается формальная иерархия подмножеств, результатом типологии — логи­чески разноуровневые типы.

В классификации задача считается выполненной, если универсум оказывается исчерпывающе структурирован. Поэтому критикуют ту или иную классификацию, если не указано чётко основание классифика­ции, недовыделены или пересекаются элементы, остались какие-то дву­смысленности, т.е. все то, что влечёт нарушения упорядочения универсу­ма. В типологии задача выполнена, если на основе исходной базы выделены и удовлетворительно охарактеризованы комплексы призна­ков, типы. Типологию критикуют в том случае, когда типы плохо отде­лены друг от друга (слабая, маломощная база, использующая слишком

354

мало признаков, или слишком нечёткая, или формально противоречи­вая, или содержащая излишнее количество деталей, мешающее типоло­гическому видению), т.е. все, что затрудняет синтез типов. Причём важно, что в критике типологии преобладают именно содержательные соображения. Ведь типология должна не только предоставить удачный способ для конструирования некоторого семейства типов, но и сами по­лученные тины должны быть эвристически плодотворны в дальнейших предметных исследованиях.

Для наглядности суммируем все эти отличия в сравнительной таблице.

Стратегии типологизирующего продвижения являются сложной деятель­ностью, которая включает в себя применение множества частных процедур. Так, в ходе разработки типологии возможны обобщения индуктивного ха­рактера, отбрасывание несущественного (абстрагирование), использование различного рода идеализации, выдвижение гипотез. Исследователь может включать в процесс обоснования своего типологического подхода также де­дуктивные рассуждения и обширные нарративные, описательные фрагмен­ты. Построение типологии часто является и средством, и целью гуманитар­ного исследования; монографии по истории, психологии и другим наукам могут представлять и сложным образом обосновывать развёрнутые типоло­гии тех или иных феноменов — ментальности исторических эпох, типов ведения хозяйства, культурных течений, социальных институтов и т.п. — с тем замыслом, что проводимое исследование даст большее понимание и объяснение этих феноменов.

Итак, применение типологических методов встречается с многочис­ленными сложностями. Периодически возникают дискуссии на эту тему, предлагаются различные варианты уточнения этого понятия, встречают­ся даже заявления о кризисе типологии¹. Но все это говорит о том, что данный метод находится в работе и продолжает развиваться.

Объяснение в гуманитарных науках

Как показало обсуждение проблемы «понимание / объяснение», в гу­манитарных науках применяются разнообразные способы объяснения. Как правило, они могут сложным образом сплетаться в ткани единого исследования. Так, в ней могут объединяться и общие закономерности, и «единичные причинные связи» (термин Ж. Гурвича).

Среди основных способов объяснения в гуманитарных науках можно выделить статистический, сравнительный, структурно-функциональ­ный, генетический, интенционалъно-праглштический. Суть этих спосо­бов понятна из их названий.

Типы в культуре. Л., 1979.

355

Классификация -и типология

критерии сравнения	классификация	типология
Универсум (объем поня-	Актуально дан	Потенциально дан
тия)
Основная логическая опе-	Разбиение (сильная)	Взятие подмножества
рация		(слабая)
Комплекс исходных при-	Основание деления	Типологическая база
знаков для выполнения	(постоянное)	(может уточняться
процедуры		пополняться)
Общее продвижение рас-	1. Дедуктивное 2. Преимущественно формальное 3. Аналитическое, секущее (начинаем от универсума) -	1. Индуктивное («сбор- ка» типов, элиминация несущественного, выдви­жение гипотез) 2. Преимущественно содержательное 3. Синтетическое, кон- структивное (начинаем от интуитивно выделен­ных подмножеств)
суждений
Цель процедуры	Максимально чётко структурировать уни- версум (объем поня- тия), дойти до элемен- тов	Построить исходное семейство типов — под- множеств универсума (возможно, не зная всего универсума)

Существенную роль в гуманитарных науках играет также скрепляю­щая рассуждения нарративностъ (§ 1.3). Важно, что она сама по себе не­сёт определённые рационализирующие связи и соотношения, так что ре­конструкция событий по типу повествования, оказывается значительной частью общей стратегии рационального продвижения. Заметим, что тема нарративности вообще пользуется сегодня интересом исследователей. Так, П. Рикер отмечает, что повествование как таковое обладает фунда­ментальной интеллигибелъностъю, т.е. самопонятными, эксплицирую­щими свойствами. Важнейшая и ничем не заменимая роль повествования состоит, по Рикеру, в том, что оно размечает и проясняет сам временной опыт. Повествование, или нарратив, создаёт первичную связь, первичное наделение смыслом исторических событий¹.

Теоретические подходы

Теоретический уровень связан с введением существенно неэмпириче­ских конструктов (§ 1.4). Вследствие использования сложных интерпретирующе-объясняющих схем гуманитарное исследование часто может

Рикер П. Герменевтика. Этика. Политика. С. 60-65.

356

выглядеть как преимущественно теоретическое развитие какой-либо идеи — гипотезы, типологизирующего проекта, нарративного сюжета. Но в этих условиях появляется опасность существенного размягчения общенаучных стандартов. Иными словами, здесь как бы теряют обяза­тельность такие требования, как опора на факты, анализ исходных пред­посылок, внимание к тому, чтобы соблюдались последовательность и методологическая целесообразность при введении неэмпирических сущностей, допущений, определений. В связи с этим вновь хотелось бы напомнить о предостережениях В.В. Леонтьева против бездумного и не­грамотного теоретизирования в социальных науках (см. § 3.3).

.Использование теоретических конструктов в гуманитарных науках вызывает к жизни проблемы того же плана, что и в естествознании. Ти­пичной является проблема обоснованности как введения того или иного конструкта, так и круга тех функций, которые должен выполнять кон­структ и теория в целом. Теоретизация в гуманитарных науках отсылает к обширному спектру вопросов, подобных соответствующим темам естествознания: с какими первичными феноменами имеет дело исследо­ватель, следует считать их наблюдаемыми или ненаблюдаемыми, каков онтологический статус тех сущностей, которые постулируются в теоре­тических гипотезах, насколько адекватны используемые конструкции для решения проблем той или иной научной области. Например, с рабо­ты Милтона Фридмана «Методология позитивной экономики» (1953) была начата 30-летняя дискуссия о статусе теоретических конструктов и о точке зрения инструментализма в экономике. Хотя она носила во многом запутанный характер, в целом была осознана необходимость широкого использования в социальных науках (в частности, в экономи­ке) теоретических сущностей.

Вообще теоретическое звено в гуманитарных науках несёт весьма важную нагрузку. Организующая функция исходных теоретических схем и установок видна здесь даже ярче, чем в естественных науках. В чем она состоит? Дело в том, что гуманитарное знание вырастает из самой ткани повседневной жизни, из социальных запросов, из дотеоретических позиций исследователя. Исходная установка гуманитария выступает фильтром, с помощью которого в его поле зрения попадают те или иные явления, вызывающие в нем познавательный интерес. Исходная дотеоретическая установка определяет также начальную интерпретацию изучаемых феноменов, исходное понимание их зна­чения, их первичную оценку. Отметим, что даже терминология обще­ственных наук часто вырастает непосредственно из обыденной жизни. Поэтому существенная часть первоначальной концептуализирующей работы по уточнению смысла терминов, выбору рабочей гипотезы

357

и определению исходных позиций должна быть проведена ещё до нача­ла эмпирического анализа. Иными словами, необходимо теоретически размежеваться с неоформленной и необозримой сферой обыденного мышления. Для того чтобы исследование продвинуло наше знание даль­ше начальных представлений здравого смысла, требуется теоретическая перспектива с действительно плодотворным потенциалом.

Оформленные и развитые теоретико-методологические установки вы­ступают в виде подходов и направлений. Их наработано в гуманитарном регионе достаточно много. Назовём для примера такие вполне укоренив­шиеся теоретические традиции, как функционалистская, интеракционистская — в социологии; психодинамическая (психоаналитическая), когнитивистская, бихевиористская, гуманистическая — в психологии; неоклассическая, кейнсианская — в экономике. Некоторые из традицион­ных подходов оказываются общими для различных гуманитарных наук, т.е. приобретают междисциплинарное значение. Примером может слу­жить феноменологическая традиция, проникшая из философии в социо­логию, психологию, психиатрию, правоведение, литературоведение и др.

Но теоретические подходы, даже существующие уже длительное время, находятся в гуманитарных науках под постоянным перекрёстным огнём критических дискуссий. Объяснительные матрицы, которые вводятся эти­ми подходами, во многом служат источником новых методологических проблем. Тем более что, как правило, сторонники одной и той же традиции значительно расходятся между собой в её трактовке. Так, например, функционалистский подход (в социологии, антропологии и др.) охватывает на самом" деле множество различных концепций и порождает массу вопросов по поводу действительной ценности объяснений, ссылающихся на функ­цию феномена в социальной системе¹. Таким образом, теоретические под­ходы гуманитарных наук постоянно находятся в фокусе дебатов и не могут считаться завершёнными.

Отметим также, что для гуманитарного региона характерны периоди­чески возникающие интеллектуальные движения, приходящие из какой-то одной области, быстро распространяющиеся на широкий спектр гу­манитарных дисциплин и претендующие на новую интегрирующую гуманитарную парадигму. Например, подобные междисциплинарные течения были вызваны влиянием психоанализа, структурной лингвисти­ки, марксизма, герменевтики, системного подхода. Эти явления, видимо, говорят об изначальном родстве гуманитарных наук и об их постоянной тяге к единой теоретической платформе.

Nagel E. The Structure of Science. P. 520-525.

358

Революции в гуманитарных науках

Существенная трансформация фундаментальных теоретических уста­новок в той или иной гуманитарной дисциплине тоже (как и в естествен­ных науках) может быть названа революцией. Однако проблема револю­ций в гуманитарных науках во многом является ещё недоработанной, т.к. очевидно, что на процессы крупных изменений в гуманитарных науках накладывается специфика гуманитарного региона как такового. Прежде всего следует отметить, что в гуманитарных науках труды их классиков играют значительно большую роль для работающих учёных (и в процессе их образования), чем роль классиков естествознания и их оригинальных работ для современных естествоиспытателей. Например, современная социология продолжает существенно опираться на работы М. Вебера, Э. Дюркгейма и Г. Зиммеля, вновь перечитывая их и переосмысливая их основополагающие идеи. Иными словами, в гуманитарных науках её традиция является более актуальной, чем в естествознании; гуманитар­ная традиция служит для позднейших исследователей источником посто­янного обращения к ней и использования её ресурсов.

Тем не менее, несмотря на все особенности гуманитарной науки, история гуманитарных дисциплин, как и история естествознания, тоже обнаруживает; периодически возникающую смену ведущих теоретических подходов, базо­вых концепций, парадигм. Л.А. Микешина показывает, что понятие револю­ции можно применять к истории событий в языкознании и политэкономии¹. Яркий образец фундаментального изменения в гуманитарных исследованиях являет нам становление «новой исторической науки», известно, что стояв­ший у её истоков Марк Блок сам осознавал, что «в основе нашего предприятия — небольшая интеллектуальная революция»².

Для примера остановимся несколько подробнее на эволюции экономи­ческой науки³. По мнению Дж. Хикса, большие революции в экономике нечасты. Очевидным примером здесь является, конечно, революция Дж.М. Кейнса; с её масштабом можно сравнить не более двух-трёх револю­ций в данной дисциплине. Дж. Хикс называет следующие крупные изменения в экономической науке: 1) становление классической политэкономии в рабо­тах А. Смита; 2) меньшая революция, состоящая в движении от А. Смита к Д. Рикардо; 3) две революции, произошедшие почти одновременно — рево-

' Микешина Л.А. Проблема универсальности понятия научной революции («научная революция» как понятие методологии обществознания) // Научные революции в динамике культуры. Минск, 1987. С. 320-338.

² Гуревич А.Я. «Добротное ремесло» (Первая биография Марка Блока) // Одиссей. Чело­ век в истории. 1991. М, С. 83. Cohen LB. Revolution in Science. P. 558.

359

люция К. Маркса и маржиналистский поворот У. Джевонса, Л. Валъраса, К. Менгера. Другие исследователи говорят также о нынешней революцион­ной трансформации экономической науки — о современном отходе от кейнсианского экономического мышления, который, наверное, будет иметь глубокие и важные последствия.

5.4. Сложности, тенденции, перспективы

Насколько предсказуемы социальные феномены!

Прежде чем говорить о тех многочисленных трудностях, с которыми сталкивается методология гуманитарных наук, следует отметить одну об­щую особенность социально-гуманитарных явлений, накладывающую значительные ограничения на возможности их познания. Речь идёт о той известной непрозрачности, которая в них присутствует.. Эта фун­даментальная составляющая социальных феноменов была замечена прежде всего в австрийской экономической школе. Её основатель Карл Менгер (1840-1921) доказывал, что подавляющее большинство со­циальных институций— государство, язык, деньги и т.п. — являются ненамеренными следствиями человеческих действий. Эта важная идея была развита последующими поколениями австрийской школы. На­пример, видный экономист Фридрих фон Хайек считает данный факт основополагающим; социальные науки согласно фон Хайеку вообще должны заниматься в первую очередь именно этой проблемой. Ведь феномен ненамеренных следствий наших действий кладёт предел за­вышенным рационалистическим ожиданиям гуманитариев — теорети­ков и практиков (социальных инженеров) — и представляет собой серьёзнейшую научную проблему. Данный феномен также накладыва­ет неизгладимый отпечаток на теории в гуманитарных науках, ведь их предсказательная сила никогда не сравняется с силой естественно-науч­ных теорий, а моделирование социальных ситуаций имеет весьма гру­бый характер.

Итак, гуманитарные науки оказываются существенно ограниченными в своих возможностях по той причине, что мы можем говорить лишь об ограниченной рациональности человеческих акций и вообще социально-гуманитарных явлений.

Основные трудности методологии гуманитарных наук

В § 5.2 говорилось о единой Основе жизненного мира, которая мо­жет быть понята как необозримая и неэксплицируемая сеть знаний, действий, навыков, мотивов, интуиции. Она охватывает процессы по-

360

вседневной коммуникации, она же является предпосылочным базисом и познавательных стратегий. Социальная жизнь носит глобально интерпретативпый характер: мы наделяем смыслами окружающую сре­ду и самих себя, т.е. в некотором роде конструируем и себя, и своё окружение в универсуме значений; только на этой основе мы можем осознанно ориентироваться и действовать в повседневности. Это по­ложение было ясно развёрнуто у Дж. Мида (и в развитой далее концеп­ции интеракционизма). Исследователь как участник социальных интер­акций неустранимо вовлечён в процессы жизнедеятельности общества. Он находится в исходном поле перекрёстных интерпретаций, которое невозможно покинуть.

Чрезвычайная сложность социальных взаимосвязей проявляется в работе исследователя-гуманитария в виде массы ограничений и труд­ностей, которые можно схематично сгруппировать в виде трёх блоков: блок установок исследователя (И), блок взаимоотношений исследова­теля и изучаемого объекта (И—О), блок взаимосвязей изучаемого объекта (О).

1. (И) Исследователь вовлечён в изучаемые явления. Процесс иссле­дования опирается на неустранимый базис исходных установок.

2. (И—О) Во время интеракций исследователя и изучаемого объекта (субъекта) исследователь влияет на него самим фактом его изучения, т.е. вносит модификации в его поведение, структуру, тенденции.

3. (О) Совокупность связей в самом изучаемом явлении представляет собой невероятно сложную, многокомпонентную и многозначную струк­туру.

1. Комплекс сложностей, связанных с уровнем (И), концентрируется вокруг проблемы исходной позиции исследователя. В обобщённом виде эта проблема уже рассматривалась нами в связи с обсуждением фунда­ментальной проблемы интерпретации (§ 5,2). Что привносит с собой ис­следователь из начального неэксплицируемого базиса в исследователь­ский проект? С какими когнитивными и ценностными ресурсами он приступает к исследованию? Его познавательное продвижение оказыва­ется изначально стеснено и ограничено множеством факторов. Например, то, что его исследование общественной жизни само является частью об­щественной жизни, сказывается в виде невозможности обеспечить мак­симальную экономическую независимость исследователя. Ведь тот, кто финансирует исследование, ограничивает, как минимум, выбор иссле­довательских тем. Далее здесь действуют ограничивающие факторы политической, административной, национально-культурной природы. В лучшем случае, исследователь сознает эти ограничения как внешние. В худшем — он будет неосознанно (или даже осознанно) занимать при-

361

страстную позицию, оказывать влияние своими ценностными установка­ми на конечный результат исследования.

Осознание этих сложностей отразилось в виде резкой критики самих гуманитарных проектов — их ангажированности, подверженности идео­логиям, зависимости от конъюнктуры. Эта проблема, как уже говори­лось, остаётся достаточно острой. Стремление к максимально возмож­ной рациональной позиции с учётом недостижимости идеального рационализма — такова общая стратегия борьбы с данным комплексом трудностей. Иными словами, необходимо, учитывая неустранимую при­страстность и субъективность исходной позиции исследователя, ста­раться сделать её максимально, научной. Эта задача была ярко описана ещё Максом Вебером. Он подчёркивал, что не следует оправдывать общей вовлеченностью исследователя в окружающие его социальные процессы куда более конкретные и прозаические вещи, означающие его недобросо­вестность и нечестность как учёного. Ведь ценностная нагруженность исследователя не оправдывает, например, его злоупотребления своим служебным положением, использования им своей кафедры и лекцион­ных занятий для пропаганды политических направлений и т.п. Ценност­ная нагруженность исходных позиций и профессиональная недобросовест­ность — совершенно разные вещи.

Пример ещё одной типичной трудности данного уровня — зависи­мость познавательного продвижения от предпосылок здравого смысла. В результате проведённого исследования часто оказывается, что учёный в ходе исследования лишь эксплицирует то исходное понимание, которое он уже и так имел на_; уровне здравого смысла! Этот порок ярко проявился в психологических экспериментах и был подвергнут интенсивной крити­ке. Как замечает У. Мак-Гайр, психологи имеют тенденцию использовать лабораторный эксперимент не для проверки гипотез, а для демонстрации их очевидной истинности. При этом-гипотезы берутся настолько явно истинными, что в эксперименте проверяется уже не ее верность, а «режиссёрское искусство» экспериментатора, демонстрирующего, что лабораторные условия подобраны верно. Единственным способом реше­ния этой проблемы является совершенствование теоретического потен­циала исследователей, в т. ч. совершенствование умения продуцировать действительно плодотворные и информативные гипотезы².

2. Сложности уровня (И—О) концентрируются вокруг взаимодей­ствия исследователя и объекта изучения. Ещё раз обратим внимание на

¹ Вебер М. Наука как призвание и профессия // Самосознание европейской культуры XX века М., 1991. С. 130-153.

¹ Мак-Гайр У.Дж. Ин и янь прогресса в социальной психологии: Семь принципов // Совре­менная зарубежная социальная психология. Тексты. М., 1984. С. 32-49.

362

то, что исследователь-гуманитарии предпринимает стратегию коммуни­кации и интерпретации в отношении изучаемого феномена. В некотором смысле исследователь и объект изучения составляют единую систему, в которой осуществляются весьма неоднозначные, циклические интерак­тивные процессы. Здесь прежде всего возникает проблема артефакта в исследовании, вызванного неучтённым взаимодействием исследователя и исследуемых. Это достаточно острая тема для психологии. Так, крити­куют прежде всего стандартную методику психологического эксперимен­та. При анализе психологического экспериментирования было выявлено множество типичных артефактов. Сюда относятся, например, эффект Розентала (влияние ожиданий экспериментатора на реакции испытуемых), эффект Хоторна (в случае знакомства испытуемых с рабочей гипотезой они непроизвольно ведут себя соответственно ожиданиям эксперимента­тора) и многие другие. Современные исследовательские техники ориен­тированы на устранение подобных искажений (методики слепого метода, двойного слепого метода и др.). Здесь, однако, возникают сложности эти­ческого плана, связанные с необходимостью «замаскированного» экспе­риментирования. Итак, проблема артефактов остаётся до настоящего вре­мени настолько сложной, что, возможно, нам остаётся только признать существенную ограниченность эксперимента как исследовательского средства в социальных науках.

Критикуются также методики тестирования и анкетирования за про­воцирование ситуации, в которой испытуемый демонстрирует искус­ственное контекстно-зависимое поведение, что искажает сам первона­чальный объективизирующий замысел тестов. К этому же кругу вопросов относится проблема влияния личности интервьюера на опрашиваемого в социологии.

Далее достаточно острой для социологии является проблема влияния социального исследования на сами же социальные процессы. Общеизвест­но, что опросы общественного мнения (особенно в связи с предвыборным накалом эмоций) оказывают влияние на само общественное мнение. (И это обстоятельство, как известно, осознанно используется в определённых не­чистоплотных, технологиях.) К тому же типу относятся различного рода социальные прогнозы, которые сами оказываются причиной социальных изменений. Этот феномен называют, по предложению К. Поппера, эффек­том Эдипа. На фундаментальном уровне тема процессов самонаблюдения и самоописания общества была разработана известным немецким социоло­гом Никласом Луманом (1927—1998).

3. Обширная совокупность трудностей, относящихся к сверхсложно­сти самого объекта изучения (уровень О), должна быть охарактеризована

363

как дефицит адекватного общего стратегического видения гуманитарной методологии. Не секрет, что в целом методология социальных исследова­ний сложилась по образцу исследовательских практик, разработанных в естествознании. Так, например, сама логика экспериментирования — идеи квантификации (введения количественных величин), операционализации переменных, индуктивно-статистической обработки данных были полностью заимствованы из естественных наук. К сожалению, перенесе­ние готовых эффективных приёмов заслонило специфические предмет­ные особенности гуманитарного познания.

Перечислим в этой связи некоторые негативные моменты. Прежде всего естественно-научные методологические модели привнесли некое зауженное видение задач исследователя-гуманитария. Это отразилось в практике манипуляционного экспериментирования в психологии; в со­циологии аналогом этого явилась стандартная индуктивно-статистиче­ская методология сбора и обработки эмпирических данных; в экономике имеет место гипертрофия статистики и математического моделирования. Зауженность видения изучаемого материала приводит к искусственности в постановке задач. Это поднимает проблему адекватности спланирован­ных познавательных ситуаций самому изучаемому объекту; данная пробле­ма называется, как уже говорилось в § 2.4, проблемой внешней валидности. Помимо прочего, общим недостатком этой распространённой практики является отсутствие прямого анализа феноменов, на что многократно ука­зывали многие крупные учёные. Например, об этом говорит экономист В.В. Леонтьев; Д. Кэмпбелл в социальной психологии защищает необхо­димость качественного анализа, который не может быть заменён никаки­ми количественными методиками.

Сами применяемые приёмы эмпирических исследований, ориентиро­ванные на простую схему «стимул — реакция» (или «независимая пере­менная — зависимая переменная»), на вполне рандомизированную сово­купность и т.п., оказались слишком «плоскими» для гуманитарных феноменов. Критики отмечают необходимость учитывать сложные пере­плетения взаимодействий между изучаемыми переменными, петли об­ратной связи, двусторонние каузальные зависимости, слабодискретизируемые процессы и структуры, явления самоорганизации, состояния, описываемые в многомерных пространствах признаков и т.п. На основе критического пересмотра методологии социально-гуманитарных иссле­дований произошли, начиная с 1960-х гг. некоторые изменения в технике эмпирического анализа. Так, было осознано, что однофакторные экспе­рименты и выравнивающие дескриптивно-статистические процедуры долж­ны быть заменены многофакторным экспериментированием, методами шкалирования качественных данных и т.п. Важную роль сыграло расши-

364

рение новых дизайнов эксперимента на ситуации, плохо рандомизируе-

мые и вообще слабо поддающиеся контролю исследователя, т.н. техника квазиэкспериментирования (см. § 2.4).

Что же касается сложностей теоретизирования в гуманитарных на­уках, то они связаны с трудностями обобщения, выделения значимых фак­торов, полиинтерпретируемостью исходного материала — социально-исторического, психологического, экономического и т.п. Сегодня практи­чески общепризнанным, является отказ от поиска решающего фактора, которым раньше занимались гуманитарии (вспомним, например, попыт­ки психологов найти решающее определение интеллекта). Осознано, что мир человеческого бытия изначально многопланов. В этой связи широкий интерес сегодня вызывают работы М.М. Бахтина (1895-1975), подчёр­кивающие полифонический характер гуманитарных феноменов. Свой собственный подход он развил применительно к литературоведению, но адресован эти принципы и гуманитарной науке в целом; Бахтин указыва­ет на необходимость деликатного обращения с социокультурными фено­менами, предупреждает о соблазнах преувеличенного методологизма, на­поминает, о сложности как самих гуманитарных явлений, так и процесса диалогической исследовательской встречи с ними.

Традиционными затруднениями являются также проблемы, связанные с поиском фундаментальных систем отсчёта, позволяющих понять со­циальную жизнь и действия её участников. Такова, например, проблема разрыва .между макро- и микроуровнями социальных явлений (например, макро- и микроэкономика, макро- и микросоциология). Она вырастает из понимания того, что конечными носителями действий, субъектами приня­тия решений являются индивиды, а не социальные институты. Отсюда чер­пает свои установки общая теоретическая позиция, которую называют ме­тодологическим индивидуализмом. Однако она сталкивается с различными проблемами (например, проблемой обоснования макроэкономики в терми­нах индивидуальных решений), что приводит к критике со стороны холистски-ориентированных социальных, подходов; однако у холизма проблем, пожалуй, возникает ещё больше.

Традиционно сложной остаётся также проблема значимого объясне­ния. Уже говорилось, что гуманитарные науки отличаются многообрази­ем различных структур и способов объяснений, которые часто переплета­ются в единой концепции в замысловатую ткань. Комплексная природа гуманитарных объяснений связана со спецификой социокультурной ре­альности, с множественностью её уровней и непрозрачностью связей между ними. Феномен альтернативных объяснений одного и того же явления является яркой иллюстрацией этой проблемы. Часто трудности объяснений усугубляются также недостатком сугубо фактического конк-

365

ретного материала (в истории, в экономике), так что многое приходится восстанавливать гипотетически.

В социальных исследованиях ввиду сложности проблемы значимого объяснения явно виден отказ от поисков общих закономерностей, т.е. от поисков исторических, социологических и других законов. Сегодня многие исследователи довольствуются лишь установлением регулярностей, упоря­дочением фактов, подтверждением корреляций. Интерес концентрируется преимущественно вокруг конкретных исторических, социологических и прочих проблем. С лёгкой руки социолога Роберта Мертона локально ориентированные теории называют теориями среднего уровня. Многие гуманитарии в целом разделяют сегодня его рекомендации по использова­нию достаточно осторожных стратегий, нацеленных на эмпирическую опору и на весьма умеренные концептуализации. Несомненно, в этом есть свой резон. Однако это оборачивается другим недостатком — отсутствием стра­тегического видения гуманитарного знания и его теоретических, перспектив.

Гуманитарные науки и философия

Во многом проблематичными также продолжают оставаться отноше­ния гуманитарных наук с философией.

Уже говорилось о том, что социально-гуманитарным исследованиям не хватает информативных гипотез, способных продвинуть изыскания существенно дальше области «здравого смысла». Но этот так необходи­мый всем прирост теоретизирования возможен и осуществим, прежде всего, на почве эвристически плодотворного философствования. Предубеждённое отношение многих гуманитариев к философии может быть объяснено тем, что гуманитарные науки достаточно поздно вышли из русла философии и теперь ревностно заинтересованы в поддержании статуса эмпирической науки. Однако ясно, что философия как первичное усилие рационализации в целом и как совокупность продуктивных рацио­нализирующих концепций, в частности, сама по себе не может ввергнуть какую бы то ни было научную область в ненаучное состояние. Отказ от философии вообще — это слишком далекоидущая мера предосторожно­сти. Здесь уместно привести точку зрения Юргека Хабермаса о том, что циклы в истории гуманитарной науки, свидетельствуют не о победном шествии объективистских начинаний, подобных нейрофизиологии, а о «превращении наук о человеке в науки философские». Хабермас уве­рен, что как раз благодаря отказу современной философии от своих директивных универсалистских амбиций для неё только начинает откры­ваться поле результативной работы, когда её теоретические гипотезы могут быть развиты и проверены на деле. Ведь и теоретики-первопроход­цы 3. Фрейд, Э. Дюркгейм, Дж. Мид, М. Вебер, Ж. Пиаже, Н. Хомский

366

исходили из продуктивных философских идей, воплощая в своих подходах некую мысль, подлежащую философскому развитию, и в то же время во­прос, доступный эмпирической проверке, но имеющий универсальный смысл. (Стоит напомнить, что сам Ю. Хабермас дал впечатляющий образец фундаментальной социальной теории с солидным философским содержани­ем. Его «Теорию коммуникативного действия» (1981) многие называют самой значительной обществоведческой работой второй половины XX в.)

Можно выразить эту мысль следующим образом (учитывая, разумеется, контекст вышесказанного): больше философии в гуманитарных науках!

Тенденции последнего периода

Тенденции последнего периода развития гуманитарных наук следует охарактеризовать как достаточно неоднозначные и даже противоречивые.

Прежде всего в специальной технике исследований произошли серьёз­ные усовершенствования, направленные в целом на повышение валидности исследований, устранение артефактов, улучшение общего рационалисти­ческого видения и обсуждения научных проблем. Даже психоанализ, про­славившийся своей неверифицируемой методологией, стал больше зани­маться проблемой рациональных критериев достоверности; например, Й. Зоммер в «Диалогических методах исследования» (1987)² разрабатыва­ет систему критериев адекватности психоаналитической интерпретации. Итак, можно считать, что гуманитарии существенно продвинули своё понимание научности.

Действительно, перенос методологических образцов из эксперименталь­ного естествознания в гуманитарные науки должен быть прежде всего пере­носом самой логики рационализирующего замысла, а не простой подгонкой естественно-научных методов к изучаемым феноменам совершенно другого региона. Как известно, в своё время к этому призывал знаменитый психолог Курт Левин, показывая, что стандарты научности понимаются в гуманитар­ном познании слишком упрощённо, в то время как главное здесь не слепое заимствование у экспериментального естествознания, а поддержание соб­ственной стратегии общего рационализирующего продвижения. Левин существенно расширил возможности психологического эксперимента, раз­вил, начиная со своих ранних публикаций, т.н. галилеевский способ мышле­ния применительно к психологии³. Ведущей темой его работ была разработ­ка адекватной и осознанной методологии гуманитарного исследования.

Можно, утверждать, что гуманитарная наука -активно движется как раз в сторону понимания своей специфики и освоения собственного по-

¹ Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. С. 27

² SommerJ. Dialogishe Forschungsmethoden. Muhchen /Weinheim, 1987.

³ Левин К. Динамическая психология. М., 2001.

367

тенциала рациональности. Учтены уроки многих неудач. Заметной тен­денцией последнего периода является наращивание рациональности в широком смысле — рациональности, учитывающей местные условия гуманитарного региона. При этом гуманитарии не строят иллюзий по по­воду достижения идеальной валидности, скорее речь идёт об отчётливом осознании известных ограничений — (измерительных, объяснительных и т.п.) и о достижении максимально возможного в имеющихся условиях.

Кроме того, в ряде областей социальных исследований наблюдается размягчение строгой эмпиристической ориентации и разворот в сторону более герменевтически ориентированных подходов. Например, подобная черта характерна для современных концепций маркетинга. Если раньше поведение потребителя изучалось стандартными, эмпирическими метода­ми (анализом по типу обобщений наблюдаемых фактов), то сегодня боль­ше внимания уделяется понимающим методам: изучению традиций, куль­туры, менталитета, систем ценностей потребителей, интерпретации тех или иных социальных фактов. Спектр новых, постэмпиристических, методов весьма, широк вплоть до использования образцов толкования из феноменологии и искусствоведения.

Однако остаётся много защитников и традиционного, эмпирико-статистического подхода. Вообще говоря, в рядах гуманитарии продол­жают сохранять некое деление на приверженцев точных и герменевти­ческих стратегий. Обобщённо его можно обозначить как дилемму экспериментального и неэкспериментального (качественного) гумани­тарного познания. Проблема их гармонизации остаётся нерешённой. Наи­более взвешенной здесь представляется позиция, подобная той, которую ярко сформулировал Д. Кэмпбелл. Он требует двигаться в направлении согласования количественных и качественных методов, использования их достоинств для общего усиления научности. Они должны быть гармо­низированы в едином контексте, где будет присутствовать как глубокое содержательное понимание социальных процессов, так и оснащённость эффективными рационализирующими процедурами. По Кэмпбеллу, ка­чественные и количественные подходы — это необходимые и взаимно дополняющие друг друга средства перекрёстной валидизации.

Общее поле современных гуманитарных идей и подходов весьма под­вижно. Есть множество примеров плодотворного взаимопроникновения психологии, социологии, истории, экономики и др. Пожалуй, именно исто­рия претендует сегодня на интегрирующее исследовательское поле, использующее и объединяющее любые концепции и результаты для вос­становления исторической тотальности; это цель теоретического движе­ния, начатого знаменитой исторической школой «Анналов» (Марком Блоком, Люсъеном Февром и др.).

368

В противовес и в противоречие этому заметна раздробленность и за­мыкание в себе множества почти не вступающих в коммуникацию друг с другом гуманитарных течений. (Например, по некоторым оценкам, в психотерапии каждые несколько лет количество новых подходов увели­чивается на сотню!) В результате нарастает общая фундаментально-тео­ретическая неудовлетворённость гуманитарных наук. Происходит мас­сивное увеличение числа всевозможных концепций и направлений, многие из которых претендуют на интегральное, синтезирующее значе­ние. Эту тенденцию можно назвать нарастающим эклектизмом. Одно и то же явление рассматривается сегодня целой совокупностью слабо совместимых теорий. Сложности, связанные с плюрализмом интер­претаций одних и тех же феноменов, стали одним из наиболее «узких мест» последнего периода. Надо полагать, что будущее гуманитарных наук будет зависеть от возможности взаимодействия, плодотворного диа­лога различных концепций. Перспективным подходом представляется не столько состязание альтернативных концепций в их интерпретативных возможностях, сколько их взаимная критика, способствующая взаимному ограничению их претензий, аргументированный диалог и рационализирую­щее сближение исследовательских стратегий.

Впрочем, последнее утверждение является сегодня достаточно спор­ным. Многие сторонники методологического плюрализма доказывают, что гуманитарная наука по определению не может быть единой. В ней с этой точки зрения должно быть много психологии, историй, социоло­гии, и в этом состоит гарантия её дальнейшего продвижения. Поэтому вопрос остаётся открытым.

Перспективы

Помимо частных перспектив, зависящих от решения каждой гумани­тарной областью своих внутренних теоретических и методологических задач, существуют общие перспективы гуманитарного знания. Они зави­сят от возможности приобретения гуманитарным знанием отчётливого стратегического видения. Речь идёт не столько об установлении единой науки, сколько об осознании единого смысла и сущностного родства гу­манитарных направлений.

Если раньше, начиная с неокантианцев и позитивистов, основной проблемой гуманитарного знания был вопрос о его научности (является ли гума­нитарная наука наукой, как возможна гуманитарная наука), то теперь этот вопрос, по сути дела, снят с повестки дня. Теперь акценты перенесе­ны на другие темы. Ранее все затруднения концентрировались вокруг темы метода. Ныне показано и признано, что гуманитарная наука отстоя­ла своё право на существование. Лучше понята специфика ее рационально-

369

сти; установлены многие ее методологические проблемы и разработаны основные ориентиры продвижения, преодолевающего по мере возможно­сти эти трудности. Но ведь само понятие научности многомерно, оно не гарантирует никакого однозначного пути, не задаёт генеральной стратегии исследований. Это значит, что перед нами встают дальней­шие проблемы.

Сейчас основной проблемой гуманитарного знания является вопрос о его смысле. Нерешённость именно этого вопроса выражается сегодня в сосуществовании и столкновении многочисленных метафизических платформ гуманитарного знания, по-разному представляющих основания человеческого бытия. В какую сторону должны развиваться гуманитар­ные науки? Каковы смысложизненные ориентиры человека и общества? Каковы те фундаментальные ценности и значимые ориентиры, которые должны направлять познавательный интерес и практическую направлен­ность гуманитарной науки?

Вопросы о смысле — это, по сути дела, классические кантианские во­просы: что человек может знать, что он должен делать, на что он может надеяться и что такое человек. Наши перспективы будут связаны с отве­тами на них.