Глава 4. Проблемы динамики научного познания

В предыдущей главе были рассмотрены формы научного познания, имеющие самостоятельное значение в структуре научной деятельности и вы­ступающие единицами логико-методологического анализа. Теперь наша за­дача будет состоять в том, чтобы раскрыть действительное движение науч­ного познания, непрерывную текучесть и обновляемость его содержания. Действительно, проведённый ранее анализ дал лишь структурный срез научной деятельности, показал её устойчивые формы, обнаруживаемые в каждый отдельно взятый момент времени. Но наука находится в состоянии непрестанного развития, она подвижна и открыта. В ходе научного познания меняется совокупность актуальных проблем, открываются и вводятся в рас­смотрение новые факты, отбрасываются прежние теории и создаются более совершенные, имеющие порой поистине революционное значение. Ход по­знания демонстрирует нам извечное брожение научного духа.

Итак, мы переходим от статического к динамическому анализу науч­ного познания.

В самой философии и методологии науки заметно существенное нараста­ние именно динамической проблематики. Если в первой половине XX в. преобладали проблемы, связанные с логическим анализом научного язы­ка, структуры теории, процедур дедуктивного и индуктивного вывода, то со второй половины XX в. становится весьма заметен поворот от логики к истории. Динамика науки, закономерности и движущие факторы её раз­вития, проблемы взаимоотношения и соизмеримости старых и новых теорий, соотношение консерватизма и радикализма в науке, вопросы рационального преодоления научных разногласий и рационального пере­хода от одних теоретических позиций к другим — вот что становится объектом преимущественного интереса философов, приводя порой к бур­ным дискуссиям.

4.1. Становление и развитие научной теории

Процесс становления новой теории — это особая интересная и сложная тема. В настоящем параграфе будут кратко рассмотрены следующие вопросы:

1. ключевые моменты процесса создания теории. Речь будет идти, прежде всего, о генезисе теоретической схемы;

2. объединяющая модель развития научных теорий. Она отражает взаимодействие рассмотренных в главе 3 форм (проблема, гипотеза и т.п.) и рисует обобщённую картину их совместного участия.

247

Стимулы, подготовительные стадии

Что служит толчком к созданию научной теории? Как происходит её созревание?

Толчком к разработке и становлению научной теории, могут служить различные факторы. Прежде всего, роль подобных стимулов могут играть новые факты, особенно имеющие неожиданный характер. Так, интенсив­ное теоретическое развитие на рубеже XIX-XX вв., ознаменовавшее пере­ход от классической к новейшей физике, было во многом инициировано открытием таких явлений, как рентгеновское излучение и радиоактив­ность. Далее важным пусковым фактором является выдвижение новых идей, открывающих иной способ видения и осмысления имеющегося эмпи­рического материала. Внезапная догадка, смелая гипотеза могут указать пути будущего плодотворного теоретического развития. Примером такой содержательной идеи может служить гипотеза А. Лавуазье о том, что про­цесс горения представляет собой не реакцию разложения вещества (как считалось тогда), а наоборот, реакцию синтеза; эта идея, которая, как извест­но, претворилась в программу изучения состава воздуха и привела к откры­тию кислорода, явилась исходным пунктом радикальных сдвигов и рожде­ния новой химии.

Ведущим стимулом и поиска новых фактов, и введения новых гипотез является, как правило, наличие существенных проблем в научных об­ластях. К примеру, главной Проблемой физики конца XIX в. (как тогда представлялось, близкой к решению) было приведение физической науки к единству, к завершению физики, т.к. в то время казалось, что все фунда­ментальные физические законы уже открыты. Но на пути разрешения этой главной проблемы стояли некоторые частные, создававшие для учё­ных стойкие трудности. Попытки справиться с ними с помощью механисти­ческих представлений не приводили к успеху. Постоянные неудачи в решении этих проблем свидетельствовали о необходимости пересмотра самой научно-исследовательской программы, связанной с принципами классической физики; однако тогда это ещё не было осознано. Данный пример показывает, что для становления новой теории важнейшим моментом является осознание недостаточности старого, ставшего уже традиционным способа решения проблем в данной области и связанной с ним системы теоретических представлений.

Однако осознание неэффективности устоявшихся подходов является само по себе задачей отнюдь не тривиальной. Иногда для поиска принци­пиально новых путей развития требуется предварительная деструктивная работа по отношению к старым взглядам. В рассматриваемой нами ситуа­ции рубежа XIX-XX вв. подобное освобождающее воздействие на учёных имели, как известно, прежде всего работы Эрнста Маха. В них были

248

подвергнуты решительной критике механистические представления и дог­матизм физического мышления. Влияние Э. Маха в ту пору было огром­ным, и его выступления, имевшие поистине революционизирующий эффект, во многом способствовали поиску новых путей научно-теоретического поис­ка (оказав серьёзное воздействие и на молодого А. Эйнштейна).

Понятие о теоретической схеме

Ключевой момент в выдвижении новой теории — введение и разра­ботка её опорного идейного комплекса — теоретической схемы. Описы­вая этот процесс, мы будем опираться на концепцию B.C. Степина, разра­батываемую им на протяжении ряда работ¹.

Теоретическая схема — это взаимосогласованная система абстрактных объектов теории. Некоторые её элементы непосредственно соотнесены с опытом, другие же относятся к эмпирическому базису весьма косвенным образом. Теоретическую схему можно считать весьма отвлечённой моделью тех явлений и взаимодействий, которые рассматриваются теорией; в тео­ретической схеме сконцентрированы их наиболее существенные характе­ристики. B.C. Степин выдвигает универсальный методологический тезис: «Формулировки теоретических законов непосредственно относятся к сис­теме теоретических конструктов (абстрактных объектов)»². Причём это касается не только физики (хотя там это видно наиболее отчётливо), но и других наук. Например, собственные системы абстрактных объектов лежат в основе популяционной генетики Харди—Вайнберга, экономиче­ского учения Л. Вальраса и многих других теорий; даже в сугубо гуманитар­ных дисциплинах могут быть выявлены свои слои абстрактных объектов.

Кроме того, теоретическая схема даёт и предельно абстрактную реп­резентацию экспериментальных ситуаций, связанных с данной теорией. Система объектов и их взаимоотношений в теоретической схеме воспро­изводит в самой общей форме сам тип экспериментально-измеритель­ной практики, которая соответствует эмпирическому полюсу теории. Например, модель атомного ядра Э. Резерфорда — это описание не только атома, но и тех исследовательских ситуаций, через которые он становится виден исследователям.

Свойства объектов теоретической схемы взаимосовместимы и согласо­ваны так, что видоизменение или устранение каких-либо составляющих теоретической схемы соответственно трансформирует или разрушит всю систему абстракций. Так, в теоретической схеме механики абстрактные объекты и их свойства — сила, материальная точка, пространственно-вре-

¹Степин B.C. Теоретическое знание. М., 2000.

² Степин B.C. Указ. соч.: С. 111.

249

менная система отсчёта и т.д. — подогнаны друг к другу и скоррелированы между собой определённым способом. Дальнейшее наращивание теоре­тической схемы возможно только путём введения объектов и свойств, сов­местимых с уже имеющейся совокупностью параметров данной схемы.

Теоретическая схема характеризуется как с помощью содержательных описаний (например, «воздействие силы способно изменять движение тела»), так и с помощью математических зависимостей. Последнее дости­гается отображением объектов исходной теоретической схемы на подходя­щие математические объекты. Например, пространственно-временная система отсчёта связывается с декартовыми координатами в евклидовом пространстве. В общем случае математические зависимости (уравнения) и абстрактные объекты схемы являются относительно самостоятельными теоретическими компонентами. Так, одни и те же уравнения могут репре­зентировать характеристики разных теоретических схем (например, мате­матический аппарат теории колебаний), и наоборот, теоретические схемы могут существовать относительно независимо от возможных математиче­ских интерпретаций. Теоретическая схема выступает посредником между математическим формализмом (как более абстрактным слоем теории) и уровнем эмпирической интерпретации, непосредственно выходящем в экспериментально-измерительную практику.

В развитых научных областях существуют сложные отношения между теоретическими схемами различных уровней. Следует различать фундамен­тальную теоретическую схему, служащую концептуальной базой для охва­тывающей теории, и частные схемы, конкретизирующие фундаментальную схему применительно к различным задачам. Процессы теоретизирования включают как конструирование частных схем, подчиняющихся главной, так и (при фундаментально-теоретическом продвижении) конструктивное обоб­щение и подведение имеющихся частных схем под фундаментальную.

Генезис и обоснование теоретической схемы

Итак, ведущим моментом в создании теории является введение теоре­тической схемы. В генезисе теоретической схемы можно различить две стадии: выдвижение схемы в качестве гипотезы и её обоснование. При этом построение частной теоретической схемы непосредственно ориен­тировано на определённый класс задач; обобщающая же теория строится на основе синтеза имеющихся частных теоретических схем (например, механика Ньютона является сложным обобщением теорий механических колебаний, свободного падения, движения планет и других частных теорети­ческих схем физики). Фундаментальная теоретическая схема, как правило, разрабатывается постепенно, двигаясь путём последовательного синтеза частных законов данной области, сначала близлежащих, затем более от­далённых.

250

«Строительным материалом» для разработки теоретической схемы могут служить элементы других схем; ведь в науке происходит постоянный обмен элементами и структурами как внутри научной области, так и между различ­ными науками (например, между химией и физикой, физикой и биологией и т.п.). В развитых естественно-научных областях переносятся не только содержательные понятия, но и готовые схемы математических формализмов. При построении теоретической схемы она вначале вводится как пробная мо­дель, которая накладывается на имеющийся эмпирический и теоретический материал. B.C. Степин прослеживает этот, процесс на примере становления электродинамики. Так, Дж. Максвелл для разработки теоретической схемы использовал структуры из механики сплошных сред. Будучи помещённым в новую сетку связей, транслируемый из другой области абстрактный объект приобретает новые признаки. Это требует специальной «подгонки» объекта к новой системе. Таким образом, в генезисе теоретической схемы важную роль играют процессы переноса абстрактных объектов из других областей и монтажа из них новых гипотетических схем.

Эти процессы подчинены определённой логике. Так, сам выбор исход­ных абстрактных объектов не произволен, а во многом задан картиной мира, которую принимает учёный. Здесь следует обратить внимание на существенный момент концепции B.C. Степина — различение теорети­ческой схемы и картины мира. Теоретическая схема — это компонент непосредственно научной теории, её первичный объект, или фундамен­тальная идея (см. § 3.4). Картина же мира относится к более широкому кон­тексту, к окружающей теорию философско-научной системе представле­ний (см. подробнее § 9.1). Так, для научных областей характерны собственные дисциплинарные онтологии — специальные картины мира, аккумулирующие в себе обобщённые характеристики референтов данной дисциплины. Специальные картины мира содержат представления о базо­вых и производных от них объектах, о причинно-следственных законо­мерностях, о пространственно-временной структуре реальности. Картинам мира всегда свойственна большая простота охвата явлений по сравнению с научными теориями. Поэтому на одну картину мира может отображаться несколько различных теоретических схем (например, общая механическая картина мира совместима с разными физическими теориями).

Картина мира позволяет увидеть аналогии между различными науч­ными областями, тем самым она оказывает активное воздействие на про­цесс выбора абстрактных объектов и сети их взаимоотношений, т.е. на выбор тех исходных составляющих, которые станут каркасом новой тео­ретической схемы. Иными словами, картина мира предлагает учёному как бы подсказку, откуда следует переносить строительный материал для тео­ретической схемы. Разумеется, при конструировании новой схемы у учё-

251

ного может появиться матрица новой картины мира (например, М. Фарадей вышел к представлениям о поле как особой реальности), однако учё­ный, как правило, не спешит «разворачивать» эти представления в теорию, пока не будет в полной мере разработана и обоснована лежащая в их ос­нове теоретическая схема.

После переноса абстрактных объектов в новую систему взаимоотноше­ний схема адаптируется к эмпирическому и теоретическому материалу, перестраивается и шлифуется. При адаптации схемы может быть создана принципиально новая теоретическая структура. Здесь также картина мира как общее «изображение» референта теории подсказывает, как следует со­единять абстрактные объекты теоретической схемы. Процесс подгонки абстрактных объектов B.C. Степин называет процедурой конструктивного введения их в теоретическую схему. Это сложный процесс, в котором про­изводятся мысленное манипулирование (и экспериментирование) абстракт­ными объектами, проверка их свойств на .совместимость и т.п. (мы уже касались этой темы в § 1.4).

Даже то теоретизирование, которое выглядит как чисто математическое выведение систем уравнений, является на самом деле особым конструк­тивно-содержательным предприятием. На примере деятельности Дж. Макс­велла B.C. Степин показывает, что процесс конструирования теоретической схемы происходит как попеременное движение в плоскости математических форм и в плоскости физического содержания. Каждый новый шаг по пути к искомой системе уравнений сопровождается промежуточными содержа­тельными интерпретациями, с помощью которых поддерживается физиче­ская осмысленность теоретической модели. В процессе наращивания теоре­тической схемы постоянные промежуточные интерпретации являются необходимым компонентом работы, позволяющим осуществлять конструк­тивное оправдание и подгонку абстрактных объектов теоретической схемы. Сказанное относится и к применению математической гипотезы (см. § 3.3) в современной физике, когда теоретик выдвигает в качестве гипотез сразу теоретические системы высокого уровня общности. Но это смелое и развитое теоретизирование не скрывает того, что здесь также не происходит совер­шенно свободного «математического фантазирования»; исследователь и в этом случае продолжает опираться на промежуточные интерпретации, сверяться с возможными физическими смыслами систем уравнений, искать их содержательное понимание.

Теоретическую схему, прошедшую конструктивные процедуры кор­ректировки, можно назвать конструктивно обоснованной. Введение тео­ретической схемы с её последующим конструктивным обоснованием — это главная процедура в генезисе теоретических знаний. Она использует­ся не только для разработки частных теоретических схем, но и для кон­струирования фундаментальной теории.

252

Деятельность по разработке и обоснованию теоретической схемы завер­шается созданием схемы специальной картины мира. Тем самым теорети­ческая схема получает онтологический статус; её объектам приписываются черты самой реальности. При этом может оказаться, что полученная схема относительно легко совместима с исходной картиной мира. Но может воз­никнуть и более сложный и более интересный вариант, когда процесс вве­дения теоретической схемы переходит в последующий процесс перестройки картины мира. Ведь картины мира тоже модифицируются по мере развития науки, хотя и медленнее, чем теоретические схемы.

Объединяющая модель развития научных теорий

Теперь перейдём к обобщённому взгляду на динамику становления теорий. Мы видели, что в сложном процессе генезиса и развития научной теории задействованы все формы научного познания, которые рассматри­вались в главе 3 как единицы логико-методологического анализа. Можно описать их совместное участие в динамике теорий с помощью единой ин­тегрирующей модели, где (см. рис. 6).

Н ИП— научно-исследовательская программа

СКМ — специальная картина мира

Рис. 6. Динамика научного познания

Общим стимулирующим условием для теоретического продвижения вы­ступает исходная проблемная ситуация, которая должна быть осмыслена учёными как научная проблема. Она является результирующей сочетания как внешних факторов (общественные потребности), так и внутренних

253

(собственные проблемы самой науки). Осознание недостаточности имею­щихся средств активизирует научный поиск. Усилия учёных по решению проблемы связаны с анализом фактов и выдвижением новых гипотез, при­званных эффективно продвинуть ход изысканий. Существенный прогресс в решении проблемы будет достигнут тогда, когда сформируется определён­ный комплекс плодотворных идей, который может стать «центром кристал­лизации» перспективной теоретической схемы. Итак, в результате выдви­жения каких-то эвристически ценных гипотез и переноса теоретических структур (из теоретических схем других областей), в сложном процессе ана­лиза и взаимной корректировки общих (картина мира) и специальных (имею­щиеся частные схемы) теоретических знаний и эмпирического материала возникает тот или иной теоретический эскиз (теория 1), который можно на­звать начальным вариантом созревающей научной теории.

Однако выдвигаемая теория сталкивается с новыми проблемами. Они частично связаны с нерешённостью исходной проблемы, частично — с теми вопросами, которые вырастают из теоретического эскиза (столкновения с фактами, различных концептуальных неувязок и т.п.). Это ведёт к дальней­шему анализу фактов и выдвижению новых гипотез и т.д., так что следую­щим опорным пунктом цикла теоретического развития оказывается новая модификация разрабатываемой теории (теория 2). Этот процесс продол­жается до состояния, когда теория не сможет успешно справиться с труд­ностями и стать принятой в среде работающих учёных. В целом весь процесс выглядит как циклическая серия сменяющих друг друга теоретических эски­зов в рамках объемлющей их научно-исследовательской программы, которая задаёт единое направление теоретическому продвижению до тех пор, пока в нем сохраняются её исходные принципы и допущения, ее ведущая идея.

4.2. Проверка и принятие научной теории

Проверка и принятие научной теории — длительные процессы, свя­занные со сложными процедурами верификации, обоснования, оценки, корректировки теоретических положений. Их следует понимать именно в динамике, а не как одномоментные акты.

В § 3.3 мы рассматривали эти процессы в связи с научной гипотезой. Было подчёркнуто, что понятия «проверка» и «принятие» различны. Про­верка научного положения — это совокупность действий, позволяющих оценить его возможную истинность. Принятие научного положения — это окончательное решение о его статусе и его дальнейшем использовании. Конечно, в целом относительно научной теории оказывается справедли­вым все то, что говорилось ранее о проверке и принятии гипотезы. Одна­ко появляется и нечто дополнительное. Прежде всего, по мере того как

254

гипотеза перерастает в теорию, активизируются процессы межтеорети­ческого взаимодействия, что часто приводит к обострённым дискуссиям, столкновениям научных теорий. Ведь между всего лишь гипотезой и ста­новящейся новой теорией, которая уже имеет своих убеждённых сто­ронников, имеется весомое различие. Научная теория — это не просто вчерашняя гипотеза, но гипотеза «сильно разросшаяся» и окрепшая, спо­собная выдерживать проверки. Она сама уже может выступать опорой для дальнейших гипотез. Научная теория — это обладающая значитель­ным потенциалом система знаний. Она становится достойным конкурен­том для уже имеющихся, теорий и может заставить их «покинуть сцену». В процессах проверки и принятия научной теории, как правило, задей­ствованы немалые концептуальные ресурсы. Часто эти процессы весьма неоднозначны. Итак, остановимся на них подробнее.

Проверка теории: эмпирические и неэмпирические аспекты

Ранее мы уже неоднократно говорили о том, что процесс верификации научных положений гораздо сложнее, чем какая-либо непосредственная проверка фактическими данными. И эта сложность тем выше, чем более абстрактной оказывается система научных утверждений, чем более высо­кий уровень универсальности она занимает. Теории значительной степе­ни общности не говорят напрямую о каких-то эмпирических референтах, а описывают достаточно абстрактные объекты и их отношения. Поэтому для соотнесения этих теорий с реальностью, для осуществления удовлетво­рительных эмпирических интерпретаций требуются дополнительные конструкции, соглашения, теории вспомогательного уровня, частные схе­мы, специально адаптированные к эмпирическим приложениям. Так, на­пример, классическая механика, выраженная в достаточно абстрактной форме, подтверждается (и применяется) с помощью теорий более конкретного уровня — теории удара, теории колебаний и т.п.

Процесс проверки новой теории начинается уже в ходе первоначаль­ной разработки её эскизов, теоретических схем. Конструктивное обосно­вание вводимой теоретической схемы — это уже одновременно её первич­ная проверка. Также весьма сложными оказываются взаимоотношения теории с эмпирическим базисом. Ещё раз подчеркнём, что контекст пред­метной области политеоретичен. Поэтому, как отмечалось ранее, при столкновении теории с противоречащими ей опытными данными проис­ходит взаимодействие различных теоретических уровней, одни из кото­рых интерпретируют факты, другие объясняют их какими-либо, часто конкурирующими между собой способами. В целом некоторое количест­во обнаруженных контрпримеров может и не повлиять на состояние тео­рии, если она продолжает удовлетворительно решать ряд важных проб-

255

лем; при этом нередко случается так, что контрпримеры со временем по­лучают объяснение при дальнейшем развитии исходной теории. Однако контрпримеры могут расцениваться как существенно компрометирую­щие главенствующую теорию, если в это же время начинается восхожде­ние другой теории, теории-конкурента, которая успешно объясняет эти же факты и обнаруживает прогрессивное продвижение к новым фактам и гипотезам.

Вообще эмпирическая проверка утверждений научной теории принци­пиально соотнесена с полем межтеоретических взаимоотношений. Так, М. Бунге указывает, что научную теорию невозможно подвергнуть эмпи­рической проверке, не связывая ее с другими теориями: прежде всего та­кая проверка, какой бы близкой к опыту ни казалась данная теория, всегда требует содействия добавочных теорий, входящих в общий замысел про­верки, описывающих конструкцию экспериментальных установок и сам способ считывания данных с научных приборов.

Важную роль играют также различные неэмпирические проверки тео­рии. Часто оказывается, что теорию не удаётся проверить непосредствен­но опытным путём, даже в сочетании со вспомогательными теориями. Но ее можно проверить с помощью другой теории, которая способна предло­жить какие-то способы частичной проверки.

Вообще же согласно М. Бунге можно выделить четыре ступени про­верки научных систем:

1. метатеоретическую;

2. интертеоретическую;

3. философскую;

4. эмпирическую.

Первые три относятся к неэмпирическим, или концептуальным, способам, и в совокупности они способны дать учёному определённое понимание того, насколько жизнеспособной и перспективной оказыва­ется проверяемая им теория. Метатеоретическая проверка устанав­ливает, является ли теория внутренне непротиворечивой, выводимы ли из неё эмпирически проверяемые следствия; интертеоретическая проверка выявляет совместимость данной теории с рядом общеприня­тых теорий, с общим концептуальным контекстом данной предметной области; в ходе философской проверки теории исследуются её общие метафизические достоинства, её базисные понятия, принципы и пред­положения. Часто по разным причинам подобные неэмпирические проверки не проводятся в явном виде и в полном объёме (например, из-за сложности установления логической непротиворечивости). «Но, — делает важное заключение М. Бунге, — в целом существует приори­тет неэмпирических проверок перед опытными, и теория, которая не

256

смогла выдержать концептуальные испытания, не должна допускаться к эмпирической проверке»'.

Действительно, ведущее значение в процессе проверки научной систе­мы имеют содержательные соображения, относящиеся к самому теоре­тическому контексту предметной области, включающему и общие логи­ческие нормативы, и наиболее признанные в данное время философские представления, и сложные переплетения научных теорий различных уровней универсальности, а также взаимоотношения теорий, конкурирую­щих друг с другом за объяснение одного и того же эмпирического базиса. В итоге разворачивается длительный процесс эмпирических и концеп­туальных проверок научной теории, обостряемый необходимостью оценки и выбора одной из теорий среди имеющихся на данный момент альтерна­тив в политеоретическом поле предметной области.

Тезис Дюгема—Куайна

Итак, в процессе проверки теории сложным образом переплетаются эмпирические и неэмпирические способы. Существует еще один источ­ник сложности, который возникает тогда, когда теория, казалось бы, мо­жет быть непосредственно подвергнута эмпирическому испытанию.

Эта проблема в философии и методологии науки известна как пробле­ма Дюгема. Её суть состоит в следующем. Если при проверке теоретиче­ской системы обнаружено её несоответствие некоторым эмпирическим данным, то как возможно определить, какие именно утверждения теории ошибочны? И наоборот, какие утверждения теории могут быть оставлены без изменения? Как может исследователь выделить из совокупности утверждений теории конкретно то положение (или те положения), кото­рое подлежит корректировке?

Оказывается, что эта задача весьма непроста. По всей видимости, не существует универсального способа выявления отдельного ошибочного утверждения в составе теоретической системы. Мы в общем случае не умеем отщепить от теории нужный фрагмент и исправить его. Ведь тео­рия представляет собой сложное смысловое образование, не сводимое к простой сумме составляющих ее утверждений. Поэтому в общем слу­чае, столкнувшись с каким-либо эмпирическим контрпримером, не со­гласующимся с положениями теории, мы соотносим его не с каким-то изолированным теоретическим утверждением, а в некотором смысле со всей теорией как системой взаимосвязанных предложений. Или соглас­но известному выражению Куайна «наши предложения о внешнем мире предстают перед трибуналом чувственного опыта не индивидуально,

¹ См.: Бунге М. Философия физики. С. 286-287, 299-303. 9 - 1410 Ушаков

а только как единое целое», или «подобно единому телу» (as a corporate body)¹. Это означает, что теория реагирует на обнаруживаемые факты системно. Она как бы перестраивается на ходу. При этом могут быть пересмотрены какие-то допущения теории, какие-то вспомогательные тео­рии более частного уровня, введены дополнительные гипотезы и т.п. В це­лом теоретическая система может до некоторой степени модифицировать своё содержание, производя в случае необходимости уступки различным неудобным фактам (например, допуская возможность каких-то несу­щественных исключений из правила или пока не объяснённых аномалий). Но при этом она может сохранять нетронутым своё основное содержание.

Итак, теория проверяется не как сумма изолированных, а как система взаимосвязанных утверждений. Это одна из формулировок т.н. тезиса Дюгема—Куайна. В нем отражено понимание сложности сопоставления теории и эмпирических данных.

Важным следствием этого тезиса как раз и является положение о том, что в общем случае мы не располагаем эффективной процедурой отделения оши­бочных утверждений от истинных. Однако это положение оставляет широ­кий простор для различных толкований. Сам П. Дюгем, видимо, склонялся к тому, что у исследователя всегда имеется определённый спектр альтерна­тив: при конфликте теории и опыта исследователь может вводить некоторые дополнительные гипотезы для спасения теории, а может отбрасывать ее всю и строить новую; тем не менее в этом поле альтернатив общий ход научного познания демонстрирует свою целеустремлённость, обнаруживает проница­тельность в выборе возможных путей развития.

Более пессимистичная интерпретация тезиса утверждает, что вообще ситуация с проверкой и опровержением теоретической системы является неопределённой: при желании приверженец той или иной теории может сколь угодно долго защищать её от опровержения, манипулируя вспомо­гательными гипотезами и частичными исправлениями исходной системы. Такая интерпретация делает тезис Дюгема—Куайна оплотом иррационалистической трактовки научного познания.

Тезис Дюгема—Куайна следует воспринимать в контексте той об­становки, в которой он был использован. В своё время он сыграл важ­ную роль в борьбе с неопозитивизмом. Его полемический пафос состоял в отрицании универсальных процедур, позволяющих нам судить о пра­вильности утверждений теории на основании нейтрального опыта. Од­нако, как мы видим, он создал и опасность для противоположных край­них выводов: для утверждений о невозможности опровергнуть теорию опытом и об отсутствии средств для рационального выбора между аль-

¹ Quine W.V.O. From a Logical Point of View. Cambridge, 1953. P. 41.

258

тернативными теориями вообще. Можно ли что-то противопоставить этому вызову?

Противники тех далеко идущих иррационалистических следствий, ко­торые можно вывести из тезиса Дюгема—Куайна, справедливо замечают, что он имеет слишком общий характер, не учитывающий многообразия конкретных познавательных ситуаций. На самом деле тезис совместим и с более умеренными толкованиями, которые, вероятно, находятся ближе к реалиям науки, чем явно иррационалистические интерпретации. Так, практика научного поиска показывает, что при столкновении теории с эмпирическими контрпримерами учёный руководствуется некоторой эвристической стратегией. Он не начинает сразу с радикального пересмот­ра наиболее фундаментальных положений теории, и наоборот, не прибега­ет тут же к догматической и бездумной защите теории от посягательств (вплоть до полного игнорирования опытных данных или использования сомнительных и тенденциозных вспомогательных гипотез). Практика учё­ного достаточно разумна. Как правило, исследователь, во-первых, при­стально изучает сами полученные фактические данные, не спеша сразу же модифицировать теорию; во-вторых, он пытается найти источник противо­речия в её наиболее частных, наиболее конкретных следствиях, стоящих ближе всего к области эмпирических приложений теории. Часто это помо­гает учёному локализовать ошибочные утверждения теории.

К. Поппер, критикуя иррационалистическую трактовку тезиса Дюгема— Куайна, отмечает, что от учёного хотя и требуется иной раз немалая изобре­тательность, чтобы определить, какая часть теоретической системы подле­жит коррекции, в целом нет причин для отрицания здесь разумных процедур вообще. Ведь существуют случаи, когда вполне возможно обнаружить, какая именно гипотеза или группа гипотез были необходимы для выведения опро­вергнутого утверждения; и то, что такие зависимости могут быть установле­ны, обосновывается, как справедливо указывает К. Поппер, возможностью доказательств независимости в формализованных аксиоматизированных системах (т.е. наличием логических приёмов, позволяющих определить, какие исходные положения теории не могут быть выведены из других)¹.

Итак, тезис Дюгема—Куайна даёт почву для весьма расходящихся тол­кований. Но как бы то ни было, не подлежит сомнению тот момент, что в общем случае эмпирическая проверка теории не сводится к однозначным и простым процедурам, а требует серьёзных концептуальных усилий.

Отсутствие лёгких способов опровержения научной теории из-за ее системного характера предоставляет определённые логические основа­ния для создания «защитного пояса» у теории (или научно-исследова-

¹ Поппер К. Логика и рост научного знания. С. 361-362.

259

тельской программы), о котором говорилось в § 3.5. В итоге, как показы­вает, ход научного познания, проверка научным сообществом той или иной теории и выбор между альтернативными теориями нередко оказыва­ется сложным процессом и может затягиваться на весьма длительное вре­мя. Только в динамике, в процессе роста научного знания, оценивая то, как та или иная теория утрачивает контроль над эмпирическим материа­лом и обрастает внутренними проблемами или же, наоборот, прогрессив­но набирает силу, научное сообщество постепенно приходит к решению относительно её приемлемости.

Принятие теории

Из сказанного выше ясно, что процесс принятия теории научным сообществом весьма неоднозначен. В целом мы не можем чётко зафикси­ровать тот момент, когда теория, выдержав процедуры необходимых про­верок, становится общепринятой среди учёных. Мы можем лишь приблизительно проследить, как происходит изменение численного со­отношения сторонников и противников данной теории. История науки демонстрирует, что для различных научных концепций скорость этого изменения оказывалась различной; но практически никогда теория не принимается учёными мгновенно; даже в случае принятия явно победо­носных теорий всегда остаются некоторые аутсайдеры, которые более или менее длительное время сопротивляются новой теории и продолжают её критиковать.

Как же происходит принятие теории? Для начала приведём один из примеров, демонстрирующих длительность, растянутость во времени этого события. Таким примером может служить один из тех затяжных концептуальных конфликтов, которые с избытком предоставляет реаль­ный ход научного познания, — это длительная дискуссия в физической науке о величине наименьшего электрического заряда (или дискуссия о заряде электрона). Её вели в течение ряда лет, начиная с 1910 г., сторон­ники противоположных точек зрения — Э. Милликен и Ф. Эренхафт. Последний считал, что он экспериментально обнаружил существование меньших зарядов, чем предполагаемый заряд электрона. Многолетний спор не привёл к определённым результатам; даже в 1927 г. физики счита­ли, что ещё нельзя говорить об окончательном решении данной проблемы. Интересно, что в этом столкновении теорий (причём каждая опиралась на собственные эмпирические данные) решающего экспериментального под­тверждения или опровержения чьей-либо точки зрения так и не последова­ло. Постепенно дискуссия стихла и канула в забвение, а концепция Э. Милликена незаметно стала общепринятой. Дж. Холтон отмечает, что сам Ф. Эренхафт, как это ни удивительно, продолжал публиковать свои работы

260

по субэлектронам вплоть до 1940-х гг., т.е. спустя долгое время после того, как научное сообщество вообще потеряло к этой теме всякий интерес¹.

Какой вывод следует сделать из примеров, подобно этому показываю­щих, что решение о принятии той или иной точки зрения принимается постепенно, часто на фоне весьма длительных обсуждений? Это означает лишь, что понимание процесса принятия теории научным сообществом выходит за рамки узкологического подхода к этой теме. Здесь имеется в виду следующее. Согласно логическому пониманию принятие научной теории следовало бы считать чем-то подобным доказательству теоре­мы. Ведь с того момента, как математиком доказана теорема, она объек­тивно становится научным достижением, нравится ли это другим учёным или нет. Самое большее, что они могут попытаться сделать, это проверить доказательство на предмет наличия в нем ошибок. Разумеется, и в мате­матике бывают серьёзные расхождения относительно того или иного по­ложения (например, в своё время острые разногласия вызывали т.н. аксио­ма выбора и основанные на ней доказательства). Но в целом эффективность математического мышления настолько высока, что представители одной и той же предметной области в математике очень быстро обнаруживают ошибки в доказательстве, если они там были, и наоборот, очень быстро соглашаются с новой теоремой, т.к. их принуждает к этому с логической необходимостью само доказательство.

Конечно, кажется привлекательным взять математику за образец ре­шения проблем и в остальных науках. Однако этот идеал не срабатывает для естественно-научных и гуманитарных теорий, т.к. там не существует однозначных доказательств, подобных математическим. Более того, не­редки и такие ситуации, когда теория (или поддерживающая её научно-исследовательская программа) ещё не справилась с рядом серьёзных трудностей, но уже оказывается общепринятой. В этом случае она как бы принимается в кредит в виде аванса, который ей ещё предстоит отра­ботать. Пример подобного рода, касающийся затруднений, связанных с ньютоновской программой, мы приводили в § 3.5.

Итак, принятие теории сообществом и её подтверждение (в логиче­ском смысле) — это различные моменты. Как же следует рассматривать процесс принятия теории научным сообществом? Данный процесс, безус­ловно, включает в себя использование логико-аргументационных про­цедур, однако в целом он выходит за рамки сугубо логического ракурса, или, иными словами, в общем случае процесс принятия теории не мо­жет быть измерен только логическими средствами.

¹ Холтон Дж. Субэлектроны, исходные предпосылки и спор между Милликеном и Эренхафтом: Тематический анализ науки. М., 1981.

261

Необходимость выхода в социологический и исторический ракурс

В результате мы вынуждены рассматривать процесс принятия теории как многоплановый процесс, в котором происходит сложное столкнове­ние альтернативных точек зрения и в котором приверженцы обеих кон­цепций могут неопределённо долго защищаться от нападок и выстраивать защитные конструкции; логические основания для этого предоставляет, как говорилось выше, тезис Дюгема—Куайна. В таком столкновении понятие принятия теории приобретает динамический характер, выражаю­щийся в процессах постепенного изменения численного соотношения сторонников конфликтующих концепций. Это означает, что понятие при­нятия теории мы вынуждены анализировать не только в логическом ракурсе, но в большей мере переносить акцент в своеобразную социологи­ческую плоскость. Говорить о том, что теория является общепринятой, мы можем не тогда, когда располагаем неким логически неопровержи­мым подтверждением ее истинности, а лишь тогда, когда мы констатиру­ем, что она действительно, стала преобладающей по числу членов про­фессионального научного сообщества, признающих её.

Таким образом, мы приходим к необходимости ввести в поле зрения социологический план анализа научного познания. Учитывая, что на про­цессы принятия научной теории огромное влияние оказывают историче­ски меняющиеся стандарты строгости, доказательности и вообще самой рациональности, следует принять во внимание важность также истори­ческой плоскости рассмотрения научного познания. Эти плоскости и ста­нут предметом следующего параграфа.

Резюме. Проверка и принятие теории — длительный и сложный процесс. Проверка теории включает как эмпирические, так и неэмпирические (меж­теоретические, философские и др.) составляющие. Эмпирическая провер­ка, кроме того, существенно осложняется системным характером теории (тезис Дюгема‒Куайна)..В результате процесс принятия теории сообще­ством учёных не может быть описан в однозначных и универсальных ло­гико-методологических терминах.

4.3. Социологическое и историческое измерения научного познания

Выход в социологическую плоскость анализа научного познания не означает того, что мы сводим философию и методологию науки к социо­логии как конкретной дисциплине, которая, т. о., расценивается как обла­дающая более адекватными средствами для анализа научного познания. Речь идёт не об этом. Социология (и социология науки как её раздел) — это отдельная наука со своими собственными задачами и методами. Речь

262

в данном случае идёт лишь о том, что процесс научного познания вообще должен рассматриваться в более широком ракурсе, чем это предполагает узкологическая ориентация.

Понимание того, что действительные процессы проверки и принятия научных теорий не могут быть исчерпывающе объяснены в рамках логиче­ского анализа научного познания, было достигнуто в основном благодаря повороту от идеализированной научной деятельности, трактуемой в терми­нах логических процедур и стратегий, к изучению истории науки. В резуль­тате этого поворота в поле зрения философов науки попали такие реалии научного познания, как длительные периоды разногласий учёных, сосуще­ствование альтернативных точек зрения, запоздалые признания той или иной концепции, многочисленные случаи одновременных открытий и переоткрытий одного и того же, научные бумы и затишья. В итоге интерес сместился к изучению самой научной среды как определённой организационной струк­туры, подверженной историческим изменениям и различным социально-культурным влияниям и каждый раз принимающей решения по поводу того или иного вопроса в режиме реального времени. Выход к новому фронту философско-методологических исследований был достигнут во многом благодаря введению в философию науки таких терминов, как «научное сооб­щество» и «парадигма». Здесь мы выходим к перспективам, открытым работами Томаса Куна (1922-1996).

Научное Сообщество

Своеобразное открытие историко-социологической плоскости науч­ного познания философией науки было инициировано публикацией в 1962 г. ныне знаменитой книги «Структура научных революций». Ее ав­тор — американский физик и историк науки Томас Кун. Конечно, Т. Кун не являлся абсолютным новатором в подобном подходе к науке. Пример­но в эти годы (и даже несколько раньше) в этой же плоскости научную деятельность рассматривали М. Полани, С. Тулмин, Дж. Холтон. Кроме того, длительная и богатая традиция изучения науки в историческом ракурсе уже существовала к тому времени во Франции (Л. Брюнсвиг, Г. Башляр, Ж. Кангийем и др.)¹. Однако получилось так, что именно работа Т. Куна смогла вызвать широкий интерес и решительно сместить акценты в анализе научного познания. Можно даже сказать, что эта книга, посвящённая проблеме революций в науке, сама произвела подобную революцию в философии и методологии науки.

Одним из опорных понятий концепции Т. Куна является понятие «науч­ное сообщество». Выход Т. Куна за рамки узкологического подхода к проб-

¹ См. обзор концепций французских исследователей науки: Соколова Л.Ю. Историче­ская эпистемология во Франции. СПб., 1995.

263

леме научного познания был связан с оригинальным решением им принци­пиального вопроса, о том, что мы должны понимать под понятием «субъект научного познания»? Концептуальные ориентиры, доставшиеся в наследство от неопозитивистской программы, нацеливали философов на процедуры анализа логического каркаса научного познания. С этих пози­ций субъектом научной деятельности являлся некий абстрактный интел­лект как носитель и исполнитель логико-методологических процедур, как бы некая внеисторическая логическая машина. Т. Кун же исходит из того, что подлинным субъектом научного познания является научное сообщество. Сообщества учёных — это первичные структуры, которые выступают, по словам Т. Куна, как «зодчие и основатели научного знания»¹.

Мы уже неоднократно употребляли термин «научное сообщество» в предыдущем изложении, предполагая его интуитивную понятность. Кун, используя это понятие, акцентирует внимание на некоторых существен­ных моментах. Он указывает на то, что науку «делают» группы получив­ших сходное образование и обладающих сходными профессиональными навыками специалистов. Это означает, что, грубо говоря, учёным стано­вятся не в результате прочтения некоторого количества учебников, а непо­средственно обучаясь научной практике под руководством более опыт­ных учёных и непосредственно участвуя в научных разработках какой-то группы специалистов.

Это очень важный пункт. Т. Кун привлекает наше внимание к особому плану научного знания. Помимо логической плоскости знания, существу­ет и плоскость деятельностная, оперативная. Например, если нам дан какой-то научный закон (скажем, физический закон сохранения импуль­са), то мы можем:

1) в логическом плане — вывести из него частные следствия, т.е. полу­чить из него другие теоретические утверждения;

2) в деятельностном плане — применить его к определённым лабораторным ситуациям (экспериментам, разработке моделей) и вообще к ре­шению различных конкретных физических задач.

Как справедливо указывает Т. Кун, что такое энергия, импульс, уско­рение и т.п., учёный по-настоящему узнает только в контексте научно-практического применения этих понятий к решению различных задач. (Поэтому, например, одно дело — прочесть главу из учебника, и совсем другое — суметь решить задачи в конце этой главы.)

Сказанное означает, что научное знание (например, научная теория) не может быть сведено только к логической структуре как системе утверж­дений, в которой одни высказывания следуют из других. Научное знание —

¹ Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 232.

264

это также и определённый контекст умений, оперативных паттернов, практических Смыслов. Специалистов из одной и той же определённой предметной области объединяет между собой не просто знание одних и тех же законов (которые может прочесть и любой посторонний), а именно работа над одними и теми же проблемами. В этом смысле учебники, как подчёркивает Т. Кун, дают несколько искажённое представление о науке и научных теориях. Они излагают научные представления в абстрактном, усреднённом виде и скрывают от читателя реальный контекст функцио­нирования науки. На самом же деле научное знание изначально конкрети­зировано и разбросано по различным сообществам и группам. Один и тот же физический закон имеет для разных групп учёных (отличающихся спе­циализацией, профессиональной компетенцией) совершенно разное зна­чение. Поэтому за абстрактно-безликой научной теорией, как она изло­жена в учебнике, на самом деле скрывается огромное разнообразие смыслов, связанных с её реальным применением, решением задач и т.п.

Что объединяет учёных в сообщества? Это прежде всего общность их занятий. Так, учёные, занимающиеся одним и тем же кругом задач, состав­ляют некое естественное единство; причём это объединение происходит довольно простым, неформальным способом: они общаются между собой, сообщают друг другу о своих результатах, обсуждают их и т.п. Конечно, в их деятельности много общего — общее видение проблем, навыки реше­ния задач, используемые технические средства и т.п. Для описания этого естественного объединяющего начала, которое реально интегрирует учё­ных в сообщество, Т. Кун предлагает термин «дисциплинарная матрица».

Дисциплинарная матрица состоит из весьма разнородных элементов. Возможно, даже нет смысла пытаться составить их полный перечень. Сре­ди важнейших компонентов матрицы К. Кун называет, прежде всего, научные положения (или символические обобщения), которые используют­ся в группе без разногласий, общепризнанные положения и предписания метафизического характера, имеющие в т.ч. и эвристическое значение, а также общепринятые ценности. Кроме того, огромное значение для про­фессиональных групп имеют такие составляющие дисциплинарной матри­цы, как определённые образцы научной деятельности, или парадигмы.

Парадигма

Понятие «парадигма» стало своего рода маркером концепции К. Куна и получило широчайшее распространение в связи с самыми разнообраз­ными вопросами. Сейчас это понятие является весьма богатым по смыс­лу: его используют и как синоним мировоззрения, картины мира, стиля мышления и др. Даже в самой книге «Структура научных революций» оно имеет массу значений. Однако его первоначальный и точный смысл,

265

как подчёркивает Кун, связан со словом «образец» (греч. paradeigma — «образчик»).

Парадигма — это, вообще говоря, образец деятельности. Например, если, при изучении языка нам дан образец спряжения глаголов на каком-то конкретном примере, мы можем применить его и для других случаев. В научной деятельности тоже есть свои образцы: это конкретное решение проблемы, с которым сталкиваются студенты с самого начала своей учеб­ной подготовки в лабораториях, на экзаменах или в конце глав используе­мых ими учебных пособий¹. Научные знания (теории, законы) как бы оживают в конкретных парадигмах. Но при этом следует помнить, что научная парадигма — это не образец для простого копирования. Пример решения задачи служит базой для дальнейшего усовершенствования дан­ного способа решения, его приложения к классу более трудных задач, его разработки как в сторону обобщения, так и конкретизации. Поэтому па­радигма — это достаточно гибкая оперативная модель, динамичная и на­ходящаяся в постоянном развитии.

В ряде случаев парадигма частично может быть уточнена с помощью некоторых явных правил, однако это возможно далеко не всегда, и тем более это не может исчерпать оперативного значения парадигмы как непо­средственной модели самой деятельности. Ведь, как было замечено ещё И. Кантом, если у нас есть какое-то правило, то от нас требуется умение применять данное правило, причём само это умение является первичным и непосредственным, иначе пришлось бы давать новое «правило по при­менению правила» и так до бесконечности². Парадигма не только не мо­жет быть сведена к ряду правил, но и сама может до некоторой степени служить источником правил решения конкретных задач. Это в общем случае не правило, а пример, прецедент.

Итак, научная парадигма — образец деятельности, который в своём при­менении варьирует, обогащается, уточняется, но важно то, что он действует как направляющее, структурирующее начало для дальнейших действий. Установившаяся парадигма управляет текущими научными разработками.

Важнейшим свойством научной парадигмы является её высокая эф­фективность в применении к определённому классу задач. Ведь парадиг­ма созревает и оттачивается именно на примерах решения конкретных задач; она аккумулирует в себе все успехи, достигнутые этими усилиями, и становится действенным инструментом научной практики. В результа­те предметная область оказывается в значительной степени структури­рована посредством специфичной для неё установившейся парадигмы.

¹ Кун. Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 244.

² Кант И. Критика чистого разума: Сочинения в 6 т. Т. 3. С. 218-21.

266

Хотя само научное сообщество естественным образом объединяется ещё до образования парадигмы (т.е. в допарадигмальном периоде), только с ус­тановлением парадигмы как высокоэффективного, проверенного на об­ширном классе задач и совершенствующего инструмента сообщество приходит к состоянию существенного единства, а научная область при­обретает черты зрелой науки.

Нормальная наука

Теперь мы подошли к интересному моменту в динамике научного по­знания. Установившаяся парадигма, или образец решения задач, оказыва­ет на учёных двоякое действие. С одной стороны, она демонстрирует им, как действительно следует решать задачи в их предметной области. Пред­лагая им примеры вполне успешной деятельности, она тем самым обеспе­чивает их гарантированно эффективным методом. С другой стороны, она же и ограничивает учёного в его видении своей предметной области. Как образец для подражания и усовершенствования парадигма производит класс в целом достаточно однотипных решений. Учёные, заранее ожидая, что применение парадигмы будет плодотворным, подходят к задачам сво­ей предметной области так, будто решение задачи сводится лишь к искус­ному применению некоего общего образца. Если сообщество располагает таким образцом, то от учёного требуется суметь использовать его в конк­ретных, порой весьма трудных случаях — как бы найти разгадку. Ведь вопросы, как конкретно применить парадигму в различных ситуациях, как скомбинировать по-новому её элементы, могут потребовать от учёно­го значительных усилий, мастерства и остроумия. Т. Кун называет та­кой подход решением задач-головоломок. Действительно, существует некоторое сходство между научными задачами, представленными по­средством парадигмы, и задачами-головоломками (детскими состав­ными картинками, кроссвордами и т.п.). Парадигма как бы сама отби­рает и предлагает учёным такие проблемы, которые предполагаются заведомо разрешимыми. Но дело даже не в том, что применение пара­дигмы должно автоматически привести к успеху (на самом деле парадиг­ма может и не срабатывать), а в том, что парадигма, подобно условиям задач-головоломок, накладывает определённые ограничения на воз­можные решения и на «те шаги, посредством которых достигаются эти решения»¹.

В итоге установившаяся парадигма придаёт научной деятельности достаточно своеобразные черты. Т. Кун называет период в динамике науч­ного познания, который характеризуется признанной, демонстрирующей

¹ Кун Т. Структура научных революций. М, 1977. Указ. соч. С. 63.

267

высокую эффективность парадигмой, периодом нормальной науки. В это время учёные не ориентированы на какие-то крупные достижения, на по­лучение принципиально новых результатов. Их основная цель — дальней­шая разработка и совершенствование самой же общепринятой парадигмы. Исследования становятся все более утончёнными, направленными на весьма специальные нюансы парадигмальной теории. Часто в этих исследо­ваниях вообще все параметры ожидаемого результата вполне известны, за исключением лишь некоторых деталей, «так что спектр ожиданий оказыва­ется лишь немного шире известной картины»¹. Таким образом, научное познание в данный период свой динамики достаточно консервативно.

Принятая парадигма совершенствуется на обширном классе задач-головоломок, и результатом этого является обретение ею новых граней. Успехи парадигмального подхода накапливаются, её предыдущие дости­жения служат основой для последующих достижений. Тем самым осу­ществляется постепенное поступательное продвижение парадигмы ко все новым и все более изощрённым задачам-головоломкам. Накопление успехов и постоянное повышение эффективности парадигмы придают науч­ному познанию в этот период кумулятивный характер.

Итак, научному познанию в период нормальной науки присущи черты кумулятивности и некоторого консерватизма.

Научная революция как смена парадигм

Но разработка парадигмы никогда не бывает беспроблемной. Конеч­но, парадигма в своём развитии постоянно повышает собственную эф­фективность. Однако следует учесть то, что она оттачивается на том классе задач, который селектирован самой же парадигмой. Разумеется, парадигма срабатывает не всегда; и некоторые задачи, к которым пытаются приме­нить парадигмальные подходы, могут упорно не поддаваться решению. В итоге происходит постепенное накопление также трудностей, анома­лий, исключений из правила.

Тем не менее здесь тоже следует подчеркнуть позитивную роль пара­дигмы. Т. Кун отмечает, что аномалия «появляется только на фоне пара­дигмы. Чем более точна и развита парадигма, тем более чувствительным индикатором она выступает для обнаружения парадигмы, что тем самым приводит к изменению в парадигме»².

Осмысление обнаруженных аномалий — процесс длительный и неодно­значный. Как правило, учёные не отказываются легко от устоявшейся пара­дигмы и упорно стараются устранить трудности испытанными методами;

¹ Кун Т. Структура научных революций. М, 1977. С. 59.

² Кун Т. Указ. соч. С. 95.

268

кроме того, исследователи могут просто игнорировать некоторые аномалии в надежде, что развитие парадигмальных подходов естественно приведёт к счастливой развязке, т.е. к объяснению этих трудных случаев. Но рано или поздно среди некоторых представителей научного сообщества назревает оппозиция лидирующей парадигме. Разумеется, здесь действует сложный комплекс факторов. К примеру, серьёзную критику парадигмы могут поощ­рять различные социокультурные моменты (Т. Кун показывает, что критику птолемеевской астрономической парадигмы поддерживала проводимая с разных сторон широкая критика учения Аристотеля). Важную роль играет и состояние технического обеспечения (например, изобретение новой экс­периментальной техники, позволяющее значительно изменить эмпиричес­кий базис главенствующей теории, создать новые исследовательские воз­можности). Но главным фактором в формировании противостояния остаётся, по Т. Куну, именно неспособность господствующей парадигмы справиться с аномалиями. Если научным сообществом серьёзно осознана недостаточная эффективность парадигмы, становится возможным гово­рить о кризисном состоянии в данной предметной области.

Стойкие трудности, нарастание недовольства в научном сообществе, поиск других подходов, усиливающаяся критика в адрес традиционной па­радигмы — все это признаки того, что период нормальной науки закончен. В фазе экстраординарной науки сообщество в некотором смысле расслаи­вается. Однако большинство исследователей, как правило, продолжают придерживаться старой парадигмы, ведь методы, уже доказавшие свою эф­фективность, могут быть отброшены лишь в случае крайней необходимо­сти. Другие учёные пытаются предложить принципиально новые подходы к проблемам. Но настоящее потрясение традиционной парадигмы происхо­дит лишь тогда, когда появляется действительно серьёзный конкурент, пре­тендующий на преодоление имеющихся трудностей. Подобный конкурент предлагает не что иное, как новую парадигму. Переход к ней означает пере­ворот в научной области, или научную революцию.

Научная революция — это процесс смены парадигм научной деятель­ности.

Общеизвестны яркие примеры научных революций — переход от астро­номической системы Птолемея к коперниковский, революция А. Лавуазье в химии, Ч. Дарвина — в биологии, создание релятивистской и квантовой физики.

Переход от одной парадигмы к другой — это событие чрезвычайной важности. Ведь новая парадигма не является простым продолжением, усовершенствованием или обобщением старой. Революционность про­цесса смены парадигм состоит в том, что радикально меняется сам облик научной области. Учёные, принимающие революционную парадигму,

269

вообще в некотором смысле видят мир по-другому. Новый научный подход предлагает иную характеризацию универсума или какой-то его части. Примером такой глубокой трансформации является смена мировоззрений в начале Нового времени — переход от аристотелевского качественного понимания универсума к математизированной онтологии Г. Галилея.

Результатом такого существенного переворота в философско-научных взглядах является определённое затруднение во взаимопонимании среди представителей различных парадигм. Ведь при смене парадигмы учёные не просто приходят к новым научным законам, они во многом пересматривают основания и методологию самой предметной области. Поэтому те методы, которые применялись раньше, те проблемы, которые считались первостепенными, и те цели, на которые была направлена ис­следовательская деятельность, в новом свете могут оказаться совершенно неактуальными. Новая парадигма предлагает предметной области иные перспективы. В итоге спор защитников и противников новой парадигмы приобретает сложный, многоаспектный характер: обсуждение касается не только конкретных примеров преодоления трудностей одной и другой парадигмой, речь идёт во многом о будущем самой предметной области — о том, в какую сторону она будет теперь развиваться. Кроме того, не следует представлять процесс смены парадигм упрощённо как явное, неопровержи­мо продемонстрированное превосходство новой теории над старой (когда, скажем, новая теория блестяще решает проблему, над которой длительно билась ее предшественница). В реальности все гораздо сложнее. Часто выдви­гаемая теория сталкивается с не меньшими (а то и с большими) трудностями, чем её предшественница. Так, Т. Кун показывает, что в знаменитой коперниковской революции теория Н. Коперника не была более точной, чем сис­тема Птолемея, не упрощала исходную ситуацию, т.к. порождала массу дополнительных проблем и, кроме того, не имела перевеса и в прикладных аспектах, поскольку не вела непосредственно к улучшению календаря.

Таким образом, обоснованный выбор между конкурентными точками зрения становится весьма затруднительным.

Разумеется, каждая сторона в этом процессе столкновения теорий выдвигает аргументы в свою пользу. Однако ситуация в общем случае не поддаётся простому разрешению. Действительно, многообразие при­влекаемых аргументов самой различной природы только запутывает дело. Сторонники различных парадигм критикуют друг друга, не прихо­дя в полной мере к единому знаменателю, т.к. «каждая парадигма более или менее удовлетворяет критериям, которые она определяет сама, но не удовлетворяет некоторым критериям, определяемым её противника­ми»¹. Итак, рассудить этот спор в сугубо логико-методологической

' Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 149. 270

плоскости, пытаясь привести парадигмы к единому логическому зна­менателю, оказывается невозможным. И, тем не менее, процесс перехо­да к новой парадигме все-таки происходит. Ведущую роль здесь игра­ют представления научного сообщества о сравнительном потенциале обеих теорий. Прежде всего, существенно то, что старая теория находит­ся в очевидном для многих кризисном состоянии, что она фактически исчерпала свои познавательные ресурсы. Новая же — несмотря на соб­ственные внутренние трудности — все же может выглядеть перспектив­нее. Движущей силой новой парадигмы является эвристический импульс, уверенность её сторонников в способности разрешить роковые для ста­рой парадигмы проблемы.

Те представители научного сообщества, которые решаются принять и разрабатывать новую парадигму, во многом вынуждены принимать её «авансом», в надежде на её будущие успехи. Это тонкий момент в дина­мике научного познания. Как замечает Т. Кун, «что-то должно заставить, по крайней мере, нескольких учёных почувствовать, что новый путь избран правильно»¹. Но в дальнейшем (в процессе укрепления новой теории, после одержания ею некоторых значительных побед) увеличивается число разумных аргументов в её пользу. Постепенно нарастает число исследо­вателей, перешедших на новую точку зрения. Это означает, что в научном сообществе инициирован процесс принятия новой парадигмы.

Проблема рациональности и другие проблемы, связанные с концепцией Куна

Историко-социологический поворот, начиная с работы Т. Куна, вызвал ряд новых проблем в философии науки.

Обобщённо динамика научного познания в рамках концепции Куна выглядит как движение от парадигмы к парадигме. В этом продвиже­нии научное сообщество не представляет собой единого целого; во время смены парадигм одни группы учёных настроены более осторож­но и консервативно, другие — более решительно. Изменение парадигмальных конструкций, приносимое научной революцией, может вы­звать и действительно вызывает сопротивление многих представителей научного сообщества. Серьёзная трудность, возникающая при попыт­ке осмыслить это явление, связана с тем, что научному познанию оди­наково присущи и в равной мере необходимы и консервативные, и рево­люционные моменты. Причём в процессе столкновения старой и новой теорий, в общем, обе стороны действуют рационально. Так, длительное

¹ Кун Т. Структура научных революций. М., 1977. С. 207.

271

сопротивление новой парадигме, примеры которого демонстрирует ре­альная история науки, на самом деле, по-видимому, не является чем-то иррациональным. Наоборот, повышенная вариабельность в своих мне­ниях означала бы для учёных склонность к слишком поспешным реформам и явилась бы угрозой самому научному познанию. Можно сказать, что учёные вообще по своей природе должны быть людьми не­сколько скептического склада характера. Поэтому нам кажется весьма разумным, что большинство представителей научного сообщества не спе­шат с признанием новой теории. В то же время излишнее упорство учёных в своей правоте, неприятие нового — это другая реальная опасность. Но удивительно то, что научное сообщество в сложных процессах оценки кон­курирующих парадигм самокорректируется, каждый раз избегает обеих крайностей и каждый раз его выбор оказывается действительно резонным.

Однако остаётся нераскрытым вопрос о работающих механизмах по­добного регулирования, о действительном масштабе и критериях рацио­нальности научного познания. Ведь констатируя, что научное сообщество пришло к согласию по какому-то вопросу, мы должны понять и те сообра­жения, которые обусловили решение учёных, и оценить их меру рацио­нальности. Если мы отвергаем возможность установить универсальные логические критерии выбора между теориями, то мы приходим к необхо­димости выявить какие-то другие реальные критерии, руководящие науч­ным продвижением. Иными словами, перед нами встаёт проблема рацио­нальности научного познания.

Другая проблема касается содержания научных теорий. Она во многом связана с проблемой рациональности, но имеет и собственное значение. Речь идёт о действительном концептуальном пересечении сменяющих друг друга теорий, о единстве научного знания вообще. Движение от парадигмы к пара­дигме, в общем, процесс некумулятивный. Уже говорилось, что новая пара­дигма не есть простое продолжение старой; переход к новой парадигме озна­чает для учёных переход к качественно иному видению своей предметной области и бывает связан даже с мировоззренческой перестройкой. Но если взаимопонимание представителей разных парадигм всякий раз оказывается затруднённым, а сама научная область после революции оказывается суще­ственно (или даже радикально) обновлённой, то возникает вопрос о постоян­стве и изменчивости научного знания, о соотношении моментов преемствен­ности и прерывистости в его динамике. Что остаётся константным, несмотря на революционные преобразования науки, а что оказывается преходящим? Является ли взаимонепонимание учёных в период смены парадигм неизбеж­ным или же это фактор скорее психологического плана?

Существуют и другие серьёзные проблемы. Назовём в их числе следую­щие — проблему движущих сил научных революций, необходимость более

272

детального анализа конкретных видов трансформаций научного знания (прежде всего различие больших революций и микроизменений), потреб­ность более точно описать механизм появления и обоснования образцов решения задач в структуре теории.

Проблемы, активизированные подходом Т. Куна, вызвали к жизни множество дискуссий. В ходе обсуждения различных точек зрения было ясно понятно, что научное познание представляет собой гораздо более сложную и многоплановую деятельность, чем это возможно было пред­ставить с точки зрения какой-либо универсально-нормативной теории единого научного метода.

Конечно, сегодня мы лучше, чем во времена первого выступления Т. Куна представляем, как функционирует наука. Некоторые вопросы удалось су­щественно прояснить или предложить более-менее приемлемые подходы.

Например, проблема появления образцов решения задач в структуре теории получает достаточно естественное разрешение в концепции гене­зиса теоретических схем B.C. Степина (§ 4.1). Так, согласно B.C. Степину формирование и включение образцов решения задач происходит в самом процессе её становления. Ведь в ходе теоретического синтеза происходит и редукция создаваемой фундаментальной схемы к частным схемам, в процессах конструктивного обоснования разрабатываемой схемы она непосредственно связывается с эмпирическими приложениями, т.е. учи­тывает особенности экспериментально-измерительных ситуаций. «Тео­рия как бы хранит следы прошлой истории»¹.

Ряд вопросов, вырастающих в рамках куновской перспективы, будет рассмотрен в следующих трёх параграфах. Это:

1. проблема смысловой соизмеримости сменяющих друг друга теорий (§ 4.4);

2. проблема рациональности процессов оценки и выбора теорий и само­го хода научного продвижения (§ 4.5);

3) тема крупных и малых изменений в научном познании (§ 4.6). Резюме. Итак, выход к историко-социологическому измерению при­нёс понимание того, что динамика научного познания проходит в реаль­ном времени. Действительным субъектом научного познания является научное сообщество. Важное структурирующее воздействие на пред­метную область оказывает наличие тех или иных образцов эффектив­ной деятельности — парадигм. Основные состояния научной области, по Т. Куну, — допарадигмалъное (т.е. незрелое, начальное состояние), нормальная наука (период господства определённой парадигмы, ха­рактеризующийся кумулятивным продвижением и консервативным

¹ Степин В. С. Теоретическое знание. М., 2000. С. 511.

273

затишьем в предметной области) и межпарадигмальное, или научная революция (период смены парадигм). Процесс перехода от одной парадигмы к другой некумулятивен, т.к. в общем случае представляет со­бой качественное видоизменение общетеоретических, методологических и даже мировоззренческих установок. Это приводит к определённому затруднению взаимопонимания сторонников различных парадигм. Науч­ная революция как смена парадигм связана со сложными явлениями интеллектуальной конкуренции сторонников различных точек зрения.

4.4. Рост научного знания: разрывы и преемственность

Мы начнём рассмотрение основных проблем историко-социологической плоскости анализа научного познания с вопроса о содержательно-семантическом инварианте научной динамики. Итак, что общего имеют сменяющие друг друга теории? Что сохраняется от традиционной теории, а что отбрасывается в ходе научной революции? Существует ли в науке какой-то фонд накапливающегося знания или же каждая революция остав­ляет лишь «руины» от устаревших представлений?

Действительно, с выходом в историко-социологическое измерение мы оказываемся перед вопросом о единстве научного знания. Если в ходе смены парадигм мы наблюдаем затруднённое взаимопонимание научных групп, а в результате смены парадигм мы получаем существенно изменившуюся научную дисциплину, то возникает сомнение в том, что между старой и новой наукой сохраняется что-то общее. Научное знание кажется раз­дробленным, а сама научная динамика — случайной, произвольной.

Вопрос о единстве научного знания оказался достаточно трудным. Его обсуждение вылилось в многолетние дискуссии. Одним из камней претк­новения выступила проблема несоизмеримости теорий.

Появление проблемы несоизмеримости

Обсуждение проблемы несоизмеримости выросло из замечаний Куна в «Структуре научных революций» о том, что в ходе смены пара­дигм взаимопонимание между сторонниками различных точек зрения оказывается затруднённым. При этом не существует логических аргу­ментов, позволяющих привести обе теории к общему знаменателю: сторонники разных теорий в некотором смысле по-разному видят мир. Для описания процесса перехода от одной парадигмы к другой Кун ис­пользует такую метафору из психологии, как переключение гештальта (от нем. Gestalt— «форма, вид»). В более современной терминологии психологи называют это перцептивным сдвигом, или переключением установки. Эти эффекты восприятия широко известны: в зависимости от

274

того, что мы считаем фоном и как интерпретируем данные элементы в кон­тексте целого, мы можем увидеть на одном и том же рисунке совершенно разные предметы (кролика или утку, вазу или два профиля и т.п.). При­меняя этот эффект к проблеме взаимоотношения между парадигмами, Т. Кун указывает, что подобного рода интерпретации одних и тех же вещей (теоретических объектов, фактов и т.п.) являются первичными, обусловливающими саму осмысленную познавательную работу. Отлича­ющиеся в разных парадигмах первичные интерпретации не могут быть согласованы, не могут быть приведены к какой-то общей для них почве.

Эта концепция была сразу же заострена Паулем Фейерабендом, высту­пившим в роли нового героя 1960-1970-х гг. У Фейерабенда она приобре­ла примерно следующий вид¹. Поскольку теории являются целостными образованиями, то одно и то же понятие, входя в различные теории, в общем контексте теорий приобретает различные значения. Скажем, «вре­мя» в механике И. Ньютона и в термодинамике С. Карно, «ген» в теории Г. Менделя и в молекулярной биологии, «горение» в теории флогистона и у А. Лавуазье — на самом деле означают совершенно различные вещи. Не­что подобное высказывал и сам Т. Кун; широко известно его утверждение о том, что при переходе от одной теории к другой слова «change their meanings or conditions of applicability in subtle way» (неуловимым способом изменяют свои значения или условия применимости)². Это означает, что мы не можем сравнивать научные теории поэлементно, теории оказываются концептуально замкнутыми и несоизмеримыми. Комплекс представлений подобного рода получил в литературе название «тезис Куна—Фейерабенда».

Следует заметить, что тезис Куна—Фейерабенда исходно не был сформулирован достаточно чётким образом. Однако он явно располагал к иррационалистическим интерпретациям, которые не заставили себя ждать. Многочисленные дискуссии вокруг этой темы показали, что ключевая интуиция, питающая проблему несоизмеримости, затрагива­ет действительно важную проблему философии науки. Но попытки прояс­нить ее столкнулись с новыми трудностями различного порядка. Состояние проблемы было отягощено и разросшейся доксографией, т.е. постоянным обсуждением мнений, вторичным выяснением того, кто из авторов что го­ворил и кто был не так понят. Итак, наслаивающиеся разночтения неверо-

¹ Feyerabend P.K. Explanation, reduction, and empiricism / H. Feigl, G. Maxwell (eds.). Minnesota Studies in the Philosophy of Science. Vol. 3. Minneapolis, 1962; Feyerabend P.K. How to Be a Good Empiricist / B. Baumrin (ed.). Philosophy of Science (The Delavare Seminar. Vol. 2). New York, 1963; Фейерабенд П. Избранные труды по методологии науки. М., 1986.

² Kuhn T.S. Reflexions on my Critics / Criticism and the Growth of Knowledge, ed. I. Lakatos, A Musgrave. Cambridge, 1970. P. 266.

275

ятно осложнили дело. Пожалуй, мало найдётся тем последних десятиле­тий, которые носили бы настолько запутанный характер. Обилие различ­ных интерпретаций этой проблемы лишь указывает на то, что она до сих пор не имеет окончательного решения (если она вообще может его иметь). Возможно, это вообще один из самых сложных вопросов совре­менной философии.

Формулировки проблемы несоизмеримости

Существуют множество формулировок тезиса несоизмеримости. На­зовём два варианта, которые можно считать крайними.

1. Наиболее узкий смысл касается значений терминов, используемых спорящими сторонами. Эта формулировка восходит к взглядам самих Т. Ку­на и Т. Фейерабенда и предполагает, что в различных теориях входящие в них термины, выглядящие одинаковыми, имеют различные значения.

2. Наиболее широкий смысл хорошо отражён американским филосо­фом Ричардом Popmu. P. Рорти справедливо полагает, что перевод проб­лемы в плоскость значений (т.е. в семантический план) не является адекват­ным, на самом деле проблема несоизмеримости сводится к проблеме достижения согласия. Иными словами, соизмеримость — это возможность нахождения таких правил для спорящих сторон, которые позволяют достичь рационального согласия там, где утверждения двух сторон конфликтуют¹.

Между этими вариантами находится масса промежуточных, которые полагают, например (приведём некоторые для иллюстрации), что несоиз­меримые теории не могут быть подведены под дедуктивные отношения (П. Фейерабенд), что они не имеют ни одного общего утверждения (П. Фейерабенд), что они занимаются решением различных проблем (Я. Хакинг), что невозможно выразить или перевести принципы одной тео­рии в словаре другой (Д. Дэвидсон, П.Черчланд), что нет объективных стандартов оценки теорий, которые могли бы охарактеризовать одну тео­рию как лучшую относительно другой (Д. Моберг), и многие др.²

Ясно, что различные формулировки выделяют различные аспекты проблемы несоизмеримости. В ходе дискуссий было открыто множество плоскостей, в которых можно её обсуждать. Существенным моментом явилось смыкание проблемы несоизмеримости с семантическими темами

¹ Рорти Р. Философия и зеркало природы. Новосибирск, 1997. С. 233-234.

² Drago A An effective definition of incommensurability and its theoretical implications // VIII International congress of logic, methodology and philosophy of science. Moscow, USSR, 17- 22 august 1987. Vol. 4. Part 1. P. 159-162. Среди работ, посвященных обсуждению проблемы несоизмеримости, укажем: Newton-Smit W.H. Rationality of Science. London, 1987. Ch. 7; Pearce. G., Maynard P. (eds.) Conceptual Change. Dordrecht, 1973; Sankey H. The Incommensurability Thesis. Avebury: Brookfieid, 1994.

276

интерпретации и перевода. Это вывело её на уровень фундаментальных проблем смысла, истинности, объективности, понимания.

Рассмотрим вкратце некоторые влиятельные точки зрения, относящие­ся к проблеме несоизмеримости.

Обсуждение на общем уровне: варианты решений

Пожалуй, общей исходной интуицией исследователей, которые пы­тались предложить положительное решение проблемы, было осознание того, что тезис несоизмеримости базируется на слишком сильных допу­щениях. Действительно, он предполагает настолько значительную сме­ну ориентиров при переходе от одной теории к другой, что коммуника­ция между учёными должна оказаться практически невозможной. Но ведь в реальной научной практике сообщество, как показывает история, оценивает обе парадигмы. Разумеется, взаимопонимание конфликтую­щих точек зрения может в горячие периоды истории науки оказываться под вопросом. Однако весь процесс перехода все же сопровождается сравнением, оценкой, накоплением разумных оснований для выбора луч­шей теории. Все это вселяет определённые надежды на позитивное реше­ние проблемы. Но у нас, по всей видимости, нет оснований ожидать, что будет найден однозначный стандарт приведения теорий к общему знамена­телю. Это означает, что положительное решение проблемы несоизмеримо­сти может состоять лишь в отвержении крайностей релятивизма.

При этом мы оказываемся существенно связанными с холистической и прагматистской позицией. Она исходит из того, что весь наш опыт (в т. ч. язык и все языковые значения) представляет собой сложный целост­ный комплекс и что освоение значений языка рождается из освоения целостной социальной практики.

У. Куайн. Итак, узкая формулировка проблемы несоизмеримости как тезиса несовпадения значений вывела исследователей на уровень фунда­ментального семантического анализа. Остроту такой постановке вопроса придали серьёзные затруднения с самим понятием «значение». Этим мно­го занималась философия XX в. Следует отметить, что в поиске новых подходов к проблеме значения основополагающую роль сыграли работы Уилларда Куайна, в которых было показано, что возможно разрабаты­вать вопросы интерпретации и коммуникации без (!) традиционных понятий «значение слова», «синонимы», «точный перевод». Куайн раз­вивает учение о неопределённости перевода, согласно которому интер­претатор всегда лишь оперирует некоторыми разумными гипотезами, но не имеет средств окончательной верификации правильности перевода; сам же перевод является сложной деятельностью, включающей наблюдение и изучение поведения других людей. Точный перевод с одного языка на

277

другой невозможен с точки зрения некоего абстрактного логико-семанти­ческого идеала, но он нам и не нужен, т.к. сама эта абстракция является достаточно сомнительной.

Д. Дэвидсон. Продолжая идеи У. Куайна, его ученик Дональд Дэвидсон приходит к выводу о том, что сам вопрос о несоизмеримости различных тео­ретических систем как способов видеть мир (концептуальных схем) является противоречивым; ведь предполагая, что теории несравнимы, мы должны предполагать и какую-то исходную точку сравнения. Но на самом деле у нас нет такого абсолютного и нейтрального основания для сравнения концеп­туальных схем. По большому счёту, у нас вообще нет возможности одно­значно решить, что «другие обладают понятиями или убеждениями, ради­кально отличающимися от наших собственных»¹. Но это не значит, что мы все находимся в одной концептуальной схеме, «поскольку мы не можем обос­нованно утверждать, что схемы различны, постольку мы не можем считать, что схема является одной и той же»². Иными словами, мы должны отбросить сам вопрос о фундаментальном различии теоретических систем как излиш­ний, ничего не объясняющий в процессах коммуникации.

Если прокомментировать позицию Д. Дэвидсона, она может быть изложе­на следующим образом: существуют общие закономерности коммуникации, и они касаются всех ситуаций взаимопонимания, будь то конкретные задачи в одном языке или же в разных, относятся они к сходным или весьма отлич­ным друг от друга социальным группам, в т.ч. это касается и сторонников разных научных теорий. Не существует никакой фатальной несовместимо­сти, а есть единый процесс коммуникации, в котором, конечно, какие-то цели могут достигаться лучше, а какие-то — хуже. Но при действительном жела­нии кого-либо улучшить своё понимание некоторой необычной системы взглядов это понимание всегда может быть улучшено.

Отметим, что подход Д. Дэвидсона основан на специальных разработ­ках, опирающихся на логическую теорию истины А. Тарского и его соб­ственную общую теорию интерпретации. Но и на более простом уровне, находящемся ближе к интуитивным рассуждениям, весьма правдоподоб­ным выглядит заключение о несостоятельности тезиса принципиальной несовместимости теоретических систем. Действительно, при соответ­ствующей конструктивной настроенности всегда можно добиться замет­ного рационального сближения различных точек зрения. Постепенный переход к другой системе представлений, более глубокое понимание её достоинств обычно (по крайней мере, в науке) не сопровождаются какими-

' Дэвидсон Д. Об идее концептуальной схемы // Аналитическая философия: Избранные тексты. М, 1993. С. 159. ² Там же.

278

то «прыжками из одного мира в другой», а являются весьма естественным коммуникативным процессом.

Т. Кун. Нечто подобное высказывает и сам Т. Кун в поздний период своей деятельности. Он отмечает, что переход к новой парадигме — это в некотором смысле изучение другого языка (причём необязательно уметь его переводить на свой собственный, подчёркивает Т. Кун). И этот переход принципиально осуществим. Конечно, в науке существуют перио­ды «взаимного непонимания, когда коммуникация неполна, но не невоз­можна». Но в процессе взаимного общения и совместной работы дости­гается понимание другой системы взглядов: «Вы убеждаете людей прийти в вашу лабораторию и посмотреть, что вы там делаете и как гово­рите об этом. В этом заключается один из способов усвоения языка»¹.

Р. Рорти. Но помимо попыток найти положительное решение, существу­ет и отрицательная позиция относительно проблемы несоизмеримости. Эта позиция предполагает, что исходные концептуальные различия не могут быть преодолены. Поскольку не существует универсального языка, в кото­рый могли бы быть переведены и там взаимосогласованы конфликтующие теории, проблема достижения рационального консенсуса оказывается нераз­решимой. Следствием этого становится то, что сторонники каждой теорети­ческой системы развивают лишь внутреннюю аргументацию, которая не ока­зывает никакого влияния на сторонников другой системы; аргументы каждой стороны базируются на непересекающихся концептуальных основа­ниях, поэтому полноценная дискуссия вообще невозможна. Так, к отрица­тельному решению проблемы несоизмеримости примыкает Ричард Рорти. Его идеи в последнее время весьма влиятельны. Р. Рорти решительно высту­пает против каких-либо поисков универсальных стандартов сравнимости теоретических систем, против всеобщих рецептов устранения разногласий. Его точку зрения можно, пожалуй, суммировать в следующем девизе: «Пусть каждый продолжает заниматься своим делом».

Проблема соизмеримости как философский водораздел

При рассмотрении трудных проблем современной философии науки вопросу о несоизмеримости следует уделить пристальное внимание. Дело в том, что его с большой степенью точности можно считать своеобразным «водоразделом» современных рационализма и иррационализма. На состоянии дел в собственно науке дискуссии относительно несоизмеримо­сти никак не отразились; наука с открытием несоизмеримости не прекрати­ла своего существования, не была ввергнута в хаос. Но в философии эта

¹ Боррадори Дж. Американский философ. М., 1999. С. 197.

279

проблема приобрела фундаментальное мировоззренческое значение. В итоге те, кто хотел сохранить общий рационалистический настрой, сохра­нили его; точно так же и те, кто хотел сделать далеко идущие иррационалистические выводы, — сделали их.

Сама возможность столь расходящихся интерпретаций была поддержана общей культурной ситуацией последних десятилетий XX в. — нарастающей критикой в адрес научно ориентированного разума. Сторонники отрица­тельного решения несоизмеримости превращают эту проблему в своеоб­разный аргумент, обосновывающий равные права науки и других форм деятельности человека; они считают, что обнаруженная несоизмеримость (в иррационалистической трактовке) вообще размывает грань между наукой и ненаукой (например, между научным и художественным мышлением), подрывает притязания универсального рационализма. Сама философия при этом становится не рациональным занятием, родственным науке, а лишь осо­бым жанром литературы. Подобное настроение ярко выражает Р. Рорти (отбросив универсалистские амбиции, «мы можем считать, что нет такой вещи, как рациональное согласие или разногласие. Холистические теорий дают право каждому конструировать его собственное маленькое целое — его собственную маленькую парадигму, его собственную маленькую практику, его собственную маленькую языковую игру — и затем вползать в них»)¹.

Но если проблема несоизмеримости теорий используется для защиты вненаучных практик, то это может означать лишь, что обсуждение этой проблемы вышло далеко за пределы первоначальной темы — проблемы динамики научного познания — и задействовало предельно общий кон­текст, связанный с глубокими проблемами современного общества и его культурно-мировоззренческих ориентиров. Иными словами, обсуждения на таком уровне весьма далеко отклонились от собственно анализа соот­ношения научных теорий.

Итак, можно сформулировать следующие два осторожных вывода. В многочисленных обсуждениях значение эффекта несоизмеримости тео­рий для научного познания было существенно преувеличено. Но пред­ставление о каком-либо универсальном стандарте рациональной сравни­мости теорий и однозначного устранения разногласий следует считать неудовлетворительным.

Интертеоретические отношения

Мы рассмотрели состояние проблемы несоизмеримости на общем уровне обсуждения. Теперь мы обсудим более специальные аспекты этой темы — проблему уточнения взаимоотношений между научными теориями.

' Рорти Р. Философия и зеркало природы. Новосибирск, 1977. С. 234-235.

280

В динамике научного знания есть и разрывы, и преемственность. Но для адекватного понимания научного продвижения нам следует пройти между двумя крайностями. Неправомерно считать научную дисциплину (например, физику) как бы одной-единственной, непрерывно растущей теорией; но есть и противоположная опасность — считать историю науч­ной дисциплины раздробленной на несоизмеримые теории, которые на­учное сообщество не может даже рационально обсуждать и оценивать.

Как же следует понимать отношения между сменяющими друг друга теориями?

Начнём с опасности преувеличения единства, инвариантности содер­жания научных теорий. До появления книги Т. Куна общепринятой явля­лась концепция кумулятивной динамики научного познания. Согласно этой концепции в последовательности сменяющих друг друга теорий но­вая теория не отбрасывает ничего, что было достигнуто её предшествен­никами. Она включает в себя предыдущие и идёт дальше в том смысле, что объясняет и предсказывает более широкий круг явлений. В качестве хрестоматийного примера приводилось, скажем, соотношение механики И. Ньютона и сменившей её специальной теории относительности. Мож­но приблизительно изобразить соотношение сменяющих друг друга тео­рий как совокупность расширяющихся концентрических окружностей.

Решающее значение работы Т. Куна состояло в том, что она отвергла саму идею сравнимости теорий по объёму или представление о том, что одна теоретическая область может быть как бы наложена на другую. Но­визна концепции Куна заключалась в утверждении качественного отли­чия одной теории от другой. Это связано с тем, что, как мы говорили выше, теории не сводимы к неким абстрактным концептуальным систе­мам, которые можно привести к единому логическому основанию, за тео­риями надо видеть парадигмы. А отношения парадигм логически не­прозрачны. Парадигмы, по Т. Куну, — это, напомним ещё раз, различные первичные интерпретации универсума, различные «способы видеть мир».

Но открытие некумулятивного характера динамики науки вызвало к жизни опасность преувеличения разрывов между теориями. Тезис о несоизмеримости теорий явился ярким выражением крайности второго рода.

Если же не следовать за поспешными иррационалистическими ин­терпретациями обнаруженных качественных отличий теорий, можно увидеть, что и линейно-кумулятивная модель, и гипотеза абсолютной несоизмеримости одинаково предполагают некое упрощённое видение ситуации. Они обе базируются на утрированной альтернативе: либо межтео­ретические отношения совершенно прозрачны, либо их нет вообще.

281

Но разумнее, пожалуй, было бы утверждать, что до этого межтеорети­ческие отношения вообще не изучались сколько-нибудь внимательно. От­ношения между теориями по большей части просто молчаливо полагались вполне понятными. Например, считалось очевидным, что механика сплош­ных сред сводима к механике материальной точки, термодинамика — к ста­тистической механике и т.п. Инициированный Т. Куном пересмотр этих устоявшихся взглядов привёл к открытию подлинного богатства интертеоретических взаимоотношений.

Весьма обычным было представление о том, что старая теория отно­сится к новой как некий предельный случай последней. Подобную ситуа­цию особенно чётко можно наблюдать в математике. Типичным примером служит геометрия Н.И. Лобачевского, которая, как известно, является более общей, чем евклидова, и включает её как предельный случай. Здесь имеется в виду то, что в геометрии Н.И. Лобачевского плоскость (или пространство) характеризуется некоторым радиусом кривизны (R); при бесконечном увеличении этого радиуса искривлённая плоскость будет все более «распрямляться», так что в пределе, при R →∞ формулы гео­метрии Лобачевского переходят в формулы евклидовой геометрии. В фи­зической науке эта идея была развита до уровня методологического прин­ципа Н. Бором (1913), которому он дал название «принцип соответствия». Вкратце смысл его сводится к утверждению, что при задании экстремаль­ных значений определённым теоретическим параметрам результаты ста­рой и новой теории асимптотически совпадают в области некоторой сово­купности явлений. Иными словами, мы можем задать условия схождения новой и классической теорий на какой-то общей области явлений. Этот знаменитый принцип в применении самого Н. Бора оказался эффективным инструментом научного продвижения, его даже стали называть волшеб­ной палочкой квантовой механики.

Но здесь необходимо ясно представлять различие между принципом соответствия как эвристическим приёмом и попыткой описания точных взаимоотношений между теориями. Сам принцип соответствия не являл­ся достаточно определённым (но для эвристического принципа это и не требуется). Он выражал некую исходную интуицию исследователя, всту­пающего в новую область явлений, его настроенность на «рациональное расширение наших обычных представлений»¹. Но если мы потребуем, чтобы выражение «одна теория в пределе переходит в другую» действи­тельно могло использоваться в буквальном (или хотя бы в более или менее уточнённом) смысле, то оказывается, что утверждение об асимптотиче-

¹ Бор Н. Избранные труды. Т. 1. М., 1970. С. 334.

282

ском соотношении теорий — не более чем метафора. Отношения теорий между собой в общем случае достаточно неоднозначны, они включают раз­личные смысловые плоскости, не только формальные, но и содержатель­ные аспекты. Ясно, что сравнение теорий как сложных концептуальных контекстов ни в коем случае не может быть проведено в терминах упро­щённого числового сравнения, которое предполагает метафора предель­ного перехода. Обнаружение некумулятивной динамики научного позна­ния, серьёзных и глубоких различий между теоретическими контекстами открыло горизонт новых исследований¹.

Впрочем, ещё в «докуновский» период Эрнест Нагель в своей обстоя­тельной «Структуре науки» совершенно справедливо указывал, что во­прос о том, редуцируема ли одна теория к другой, не может быть решён на абстрактном уровне, без учёта содержательного состояния этих тео­рий. Работающий физик вряд ли серьёзно отнесётся к заявлению, что современная ядерная физика может быть сведена к некоторому вариан­ту классической механики, даже если подобное заявление может быть сопровождено формальной дедукцией законов ядерной физики из аб­страктных допущений «чистой» механики. Для действительного же про­ведения подобной редукции требуются адекватные эмпирические сви­детельства, в т.ч. эвристические достижения, естественно ожидаемые от более общей дисциплины. Кроме того, необходимо учитывать тот факт, что дисциплины развиваются, постоянно изменяются. Если допустимо считать, что часть химии XIX в. может быть сведена к физике, создан­ной после 1925 г., то она не может быть сведена к той физике, которая была её современницей². Таким образом, любые заявления о возможно­сти свести одну теорию к другой требуют не использования каких-то априорных редуцирующих схем, а детального и содержательного рас­смотрения.

Для иллюстрации дальнейшего изучения проблемы интертеорети­ческих взаимоотношений укажем ещё на некоторые работы в этой об­ласти. Если вернуться к описанному выше вопросу о предельном переходе теорий, то здесь следует, прежде всего, отметить исследование М. Бунге, которое освещает подлинное состояние неисследованности и обширности темы асимптотической сводимости теорий: «прекрасные редукцион­ные диаграммы, которые можно встретить в научной и метанаучной ли-

¹ Кузнецов И.В. Принцип соответствия в современной физике и его философское значе­ние. М, 1948; Проблемы истории и методологии научного познания. М., 1974; Принцип соответствия. М., 1979; Раджабов У.А. Преемственность научных теорий и принцип соответствия // Наука в социальных, ценностных и гносеологических аспектах. М., 1980.

² NagelE. The structure of Science. London, 1961. P. 361-362.

283

тературе, в значительной степени обманчивы и вводят в заблуждение, поскольку они никем не анализировались»¹. Н. Бунге вводит ряд иных интертеоретических отношений, как формальных, так и неформальных. К формальным, например, относятся такие, как изоморфизм, включение тео­рий, к неформальным — различные семантические (например, одна теория предполагает другую) и прагматические (эвристические, методологические).

Общая задача построения адекватной концепции межтеоретических взаимоотношений была вполне прозрачно сформулирована К. Дилвортом: концепция интертеоретических отношений должна описывать и объяс­нять как ситуации конфликта сменяющих друг друга теорий, так и суть прогресса, заключающегося в переходе от одной теории к другой. При­чём сам К. Дилворт показывает, что пресловутое переключение гештальта — не такое уж безнадёжное положение дел. Из этой метафоры тоже можно извлечь позитивное содержание. Дилворт предлагает на основе систематического развёртывания этой аналогии т.н. гештальт-модель, которая позволяет совместить как конфликтность, так и прогрессивность в отношениях между сменяющими друг друга теориями².

М. Форстер утверждает, что тезис Т. Куна о принципиальной несрав­нимости теоретических парадигм является спорным. М. Форстер показы­вает, что в научной практике, в частности, происходит сравнение не на уровне базовых теоретических конструкций, а на среднем уровне — уров­не теоретических моделей (следствий из теории плюс вспомогательные допущения). Теоретические модели дают предсказания, и их вполне мож­но сравнить по предсказательной точности. Так, например, были срав­нены планковская модель излучения чёрного тела с классической моде­лью, решение Эйнштейна проблемы перигея Меркурия с решением ньютоновской механики и т.п.³

Эффективная логическая техника для систематического изучения от­ношений между теориями с использованием целого спектра специальных

¹Бунге М. Философия физики. М, 1975. С. 270.

² Dilworth С. Scientific Progress. Dordrecht, 1981. P. 73-76. Изображение конфликтности в «Гештальт-модели» К. Дилворта состоит в аспектной несовместимости различных взгля­дов на одну и ту же картину: «утка» и «кролик» не могут быть увидены одновременно. Прогрессивность состоит в том, что обе перспективы можно сравнивать по таким критери­ям, как относительные аккуратность той или иной концепции, масштаб её применения, просто­та. Поэтому, в отличие от дедуктивной модели интертеоретических взаимоотношений, гештальт-модель может предложить для их описания более жизнеспособную концепцию. Дилворт разворачивает её на примерах из истории науки.

³ Forster M.R. Hard problems in the philosophy of science: Idealization and commensurability / R. Nola and H. Sankey (eds.). After Popper, Kuhn & Feyerabend: Issues in Theories of Scientific Method, Australasian Studies in History and Philosophy of Science. Kluwer, 2000.

284

понятий (дефинициональной вложимости, дефинициональной эквивален­тности и др.) разрабатывалась в нашей стране В.А. Смирновым, в т. ч. и для теорий, сформулированных в языках различной структуры¹.

Все эти примеры говорят о том, что научные теории действительно можно сравнивать, хоть это и непросто, а также, что проблема межтеоретических отношений требует дальнейших исследовательских усилий и что впереди обширное поле новых вопросов и новых перспектив.

Преемственность научных теорий

Какие элементы наследуют сменяющие друг друга теории?

Как бы ни различались старая и новая теории, они никогда не явля­ются совершенно изолированными друг от друга. Формирование но­вой теоретической системы всегда происходит на платформе старой. Можно утверждать, что принципиальная преемственность научного знания вообще является важнейшей чертой научной динамики. Преж­де всего, необходимо подчеркнуть преемственность самого импульса научного, продвижения. Новая теория принимает эстафету от старой, наследует сам ее вектор, нацеленный на новые приложения, новые об­ласти явлений и вопросы. Хотя подобная преемственность может быть описана преимущественно качественно, она должна рассматриваться как сущностная для научного познания. Научное продвижение — это «устойчивость движущегося велосипеда», и здесь следовало бы признать правоту того, на чем настаивал К. Поппер. Преемственность новационной заострённости — это главный фактор преемственности научного знания. Новая теория (и, шире, новая парадигма) заимствует у старой сам её момент движения, она вырастает из её проблем, из её достижений и, даже в большей степени, из её неудач (как это было хорошо показа­но Куном).

О Действительно, сообщество принимает новую парадигму с намерени­ем решить оказавшиеся неприступными задачи, объяснить плохо поддаю­щиеся пониманию явления. Поэтому новая теоретическая система всегда наследует хотя бы некоторое множество проблем старой, хотя и значи­тельно пересматривает их и даёт им новую трактовку. Кроме того, восхо­дящая теория наследует ряд понятий старой (хотя и придаёт им уже другой смысл, обновляет их), сохраняет некоторые законы, а также более общие положения — принципы (скажем, законы сохранения, принципы симметрии). Часто какие-то элементы старой теории неуловимым обра­зом подготавливают новые концептуальные ориентиры. (Как, например,

² Смирнов В.А. Логические методы анализа научного знания. М., 1987.

285

по словам Л. де Бройля, теория Гамильтона—Якоби как бы уже подготав­ливает переход от классической механики к волновой¹.)

Е.А. Мамчур, Н.Ф. Овчинников и А.П. Огурцов отмечают, что можно говорить о преемственности научных теорий на трёх уровнях — на уровне математического аппарата, на уровне понятий и на уровне фактов. Ситуация с наследованием математического аппарата — наиболее про­зрачная (прежде всего здесь возможен предельный переход на уровне ма­тематического аппарата теорий). С понятиями и фактами дело обстоит сложнее (из-за изменения смысла, как минимум, некоторых понятий ста­рой системы в новой и из-за феномена теоретической нагруженности фактов). Однако, как подчёркивают авторы, всегда сохраняется некото­рая базисная инвариантность смысла научных понятий в переходе между теориями, и всегда сохраняется некий инвариант в массиве фактуального содержания, не зависимый от существенно отличающихся толкований его в различных теориях².

Сложность и богатство самого универсума межтеоретических взаи­моотношений не позволяют нам дать универсальное описание того, что именно и в каком виде сохраняется или изменяется при переходе от одной теории к другой. Достаточно вспомнить, что всякая научная теория не является замкнутым и формализуемым продуктом, но представляет собой сложное смысловое образование, уходящее корнями в принципиально неформализуемый содержательно-предпосылочный контекст. Вспомним и ту тривиальную истину, что ход научного познания непредсказуем. Что конкретно сохранится в будущей теории, мы никогда не можем знать за­ранее и в общем случае никогда не сможем указать, где следует ожидать выхода за рамки нынешних теорий или откуда грядёт революция. Мы не можем ставить своей целью, во что бы то ни стало, сохранить какие-то достижения, ведь будущее обновление может отбросить представления, кажущиеся самыми незыблемыми.

Обновление или разрушение?

Напоследок выскажем общие соображения относительно проблемы преемственности научного знания. Вопрос об устойчивости содержания науки — это, прежде всего, вопрос оценки реальной истории науки. Совсем необязательно расценивать смены парадигм как некие катастрофы, перио­дически нарушающие нормальное течение науки. Ведь куновскую модель «от парадигмы к парадигме» можно рассматривать двумя способами.

¹ Материалистическая диалектика и методы естественных наук. М., 1968. С. 331.

² Отечественная философия науки: предварительные итоги / Под ред. Е.А. Мамчур, Н.Ф. Овчинников, А.П. Огурцов. М., 1997. С. 332-336.

286

Можно акцентировать внимание на разрушительном действии ре­волюций, и тогда возникает скептический взгляд не только на прошлое науки, но и на её современное состояние. С этой точки зрения нам лишь остаётся ждать следующей революции, которая покажет, насколько ошибочными были наши современные научные представления. Такая пози­ция в итоге приводит релятивизму (от лат. relativus — «относительный») — к взгляду о том, что вообще не существует ничего постоянного, а все наши теории лишь зависят от преходящих исторических реалий.

Другой способ рассмотрения научных революций акцентирует внимание на их созидающем моменте. В таком ракурсе научная революция — это всегда прыжок вперёд, интеллектуальный прорыв, значительное обновление научных знаний. В этом смысле не столь важно, сохраняется ли вообще что-нибудь из старой теории. Куда важнее то, что смена парадигм всегда имеет под собой серьёзные основания и приносит серьёзные достижения. Ведь на­учное сообщество никогда не проводит революцию развлечения ради. Поэтому если оно, в конце концов, приняло новую парадигму, значит, на то были действительно веские причины. Как минимум, с научной революцией обязательно открываются новые теоретические перспективы, интересные и далеко идущие возможности, которые старая парадигма была не в силах предложить. Это означает, что научные революции всегда стоит приветство­вать, а важнейшей характеристикой научного знания следует считать его постоянную обновляемость (а не постоянную разрушаемость).

В этом плане сама проблема преемственности, если она рассматри­вается и заостряется утрированно, оказывается искусственной и несу­щественной для понимания специфики научного познания. Ведь вектор научного движения направлен вперёд и только вперёд. Здесь уместно процитировать Дж. Агасси, который акцентирует наше внимание на качественном преобразовании науки в ходе революции: «То, что до ре­волюции считалось основным содержанием некоторой теорий, после революции оказывается не столь важным. Так, идея неделимости атома — безусловно центральная часть теории Дальтона — не устояла в револю­ции»'. Действительно, главным в этом процессе является существенное преобразование представлений, имеющих принципиальное значение. Дело даже не в том, что какая-то часть содержания старой науки оказы­вается сохранённой и включённой в новое знание, а в том, что после революции сама смысловая нагрузка, фундаментальные ориентиры этого старого содержания оказываются не столь важными в обновлён­ной картине науки.

¹ Агасси Дж. Наука в движении//Структура и развитие науки. М., 1978. С. 129.

287

Вообще говоря, не столь уж интересно, что именно сохраняется после смены парадигм, сколько — что мы действительно при этом приобрета­ем, на какие новые горизонты выходим, какой нами достигается прирост. Ведь в этом и состоит смысл научных революций и научного продвиже­ния вообще.

Резюме.

1. Проблема несоизмеримости, по всей видимости, не имеет универ­сального решения. Не существует единого для всех случаев стандарта сравнения теорий.

2. Тем не менее, значение этой проблемы для научного познания было несколько преувеличено. Эта проблема была использована в более широ­ком контексте как один из современных «водоразделов» рационализма и иррационализма.

3. Теории, сменяющие друг друга в ходе научной истории, не являют­ся изолированными. Существует богатый спектр интертеоретических взаимоотношений, которые требуют дальнейшего изучения.

4. В общем случае можно утверждать, что между старой и новой теория­ми существует много преемственных, связей, но мы не можем заранее уста­новить рамки преемственности и то, в чем эта связь должна выражаться.

5. Сама проблема преемственности научного знания, будучи поставленной в утрированном виде, не является релевантной науке, т.к. наука больше заботится о новациях, чем о сохранении старого.

4.5. Проблема рациональности научного познания

Сама постановка этого вопроса звучит как парадокс. Ведь научное по­знание, как это обычно считается, является образцом рационального мышления. Тем не менее, с включением научного познания в многоплано­вые социально-исторические реалии было обнаружено, что научное позна­ние гораздо сложнее, чем это предполагалось с точки зрения каких-либо однозначных стандартов научного продвижения. Основной парадокс этой темы состоит в том, что:

1. научная деятельность явно представляется рациональной; это настоль­ко очевидно, что признание её иррациональной было бы контринтуитивным и даже абсурдным;

2. поиск удовлетворительных средств для осмысления и выражения рационального характера науки пока не привёл к решению, удовлет­воряющему всех.

Основная задача исследований, посвящённых этой проблеме, может быть обрисована как задача осмысления понятия рациональности во­обще и исследования того, в какой мере наука может быть понята как укладывающаяся в рационалистическую перспективу.

288

Проблема рациональности научного познания — это сейчас одна из наиболее актуальных проблем. При обсуждении этого вопроса мы вхо­дим в лабораторию современных науковедческих изысканий.

Становление проблемы рациональности в философии науки. «Большая четвёрка»

В 60-70-е гг. XX в., з период крушения неопозитивистской програм­мы, эпицентр обсуждения проблемы рациональности был обозначен дис­куссиями между представителями «большой четвёрки», которую состав­ляли Т. Кун — К. Поппер — Й. Лакатос — П. Фейерабенд. В позднейшее время эта тема развивалась во многом на пересечении тех сюжетных линий, которые были заданы указанными авторами.

Какие ориентиры наметила «большая четвёрка»?

Томас Кун. Под влиянием Т. Куна у исследователей науки сформировал­ся устойчивый интерес к тому, как действительно ведут себя учёные, а не как должны были бы себя вести с точки зрения навязываемых им норм. Изучение научного сообщества — вот плодотворный проект, выдвинутый Т. Куном. Разработки Т.Куна стимулировали реформирование и значитель­ное развитие в последние десятилетия социологии науки как самостоятельно­го направления (§ 7.1). В более широкой перспективе социологический пово­рот связан со становлением дескриптивного подхода в теории науки — анализ научного познания сосредоточивается не на разработке норм научной деятельности, а на описании действительного поведения сообщества и вы­явлении тех ориентиров, на которые оно равняется в ходе научного познания.

Но наблюдение поведения учёных поднимает тему разногласий. Действи­тельно, если наука является рациональной деятельностью, то необходимо понять, на каких основаниях в ней периодически возникают разногласия и как они преодолеваются. Иными словами, это вопрос о конкретных механизмах как возникновения разногласий, так и достижения консен­суса в сообществе учёных. Надо признать, что здесь Т. Кун оставил нам больше проблем, чем. приемлемых решений. Именно он акцентировал и обострил проблему несоизмеримости научных парадигм и затруд­нённой коммуникации групп учёных в период научной революции. Тем не менее, он же задал и некоторое направление в анализе данного затруд­нения. Заслугой Т. Куна является то, что он указал на важность понятия ценности для исследований динамики науки. Т. Кун настаивает на том, что регулятивами научной деятельности, определяющими выбор среди конкурирующих теорий, являются не правила или критерии, а именно ценности. Примеры когнитивных ценностей — точность, непротиворе­чивость, область применения, простота. Деятельность учёных не является произвольной; но, регулируя в целом познавательные стратегии сооб-

10 - 1410 Ушаков 289

щества, ценности оставляют достаточный простор для вариаций: учё­ные, разделяя один и тот же набор когнитивных ценностей, могут значи­тельно расходиться в интерпретации этих ценностей и их применении к конкретным ситуациям. Кроме того, исторически изменяется как спо­соб реализации этих ценностей, так и их вес в общей ценностной струк­туре. Тем не менее, несмотря на то, что ценности являются гибкой и вари­абельной системой управления, они существенно регулируют деятельность научного сообщества, накладывая весомые ограничения на принятие решений и задавая определённые эвристические указатели.

Таким образом, Т. Кун отвергает как сведение научной рациональнос­ти к сумме однозначных правил, так и другую крайность — признание иррационалистического характера науки, Предлагаемый им подход осно­вывается на идее мягкой регуляции научной деятельности.

Карл Поппер. Как известно, К. Поппер был давним оппонентом неопози­тивистов (работа «Логика научного исследования», в которой были изложе­ны его основные идеи, была опубликована ещё в 1935 г.). К сожалению, мно­гими критиками в его концепции науки было недопонято как раз главное положение, радикально отделяющее позицию К. Поппера от неопозитивист­ской платформы, — это решительное утверждение приоритета динамики над статикой. По мнению К. Поппера наука — это вообще не что иное, как «непрерывная революция», и тот, кто это не признает, не понимает самой сущности научного познания. Именно К. Поппер ввёл в оборот сам термин «рост научного знания». Наука остаётся наукой до той поры, пока она про­должает расти, двигаться вперёд. Рост научного знания сущностей для науки, и её устойчивость подобна устойчивости движущегося велосипеда. «Я утверждаю, что непрерывный рост является существенным для рацио­нального и эмпирического характера научного знания, и если наука перестаёт расти, она теряет этот характер»,— заявляет К. Поппер¹.

Однако в дискуссиях 1960-х гг. он оказался все-таки представителем старой парадигмы в философии науки; его взгляды, которые в неопозити­вистский период выглядели бунтарскими, теперь приобрели изрядный налёт консерватизма. Дело в том, что К. Поппер продолжал в целом нормативистский подход: он настаивал на том, что динамика научного по­знания не произвольна, а нормативно детерминирована, а также что она имеет направленный характер и, конечно, рациональное содержание. Утверждая традиционный универсалистский рационализм и почти игно­рируя исторические реалии научного познания, К. Поппер оказался несколько в стороне от общего «куновского» дескриптивно-социологи-

¹ Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 325.

290

ческого поворота. Тем не менее, высокий заряд попперовского рациона­лизма оказал воздействие на постпозитивистские дискуссии, и опреде­лённое его влияние продолжается и сейчас.

В попперовской концепции рациональности главная идея, являющаяся концентратом всего попперовского подхода, — это идея критицизма. Сущностное качество рационального мышления — его критичность. Это означает, что рациональность научного познания мы должны видеть не в теоретических достижениях, а в общем критическом настрое самого науч­ного сообщества. Не утверждение своей позиции (и тем самым себя самого) в науке является смыслом деятельности учёного, а предельный критицизм и к себе, и к своим коллегам. Научно приемлемым оказывается лишь то, что в итоге смогло выдержать строгий экзамен разнообразных перекрёстных проверок. Поэтому критическая установка_:— это исходное интеллектуаль­ное «поле», порождающее саму возможность научного познания. Субъектом критической установки может (по определению) служить только сообщество в целом. Таким образом, научное знание принципиально интерсубъек­тивно, оно рождается в сложной и разветвлённой «сети» взаимных прове­рок и корректировок. Важно, что тезис «рационализм есть критицизм» вёл к расширению понятия рациональности, к признанию критико-рационалистической составляющей и в других областях человеческой деятельности — политике, юриспруденции, морали и др. Вторая важная идея, интенсивно развиваемая К. Поппером, — идея направленности научного познания. Наука, по К. Попперу, — это не про­сто динамика теорий, а динамика направленная, поступательная; К. Поппер пытается выразить её в терминах роста правдоподобности теорий. Идея направленности приводит нас к понятию прогресса, занимающему важное место в дискуссиях последнего времени.

Имре Лакатос. Подход Лакатоса представляет собой некоторую попытку синтеза позиций Т. Куна и К. Поппера. У И. Лакатоса мы ви­дим попперовскую идею приоритета динамики. Картина науки, нари­сованная им, — это картина развивающихся теоретических структур. Дать оценку научно-исследовательской программе мы можем только на основе её динамических характеристик: наблюдая соотношение её теоретического и эмпирического роста, мы оцениваем её как прогрес­сивную или вырождающуюся. Таким образом, И. Лакатос признает идею прогресса науки и ищет средства его измерения. Учение о науч­но-исследовательских программах является своеобразным ответом Т. Куну. Ведь концепция Т. Куна оставляет пространство для произво­ла в отношении оценки и выбора альтернативных парадигм. И. Лакатос же, признавая куновский тезис о затруднённом взаимопонимании сто-

291

ройников различных парадигм, утверждает, что, тем не менее, существует объективный критерий оценки конкурирующих теорий. Таким критерием является способность программ решать проблемы и эффективно управлять эмпирическим материалом. Если одна из программ обгоняет другую, то для наблюдателя это объективность, а не результат его субъективных пристрастий.

Кстати, важно заметить, что И. Лакатос — дескриптивист, как и Т. Кун. Хотя это многократно недопонималось: его обвиняли в том, что его мето­дология не даёт учёному возможности приложить её к своей практике. Но Лакатос и не предлагал такой методологии; он не говорил, о том, как долж­но поступать учёному, а лишь разрабатывал средство для рациональной оценки уже сложившихся исследовательских течений.

Для аналитиков-науковедов работы И. Лакатоса определили сущест­венные моменты рационалистических стратегий последующего перио­да. Прежде всего, принципиальной является сама идея рациональной реконструкции. Если история науки представляет нам факты, которые, как кажется, имеют совершенно иррационалистический характер, то задача рационалиста — пересказать ту же самую историю в рациона­листической версии. С И. Лакатоса берет своё начало тенденция вытес­нять иррационалистические толкования, оставляя им как можно меньше свободного места. Рациональная реконструкция — это предлагаемая историком науки возможная модель, укладывающая неудобные исторические факты в рационалистические рамки. Метод Лакатоса — это метод рациональных реконструкций. И. Лакатос подчёркивает, что исто­риографическая реконструкция всегда отличается от реальной истории, исторические факты всегда сложнее, чем это представлено в каких-либо интерпретациях. Историки науки, как рационалисты, так и иррационалисты, всегда извлекают из исторического материала лишь определённые фак­ты, которые им позволяют увидеть и выявить их собственные исходные установки. Поэтому полное воспроизведение реальной истории — недо­стижимый идеал; некоторое несовпадение реконструкции научного по­знания и каких-то исторических реалий останется всегда. Однако задача историка-рационалиста — продолжать корректировать и совершенство­вать свои модели, искать наилучшие реконструкции.

Концепция Лакатоса подчёркивает принципиально политеоретиче­ский характер научного познания. Научное сообщество ищет не абсолют­но правильную теорию, а работает в режиме сравнения, выбирая оптималь­ную, из спектра имеющихся. Ещё одна важная черта подхода И. Лакатоса, которую мы встретим в последующем периоде, — это стремление обойтись без использования истинностных параметров для оценки теорий. Вместо этого у И. Лакатоса, как известно, анализируется способность теории ре­шать научные проблемы.

292

Пауль Фейерабенд. В дискуссиях «большой четвёрки» П. Фейерабенд, помимо пресловутого тезиса несоизмеримости, существенно акцентировал следующие два момента. Прежде всего, это радикальный антинормативизм. Позицию П. Фейерабенда называют даже методологическим анархизмом; она ярко изложена в его знаменитой работе «Против метода» (1975). Дей­ствительно, никто, пожалуй, не заходил дальше П. Фейерабенда в отрицании любых канонов и регулятивов научной деятельности. Его позицию можно выразить в следующем тезисе: «нет такой нормы, которая не была бы опро­вергнута». Он показывает, что реальная практика науки демонстрирует мно­гочисленные случаи нарушения практически всех норм научного познания. Более того, многие продуктивные учёные, добивавшиеся значительных дос­тижений, как раз систематически отвергали общепринятые нормы. Вероят­но, следовало бы считать, что учёные в своём творчестве придерживаются но словам Фейерабенда принципа «все дозволено» (everything goes). П. Фейера­бенд решительно выступает против каких-либо попыток навязать научному сообществу концептуальные каноны, ограничить свободу человеческого мышления. Он отвергает идею единства научного метода, стандарты рацио­нальности, любые универсалистские стратегии, нацеленные на то, чтобы оценить и оказать предпочтение каким-то способам мышления.

Второй момент — принципиальный плюрализм теоретического зна­ния. П. Фейерабенд утверждает принцип, «который призывает созда­вать и разрабатывать теории, несовместимые с принятыми точками зрения», даже если те являются общепризнанными¹. П. Фейерабенд защищает методологический плюрализм более решительно, чем Т. Кун. По мнению Т. Куна «размножение» конкурирующих теорий возникает тогда, когда обнаруживается неэффективность господствующей пара­дигмы, по П. Фейерабенду же, наоборот, компрометация парадигмы возможна, только если уже разработаны альтернативы; выдвижение альтернативных теорий — первичный фактор научного познания.

Современные сюжеты проблемы рациональности

Итак, усилиями названных и прочих авторов был в основном обрисо­ван круг тем, касающихся проблемы рациональности и получивших раз­витие в-последующие годы:

1 развитие дескриптивного подхода к научному познанию (имеющее явный перевес над нормативными стратегиями) — отказ от универса­листских претензий навязать науке какие-либо стандарты и изучение текущих, конкретно-ситуационных параметров рациональности науч­ной деятельности;

¹Фейерабенд П.К. Ответ на критику // Структура и развитие науки. С. 420.!

293

2. дальнейшее выявление и акцентирование роли историко-социологической плоскости научного познания;

3. изучение внутренних механизмов возникновения разногласий и дости­жения консенсуса в научном сообществе;

4. тема соотношения ценностей, норм, целей и других регулятивов науч­ной деятельности, а также анализ их исторических вариаций;

5. тема направленности, или прогресса, научного продвижения;

6. изучение критико-аргументационных процедур, реально применяю­щихся в науке, и изучение рациональности других форм человеческой деятельности;

7. проблема использования истинностных параметров в анализе науки;

8. программа рациональных реконструкций — разработка и корректи­ровка рациональных моделей науки;

9) тема принципиального плюрализма научного познания. Постараемся обрисовать некоторые результаты изысканий из этой панорамы.

Рациональность оперативного уровня. Байесовские модели

Начнём с того, что в научном познании вопрос о рациональности действий учёного касается уже самого непосредственного, оперативно-функционального уровня его деятельности — как бы микроуровня. В своей ежедневной деятельности, в рутинных операциях лабораторно-исследовательского характера учёный выполняет массу малых действий. Из них и состоит работа по установлению фактов.

Об этом уровне не следует забывать. Дискуссии о рациональности преимущественно концентрируются вокруг проблем оценки и сравнения теорий, выбора между развитыми, большими концептуальными структу­рами, но это уже макроуровень. Между тем уровень повседневной дея­тельности, оперативного мышления (хотя и он, конечно, не изолирован от макротеоретических проблем) имеет и собственную значимость. Это непо­средственная «ткань» научного поиска, и здесь практические вопросы рациональности решаются ежедневно. Примерами подобного рода проб­лем могут служить практические вопросы планирования эксперимента, предварительной качественной оценки эмпирических исследований. Затем, важное место здесь занимают задачи по принятию решений в ста­тистических исследованиях, как то установление уровня значимости, принятие решения по поводу проверяемой статистической гипотезы и т.п.

Исследователи, занимающиеся изучением рациональности этого уровня, используют различные модели, реконструирующие индуктивное поведение (см. § 2.8) учёного, стратегии его когнитивного продвижения

294

и процессы принятия решений. Разумно предположить, Что сравнение и рациональный выбор теорий производятся во многом с помощью тех же самых стратегий принятия решений, которые составляют работу учёных на микроуровне. Поэтому аналитики, занимающиеся рационально­стью оперативного уровня, считают её важной для решения проблемы ра­циональности науки вообще.

Большую роль в этих исследованиях играет т.н. байесовский подход. Так, в современной американской философии науки байесианские кон­цепции рациональности весьма влиятельны. Эти концепции отталкивают­ся от теоремы Байеса (Бейеса) из теорий вероятностей. Теорема Байеса лежит в основе распространённого (хотя и не бесспорного) подхода к ре­шению статистических задач и, как считают некоторые исследователи, имеет глубокое философское значение¹.

Действительно, хотя т.н. байесовский подход в статистике сталкива­ется с определёнными трудностями, связанными с его основным допу­щением о том, что существует априорное распределение вероятностей гипотез и оно известно исследователю, в целом этот подход в некотором приближении моделирует действительное поведение исследователя. Байесианские стратегии — это стратегии обновления вероятности гипо­тез в свете эмпирических данных. Стратегия простого байесианизма состоит в том, что исходному «пучку» гипотез приписываются равные вероятности, их общая сумма равна единице, опровергнутая гипотеза получает вероятность ноль, вероятность выживших гипотез автомати­чески увеличивается, их относительный вес удерживается постоянным. В более сложных моделях предполагаются более сложные расчёты. На­пример, предполагается, что исследователь перед испытаниями отбира­ет гипотезу, которая на основании каких-либо содержательных рассуж­дений априорно более вероятна. Далее производится её эмпирическая проверка. Затем исследователь сопоставляет свои априорные представ­ления с апостериорными, производит оценку того, насколько измени­лось его знание, и на основе этого принимает решение о своих дальней­ших эмпирических испытаниях. Как говорилось в § 2.4, эта общая стратегия реализуется различными способами в современных дизайнах экспериментирования.

Итак, проблема рациональности берет своё начало уже на оператив­ном уровне и «уходит корнями» в весьма тонкие процедуры принятия ре­шений в научной деятельности, включающие оценку вероятностей, риска и т.п. Поэтому вопросы приемлемой реконструкции и анализа рассужде-

¹ Salmon W.C. Carl Gempelon the rationality of science //J. of Phil. New York, 1983. Vol. 80. №10. P. 555-562.

295

ний оперативно-индуктивного уровня, а также изучение связи этого уров­ня с проблемой рациональности вообще, являются перспективным полем дальнейших исследований.

Подходы к общему определению понятия рациональности

Рациональность — оценочное понятие. Мы квалифицируем чьё-либо по­ведение или решение как рациональное или же нерациональное (иррацио­нальное). Вопрос состоит в уточнении критерия нашей оценки — на каком основании мы оцениваем нечто как рациональное? Для этого необходимо прояснить наши интуитивные представления о рациональности вообще. Что­бы раскрыть содержание оценочного контекста, следует установить те поня­тия, которые непосредственно участвуют в наших оценках рациональности. Вкратце остановимся на нескольких базовых понятиях этого контекста.

Разумность. В самом общем смысле рациональность обычно связы­вается с разумностью; поступать рационально — поступать разумно. В подобном ракурсе рациональное означает соизмеримое с человеком. Ведь еще никто не отменял тезиса «человек есть существо разумное» (homo est animal rationale). Действительно, разум — универсальное отличительное свойство человека. Именно это интуитивное понимание того, что челове­ческий ум представляет собой нечто уникальное, и служит своеобразным мерилом, критерием оценки тех или иных сущностей как рациональных. Можно прилагать предикат «рациональное» к различного рода сущностям. Так, какие-либо деятельность (институция, принцип, структура) могут быть расценены как рациональные. Это означает, что они в самом широком смысле соизмеримы с человеческим пониманием. Когда мы говорим «рацио­нальная структура мироздания», то соизмеряем её именно с человеческой способностью понимания (intelligere). Однако такой подход, допуская возможность расходящих конкретизирующих трактовок, в применении к проблемам философии оказывается слишком общим; кроме того, он должен выдерживать натиск тех, кто настаивает на культурно-историче­ской изменчивости понятия разумности.

Логичность. Это тоже традиционный, классический критерий. В общем случае рационально то, что подчиняется универсальным нормам логи­ки. Скажем, мы можем считать рассуждение рациональным, если оно соответствует логическим канонам, или даже можем потребовать, что­бы теоретическая система считалась рациональной лишь в той мере, в какой она формализуема в рамках некоторого точно заданного логи­ческого исчисления. Сейчас общепринятым является осознание недо­статочности критерия логичности, отождествление рациональности с логичностью является слишком зауженным. Признано, что рацио­нальность — более широкое понятие (так что, соответственно, и логи-

296

ческая наука сейчас идёт по пути расширения своей области занятий); рациональность присуща не только научному познанию, существуют другие формы рациональной деятельности (политика, право и др.); в самой науке реализация рациональных решений происходит доста­точно сложным образом, рациональный характер научного познания не сводится к применению каких-то однозначных логических процедур, а осу­ществляется в весьма сложных процессах, нередко растянутых во времени.

Критичность. В этом ракурсе рациональность отождествляется с общим критическим настроем сообщества, с процедурами строгих и перекрёстных проверок, с готовностью отбросить любые конструкции, обнаружившие свою неудовлетворительность. Такой подход погружает понятие рацио­нальности в существенно прагматический контекст. Само понятие крити­ческой установки связано в большей мере с поведением сообщества, чем с возможностью уточнить критерии рациональности с помощью каких-либо логических нормативов. Достоинством этого подхода является воз­можность распространить понятие рациональности и на другие области человеческой деятельности (всюду, где только возможен собственный критико-аргументационный базис). Недостаток же в том, что он оставля­ет слишком широкий простор для дальнейших конкретизации непосред­ственных критериев рациональности в науке.

Согласованность. Данное понятие лежит в основе подхода, пытающе­гося оценить рациональность некоторой деятельности через взаимоотно­шения её внутренних составляющих. В различных вариантах это выглядит как проблема соответствия друг другу: целей деятельности, используемых ею методов, регулирующих её норм и правил, придающих ей смысл ценно­стей, достигаемых ею результатов. Так, часто используют анализ типа «цель—средство» или щель—результат»; при этом проблема рациональности сводится к понятию эффективности (подобный подход называют также инструментальным). К плюсам этого подхода относится то, что он во многом соответствует интуитивному представлению о действительно рацио­нальной деятельности и, кроме того, позволяет изучать рациональность весь­ма различных структур действий. Корректная экспликация подхода «цель — средство» дана Р. Фоли в «Эпистемической рациональности», (1988).

Однако анализ в терминах согласованности целей, средств и т.п. тоже не является вполне удовлетворительным, встречает возражения. Так, попытка оправдания процедур и норм научной деятельности по­средством достижения ею каких-то целей или соотнесения с какими-то ценностями ставит перед нами новые вопросы. Как в действительности следует определить для той или иной деятельности меру согласованно­сти её норм с целями и ценностями? Достаточно ли согласование целей и средств для оценки рациональности действия? Критики подхода

297

«цель—средство» неоднократно отмечали, что согласованность целей и средств не есть самооправдывающееся качество (Г. Сигел, К. Хюбнер и др.). Ведь мы в общем случае не учреждаем цели лишь на том основа­нии, что они достижимы, т.к. даже если наши действия адекватны для достижения целей, это ещё не означает, что данных целей вообще стоит достигать¹. Наоборот, сами цели могут быть оценены относительно их рациональности.

Итак, подход с точки зрения, внутренней согласованности требует дальнейших разработок.

Прогресс. Попытка раскрыть специфику рациональности науки через понятие прогресса исходит из признания того, что научное познание ‒ это прогрессирующая деятельность. Продвижение науки имеет явно направ­ленный характер. Но как следует уточнить и оценить само это направление? Вероятно, наиболее интуитивно приемлемым ответом было бы «направле­ние к истине». Однако проблема истины, как уже говорилось в § 0.6, встречает значительные трудности, далеко не все исследователи склонны им оперировать. Поэтому оценка прогресса в терминах, не прибегающих к истинностным параметрам, могла бы здесь оказаться более приемлемой.

Из конкретных версий такого подхода, получивших широкую известность, следует назвать прежде всего концепцию Ларри Лаудана в «Прогрессе и его проблемах», (1977). Лаудан сознательно пытается отбросить традиционные подходы к рациональности науки, связанные с истинностными оценками. Сего точки зрения наука — это проблемо-решающая деятельность. Прогресс науки связан с её способностью решать концептуальные и эмпирические проб­лемы. Поэтому проблемы становятся и средством измерения научной рацио­нальности, и структурообразующими центрами научного познания, вокруг которых концентрируются эмпирические и теоретические разработки конку­рирующих исследовательских традиций (§ 3.5).

Несмотря на привлекательность подобного проекта, критиками выска­зано множество замечаний. Наиболее существенным возражением явля­ется то, что понятие истины все равно неявно входит в само обсуждение проблем, ведь необходимо уметь отделить действительную проблему от псевдопроблемы, правильное решение от неверного. Кроме того, измере­ние прогресса в терминах решения проблем сталкивается со сложностями, ведь, например, явно прогрессивная тенденция может испытывать значи­тельные трудности в своём продвижении, а более осторожная — избегать их и тем самым обеспечивать себе респектабельный имидж. Итак, поня-

¹ Siegel H. What Is the Question Concerning the Rationality of Science? // Philosophy of Science. 1985. Vol. 52. № 4. P. 517—537. Хюбнер К. Критика научного разума. М., 1994. С. 294-298.

298

тие прогрессивности, конечно, отражает важнейшие черты научной дея­тельности, но отталкивающиеся от него подходы не могут предложить исчерпывающее решение проблемы рациональности науки. Кроме того, сама тема прогресса науки сложна и требует более подробного анализа (см. также обсуждение концепции Ф. Китчера в § 4.6).

Истинность. С использованием истинностных оценок мы получаем возможность определить цель науки как получение истинного знания, про­гресс науки как продвижение к истине, а рациональность — как комплекс условий и предпосылок, необходимых для достижения истинного знания. Таким образом, выход к категориям истинности выглядит как самый пря­мой путь характеризации и понятия рациональности и научного познания во­обще. Поэтому находятся исследователи, которых не останавливают обще­известные трудности, связанные с понятием «истина» и его аналогами. Общую философскую поддержку подобным проектам обеспечивает то, что классический истинностный подход был в своих логических аспектах су­щественно уточнён и обновлён известными работами А. Тарского. Опреде­лённые надежды даёт здесь концепция Д. Дэвидсона. Дэвидсон утверждает, что вообще не надо «бояться» понятия истины. Уже то, что мы можем пони­мать друг друга в процессе общения, т.е. сам факт нашей успешной комму­никации, доказывает существование общей для нас и в значительной мере истинной картины мира!¹ Среди аналитиков, сознательно использующих (в противовес Л. Лаудану) истинностные категории (особенно понятие правдоподобности), следует назвать также У. Ньютона-Смита, чья кон­цепция вызвала широкий интерес и обсуждение которой последует чуть позже. Сказанное означает, что рассмотрение рациональности в рамках ис­тинностной перспективы ещё не исчерпало своих возможностей.

Значение социального контекста. Важно отметить, что в изучении проблемы рациональности должна быть учтена роль социального кон­текста, значимости социокультурной составляющей в научном позна­нии (и вообще в любой деятельности, оцениваемой как рациональная). Ведь и общие представления о рациональности, и те или иные работаю­щие критерии рациональности не являются неизменными, а во многом зависят от социокультурного окружения. Наука должна рассматривать­ся и как социально-исторический феномен. Этот подход существенно расширяет и модифицирует возможности анализа рациональности науки. Сейчас работы в подобном направлении ведутся весьма активно. Но здесь тоже существует определённая, и притом весьма заметная, опас­ность: само понятие рациональности размывается и релятивизируется

¹ Дэвидсон Д. Метод истины в метафизике // Аналитическая философия: Становление и развитие. М., 1998. С. 343-359.

299

при утрировании его культурно-исторической зависимости и изменчивости. Мы будем подробнее обсуждать социокультурные аспекты науки в главе 9. Мы метили общие ориентиры того понятийного контекста, в котором разворачиваются поиски и обсуждения проблемы рациональности. Как мы видим, поле для будущих исследований остаётся открытым.

Принципы оценки и сравнения научных теорий

На основании каких критериев научное сообщество производит оцен­ку и сравнение научных теорий? Может быть выявлен ряд принципов, помогающих научному сообществу принять решение по поводу той или иной теоретической системы. Воздействие их на процессы принятия ре­шения является достаточно мягким, а не детерминированным с точно­стью до алгоритмизированного предписания. Напомним, что согласно Куну данные принципы оставляют пространство для вариаций, т.к. учёные сами расходятся между собой в конкретной трактовке того или иного принципа, и в различных ситуациях этим принципам может придаваться раз­личный удельный вес. В научной деятельности эти регулятивы, как правило, используются совокупно. Несмотря на их выраженную гибкость и вариа­бельность, следует ясно представлять себе, что эти принципы, будучи дополняемыми разного рода содержательными соображениями, наклады­вают достаточно существенные ограничения на выбор возможной теории.

Эти принципы воплощают определённые ценностные представления учёных о том, каковы должны быть характеристики приемлемой научной теории. Обсуждению методологических принципов посвящена обширная литература'. Назовём ряд наиболее широко используемых принципов оценки и сравнения научных теорий. У разных авторов они выглядят по-разному. Мы представим следующую совокупность основных прин­ципов:

1. эмпирическая подтверждаемостъ — принцип, требующий того, чтобы эмпирические утверждения, выводимые из теории, удовлетво­рительно согласовывались с данными наблюдений и экспериментов;

2. межтеоретическая согласованность — совместимость утверждений теории с другими общепринятыми научными теориями и с базисными метафизическими идеями;

¹ Мамчур Е.А., Илларионов С.В. Регулятивные принципы построения теории // Синтез современного научного знания. М., 1973; Кузнецов И.В. Избранные труды по методологии физики. M.: Наука, 1975; Мамчур Е.А. Проблема выбора теории. К анализу переходных ситуаций в развитии физического знания. М., 1975; Методологические принципы физики. М., 1975; Овчинников Н.Ф. Методологические принципы в истории научной мысли. М., 1977; Визгин В.П. Методологические принципы и научно-исследовательские программы // Методологические проблемы историко-научных исследований. М., 1982; и др. работы.

300

3. эвристичность — принцип, которому теория должна открывать новые перспективы исследований, основываться на плодотворных идеях;

4. когерентность — внутренняя логическая и содержательная связ­ность;

5. простота — принцип, который интуитивно весьма привлекателен и яв­ляется одним из самых влиятельных в реальных процессах принятия ре­шений, однако вызывающий трудности при попытке его уточнить.

Но перечень регулятивных идей этим не исчерпывается. Существуют и другие принципы и соображения, оказывающие влияние на оценку и выбор теории. Важное место занимают эстетические воззрения и пред­почтения. Хотя рассмотрение эстетических качеств, как кажется, уводит нас далеко в сторону от сугубо рациональной оценки теорий, на самом деле в работе учёного особое чувство «красоты» теории имеет огромное значение (см. § 9.3). Так, широко известны взгляды А. Эйнштейна по по­воду принципов оценки теорий: он говорит о критерии «внешнего оправда­ния» (требующем непротиворечия теории и фактов) и о критерии «внут­реннего совершенства» (естественности, изящества, простоты) теории.

Существует и такой принцип, который можно условно назвать принци­пом консерватизма, охарактеризованный У. Куайном как требование пред­почитать минимум ревизии старой теории. «Полезность принципа для креа­тивного воображения немного парадоксальна: консерватизм выражает нашу лень, но он же и стратегия открытий. И именно он остаётся действующим, когда иссякает воображение»,¹ — пишет Куайн.

Используются и более специальные принципы, отражающие содержа­тельные моменты той или иной научной области. Например, в физике это описанный выше (§ 4.4) принцип соответствия, принцип инвариантно­сти, требующий, чтобы физическая теория строилась на отношениях, ин­вариантных относительно некоторой структуры (группы) преобразова­ний², и другие ориентиры.

Но проблема заключается не в том, что учёный должен знать пол­ный список подобных критериев для вынесения суждения по поводу той или иной теории (и этим была бы решена проблема принятия), а в том, как именно применяются критерии, что они реально означают для членов научного сообщества. Следует понимать, что выдвижение какого-либо списка критериев не представляет собой разрешения проблемы рацио­нальности. Между нормативами, извне навязанными работающим учё-

¹ Куайн называет также среди принципов, которые руководят учёным, принципы просто­ты и достаточного основания. Quine W. van О. Word and Object. P. 19-21.

² Систематическое развитие теоретико-группового подхода к физическим теориям, см.: Визгин В.П. Эрлангенская программа и физика. М., 1975.

301

ным, и их действительной практикой обнаруживается некоторый раз­рыв. Он связан с тем, что любой список подобного рода принципов и критериев лишь описывает с некоторой степенью приближения то, что делают учёные, но оставляет значительное пространство для даль­нейших усилий понять, как реально действует научная рациональность. Верные соображения высказывает здесь Р. Миллер. Он отмечает, что любые списки критериев, вообще говоря, все похожи друг на друга и все правильны. Они могут рассматриваться как полезное предупреж­дение против односторонних формалистических подходов (которые, например, стремятся обесценить когнитивные ценности глубины и пло­дотворности выдвигаемой теории за счёт ценности хорошей согласо­ванности с эмпирическими данными). Однако эти списки разочаровы­вают. Они не отражают реальной работы учёных по учёту всех деталей конкретного выбора, который часто сопровождается проигрышем в одном измерении и выигрышем в другом. Но ведь как раз такие ситуации и обнаруживают сложность решения научных задач. Миллер указывает, что действительная работа учёных по оценке конкурирую­щих теорий тесно связана с самим сбором и накоплением данных, с гипотезопорождающей деятельностью, вплетена в актуальный процесс развёртывания исследований. Соображения учёных специфичны относи­тельно их предмета и расцениваются как валидные только апостериорно. Поэтому не может быть какой-либо предметно-нейтральной (topic-neutral) концепции о подтверждении и обосновании научных теорий, инвариантной для различных областей и различных стадий науки¹.

Таким образом, когда мы говорим о рациональном характере актов принятия решения, мы должны с известной осторожностью пользовать­ся, тем тезисом, что научное сообщество принимает решения на основе ряда рациональных принципов. Мы должны помнить о том, что это, (в общем, верное) утверждение не освобождает нас от необходимости дальнейшего более детального изучения того, как происходит динамика научной работы, и научных решений. Оценка и сравнение научных тео­рий основаны на всестороннем учёте факторов. Это выражается в том, что действие в научной, практике указанных принципов оценки мы мо­жем обнаружить только в их совокупности, когда они оказываются, как бы дополняющими и уравновешивающими друг друга, причём мы зара­нее не можем предвидеть, в какой ситуации какому принципу будет от­дано предпочтение и на каких именно основаниях. Оценка и сравнение научных теорий оказываются сложными, многосторонними процесса-

' Miller R. W. Fact and Method. Explanation, confirmation and reality in the natural and social sciences. Princeton, 1987. P. 197-200.

302

ми. Базой для принятия решения выступает обрисованная вкратце сово­купность общих и специальных принципов. Можно ли, т.д., считать при­нятие научным сообществом решения по поводу той или иной теории рациональным? Безусловно. Но здесь необходимо исходить из расши­ренного понимания рациональности, не сводящейся к выполнению алго­ритмизированных процедур. Для принятия интерсубъективных решений в науке характерны взвешенность, детальное изучение существа дела, кри­тичность, аргументированность, коллективное согласие в принципе всего со­общества (а не учреждение теории властью какого-либо монополиста).

Все вместе обеспечивает реализацию в научном продвижении таких требований, внутренне присущих рациональности, как (рассмотренные выше) разумность, логичность, критичность, согласованность целей и средств и др.

Далее вкратце разберём несколько концепций последнего периода, вносящих свой вклад в прояснение проблемы рациональности науки и предлагающих различные рациональные модели научного продвижения.

У. Ньютон-Смит: возможности рациональных моделей

Возможно ли согласовать между собой долженствования, исходящие из требований рациональности научного познания, и реальную историю науки? Ведь история науки демонстрирует такие отклоняющиеся от ожи­даемой рациональности явления, как, например, научные бумы и сверх­оптимизм по поводу различных концепций, а после столь же быструю утрату интереса к ним, периоды долгих безрезультатных разногласий и споров, запоздалые признания, важных открытий, упорство в поддержке явно регрессирующих теорий и т.п. Можем ли мы убедительно показать, что в итоге рациональность в науке все же берет своё? Иными словами, речь идёт о возможностях и границах рациональной реконструкции дина­мики научного познания.

В связи с этой проблемой широкий интерес вызвала концепция Уилья­ма Ньютона-Смита, данная в «Рациональности науки» (1981)¹, открыв­шая новые горизонты рационалистического видения научного познания.

Его идеи можно изложить следующим образом. Своей задачей У. Нью­тон-Смит ставит изучение возможностей самого рационалистического подхода к науке. Исследование того, в какой мере наука укладывается в рационалистическую перспективу, означает сложное задание, состоя­щее из двух взаимосвязанных компонентов, найти средства, адекватно отражающие рациональнбсть науки, с помощью этих средств интерпре-

¹ Newton-Smit W.H. The Rationality of Science. London, 1981; Ньютон-Смит У. В. Рацио­нальность науки // Современная философия науки. М., 1988. С. 246-295.

303

тировать научную деятельность как рациональную. Если итог окажется неудачным (т.е. будет обнаружено серьёзное расхождение модели и ре­альной истории науки), то откроется следующая дилемма: либо считать, что иррациональна сама наука, либо признать, что неадекватной ока­залась наша модель (и разрабатывать новую). Таким образом, метод раци­ональных реконструкций, восходящий к проекту Л. Лакатоса, предполагает продвигающиеся науковедческие исследования по типу корректирующегося моделирования, результаты которого проверяются на материале реальной научной истории.

Далее, что вообще должна представлять собой рациональная модель? Она включает две составляющие — цель науки; принципы сравнения тео­рий, управляющие сценкой теорий на базе доказательных свидетельств. У. Ньютон-Смит подробно разбирает задачи, стоящие перед всяким защитником рациональной модели. Одной из важнейших является необхо­димость продемонстрировать, что при соблюдении принципов, предпола­гаемых моделью, теоретическое продвижение необходимо становится прогрессирующим. Иными словами, прогресс оказывается обеспеченным самой методологией научной деятельности; всевозможные же социоло­гические и психологические факторы играют здесь лишь вспомогатель­ную роль.

Строя собственную модель, У. Ньютон-Смит утверждает, что цель науки соотнесена с достижением истины и реализуется в возрастании правдоподобности научных теорий. Даже если признать, что удовлетво­рительный анализ правдоподобности ещё не проведён, это понятие все равно имеет своё законное место в науке. Далее следует принять за исход­ное положение, что наука прогрессирует. Но тогда мы не можем считать, что научная деятельность использует какие-то произвольные средства. «Если вы хотите достичь прогресса в науке, то вы не можете действовать произвольно»¹. Для достижения прогресса необходимы определённые упо­рядочения деятельности. У. Ньютон-Смит описывает ряд регулятивных принципов (похожих на приведённый выше перечень), утверждая, что они, несмотря на свою общность, весьма действенны, т.к. они определяют теку­щие параметры научных дискуссий.

Важно то, что сами эти принципы не статичны, а развиваются вместе с научным познанием. Таким же динамичным должно быть и само моде­лирование научного познания. Мы должны стремиться не к единственной правильной модели рациональности, а к некоторой последовательности моделей, каждая из которых реализует принципы сравнения, актуальные для определённого промежутка времени. Таким образом, подход. Ньюто-

Ньютон-Смит В. Рациональность науки // Современная философия науки. С. 292.

304

на-Смита, называемый им умеренным рационализмом, предлагает динамическую концепцию рациональности научного познания.

Итак, продвижение по пути рациональных реконструкций должно бази­роваться на обоснованных (т.е. рациональных же) установках и стремиться к последовательному совершенствованию создаваемых моделей науки.

Л. Лаудан: сетевая модель научной рациональности

Новые рубежи в понимании того, как функционирует наука, были достиг­нуты в связи с подходом Ларри Лаудана в «Наука и ценности» (1984)¹. Л. Лаудан предлагает следующую точку зрения на коммуникативно-аргументационные процессы в научном сообществе. Он обращает внимание на то, что в результате выступлений Т. Куна и П. Фейерабенда были акцентированы и даже преувеличены явления разногласий среди учёных, и несколько в тени остались моменты противоположного плана — дости­жение (в конечном итоге) согласия учёных по поводу обсуждаемых тео­рий. На самом деле для научного познания характерно что-то вроде пери­одических колебаний: периоды разногласий рано или поздно сменяются восстановлением согласия учёных. Причём восстановление единства ос­новано именно на рациональной оценке учёными имеющихся альтерна­тив. Это означает, что адекватная модель рациональности должна предло­жить более сбалансированный подход к проблеме.

Под влиянием концепции Т. Куна о ценностном регулировании науч­ной деятельности среди теоретиков науки сложилась определённая систе­ма представлений о механизмах диссенсуса — консенсуса, которую Л. Лау­дан называет иерархической моделью научных дебатов. Она исходит из признания недоопределённости научной деятельности имеющимися нор­мами и правилами. Согласно данной модели существуют три уровня научных дискуссий. На первом уровне обсуждаются факты, непосред­ственно относящиеся к сути той или иной научной проблемы. (Например, анализируется, насколько обоснованы те или иные эмпирические утверж­дения.) Однако стойкие разногласия по поводу фактов указывают на то, что, как кажется, учёные вышли на следующий уровень дискуссии, когда они расходятся во взглядах на сами правила и методы научной деятель­ности. Здесь учёные обсуждают уже непосредственно методологические ориентиры — стандарты обоснования, проверки и т.п. Уладить возник­ший диссенсус учёным помогает обращение к базисным когнитивным ценностям, определяющим сам смысл научного продвижения. Но суще­ствует возможность ещё более серьёзных разногласий — это разногласия

¹ Laudan L. Science and Values. Berkeley; Lo$ Angeles; London, 1984; Лаудан Л. Наука и ценности // Современная философия науки. С. 295-342.

305

на самом верхнем, ценностном (или аксиологическом) уровне. В этом случае учёные дискутируют по поводу самих целей науки. Разно­гласия, достигшие этого уровня, оказываются самыми непримиримыми: либо учёные должны соглашаться между собой относительно ценностно­го фундамента науки, либо следует считать, что эти разногласия вообще рационально неразрешимы. Иерархическую модель можно проиллюстри­ровать следующей простой схемой (слегка модифицированной относи­тельно исходной схемы Л. Лаудана):

Уровни разногласия Уровни решения

Фактуальный Решается на методологическом уровне

Методологический Решается на аксиологическом уровне

Аксиологический Решение отсутствует

Разумеется, расхождения относительно понимания целей и ценностей науки наблюдаются в научном сообществе весьма нередко; тем более что общий аксиологический базис науки со временем меняется. Однако это не означает, что наука, поэтому, должна распасться на группы непримири­мых спорщиков, между которыми вообще невозможна рациональная ком­муникация.

Иерархическая модель показывает, как действительно разрешаются мно­гие разногласия в науке. Однако она срабатывает далеко не всегда. В реалиях научного познания, как полагает Л. Лаудан, между описанными уровнями происходит и более сложное взаимодействие. Например, необязательно дли­тельное разногласие в фактуальных и методологических вопросах имеет причиной разногласие именно в целях и, наоборот, согласие на высшем уровне совсем не означает достижения согласия по поводу методов или фактов. Л. Лаудан предлагает заменить исходную структуру т.н. сетевой (reticulational) моделью, согласно которой все три уровня взаимно обосновы­вают друг друга, служат инструментом перекрёстной оценки и критики.

Помимо прочего, это означает, что обсуждение целей тоже может (и должно) происходить рациональным образом. Среди принципов рацио­нальной критики целей Л. Лаудан называет такие, как проверка цели на предмет ее реализуемости, на согласованность между декларируемыми и действительно преследуемыми целями.

Таким образом, сетевая модель требует достаточно широкого согласо­вания ориентиров научной деятельности — целей, убеждений, методов, ценностей. В критико-аргументационных процессах научного познания переплетаются аксиология, методология и эмпирический базис, при этом не существует какого-то привилегированного, решающего уровня обсуж­дения, не существует какой-то единственной цели исследования. Сетевая.

306

модель показывает, что рациональность науки следует понимать в расши­ренном смысле. Обсуждение научных проблем и принятие решений осу­ществляются по всей разветвлённой сети содержательных компонентов и составляющих научной деятельности, по множеству взаимосвязанных каналов критики и аргументации. Таким образом, ясно, что в науке нет принципиально не подлежащих обсуждению предпосылок, поэтому рацио­нальное разрешение разногласий и рациональное достижение консенсуса действительно происходят, хотя это и достаточно сложный, однозначно недетерминированный и порой даже болезненный процесс. Разрешение проблем происходит путём последовательного расширения согласия, т.к., никогда не бывает абсолютного расхождения во всем, а есть некоторое соче­тание областей расхождения и областей согласия. «Поскольку теории, мето­дологии и аксиологии составляют вместе некую обосновательную триаду, мы можем использовать те концепции, в отношении которых достигнуто со­гласие, для того чтобы уладить остающиеся области расхождения»¹!

Ещё одним результатом Л. Лаудана оказывается отвержение предпо­сылки о какой-либо единой направленности науки: научное познание пред­ставляет собой многостороннее и многоплановое предприятие с трансфор­мирующимися целями и ценностями. Поэтому говорить о прогрессе науки мы можем не в абсолютном смысле, а всегда лишь относительно той или иной определённой совокупности целей.

Ф. Китчер: модель саморегулирующегося процесса

Итак, научное предприятие постоянно перестраивается, согласовывая в новых конфигурациях свои знания, методы, ценности. Однако сущест­вует единое направление научных изменений. Эту точку зрения защищает Филип Китчер в «Продвижении науки» (1993). Главная когнитивная цель науки — достижение существенных истин, под которыми понимается распознавание объективных закономерностей в мире. Цель науки не зави­сима от времени, научной области и от того, какими способами сооб­щество собирается её достичь. В противовес Л. Лаудану, отрицающему инвариантное множество целей, которое было бы характерно для всех наук, Китчер различает главную цель науки и объективно лучшие пути её достижения, и внутренние характеризации целей при обсуждении сооб­ществом актуальных научных вопросов. Научные дебаты, описанные Л. Лауданом, — это часть самой научной практики, которая занята посто­янным разрешением текущих задач и постоянно трансформируется в про­цессе их решения. В ходе обсуждений происходит спецификация целей, принципов, проблем. Главная же цель науки является внешней: она нахо-

Laudan L. Science and Values. P. 84.

307

дится вне научных практик и является объективным ориентиром продви­жения науки.

Для описания процессов урегулирования научных дебатов Ф. Китчер предлагает некую компромиссную модель, содержащую как рационалисти­ческие, так и иррационалистические черты; она не претендует на опи­сание всех разногласий, но представляет типические характеристики многих конфликтов. Модель состоит из следующих утверждений.

1. Решения научного сообщества достигаются тогда, когда достаточ­но много его влиятельных субгрупп соглашается (возможно, независимо друг от друга, а возможно, скоординированно) модифицировать свои практики неким частным способом.

2. Учёные обычно ведомы внепознавательными целями так же, как и познавательными.

3. Научное сообщество разнородно: существуют значительные разли­чия между его участниками в терминах индивидуальных практик, склон­ностей, наличной информации и т.п.

4. В течение ранних фаз научной дискуссии деятельность, предпри­нимаемая будущими победителями, обычно не больше способствует когнитивному прогрессу, чем деятельность тех, кто в конечном итоге окажется проигравшим.

5. Научные дебаты прекращаются тогда, когда вследствие как интерак­ций участников между собой, так и интерактивных игр с природой (в т.ч. на основе предыдущих решений модифицировать индивидуальные практики) в сообществе возникает мощный и обширный процесс, охватывающий модифицированные практики, подчиняющийся текущим стандартам науч­ности и явно превосходящий все прочие практики в достижении когнитив­ного прогресса.

Ф. Китчер указывает, что научные дебаты редко касаются какого-то узкого вопроса; они могут начаться по некоему конкретному поводу, но это не более чем предлог; обычно конфликт приобретает длительный и запу­танный характер, разрастается по широкому фронту вопросов. Здесь отчёт­ливо видна аналогия с военными действиями, схватками (skirmishes). В ходе военных действий меняются паттерны и нападения, и защиты.

На ранних стадиях конфликта позиции участников обычно спутаны, не специфицированы, но если стороны стремятся к достижению главной когнитивной цели и стараются выдвигать аргументы с удовлетворитель­ными свойствами (обоснованностью, логичностью и т.п.), то мы не можем расценить общий процесс поиска как плохо приспособленный к научным целям. Позже одна из сторон открывает некоторый путь, который должен быть подробнее исследован для нахождения решения. И тогда возникает способствующий прогрессу (progress-promoting) процесс, охватывающий

308

все большее число учёных. Этот процесс, будучи однажды запущенным, склоняет подавляющее большинство членов сообщества к подходящим модификациям научной практики. Это похоже на большую битву или финальное наступление, которое завершает многие войны¹.

Таким образом, научный конфликт, будучи вначале плохо понимае­мым, в общем, развивается как самокорректирующийся процесс; его ко­нечная стадия — результирующий процесс с объективно прогрессивными свойствами — выводит участников из состояния разногласия.

Итак, тема рациональности научного познания остаётся открытым вопросом. Мы рассмотрели лишь некоторые стороны этой проблемы, наиболее активно обсуждающиеся в современный период. Итак, тема рациональности подлежит всестороннему расширенному междисципли­нарному изучению.

4.6. Крупные и малые изменения в науке

Последующая разработка темы научных изменений привела к понима­нию того, что первоначальная схема Т. Куна «нормальная наука → револю­ция → нормальная наука» рисует лишь весьма приблизительную картину научной динамики. Прежде всего, она даёт излишне дискретизированный и монополизированный образ. Концепции И. Лакатоса, П. Фейерабенда, Л. Лаудана и др. подчёркивают плюралистический характер продвижения науки, сосуществование и переплетение в ней различных подходов, про­грамм, исследовательских традиций. Кроме того, состояние науки в каждый момент времени выглядит как многоуровневая картина; в ней взаимодей­ствуют, но при этом обнаруживают и собственную проблематику различ­ные слои эмпирического, теоретического, методологического, прикладного знания, а также лабораторно-экспериментальных традиций.

За время, прошедшее с выступления Т. Куна, прочно установился образ науки как подвижного, обновляющегося, многопланового предприятия. Признано, что преобразования в науке происходят постоянно. Но одни из них оказываются более крупными, с далеко идущими последствиями, другие же—более незаметными, как бы накапливающими малыми порциями и под­готавливающими почву для последующих серьёзных изменений.

Крупные преобразования — революции

1 Крупные преобразования принято называть научными революциями. Научная революция, как правило, вызывает к жизни целый каскад собы­тий — смену главенствующей парадигмы, новую расстановку проблем,

¹ Kitcher Ph. The Advancement of Science. Science without Legend. Objectivity without Illusions. Oxford, 1993. P. 200-205.

309

обновление терминологии, появление новых научных направлений, транс­формацию технических приёмов и методов и даже, возможно, изменения в целях и ценностях научной области или группы областей. Движущими силами революций являются сложные комплексы факторов, включающие и открытие новых фактов, и изобретение новых инструментов, и мировоз­зренческие сдвиги и т.п. Каждое подобного рода крупное преобразование изучается историками с разных сторон, во всей полноте его индивидуаль­ных проявлений. Вопрос о движущих силах и механизмах крупных науч­ных изменений остаётся открытым, находится в разработке. Открытыми остаются также вопросы о том, сколько явных революций следует разли­чать в истории науки и каковы критерии научной революционности вооб­ще, какой меркой можно измерить масштаб данного изменения, чтобы его можно было охарактеризовать как малое, среднее или революционное.

Тема научных революций стала одной из наиболее активно обсуждае­мых в послекуновский период и в мировой, и в отечественной литературе. Так, подробный исторический анализ крупных изменений в науке был осуществлён в фундаментальной монографии И. Коэна «Революция в нау­ке» (1984)¹. Избегая попытки чёткого определения термина «научная ре­волюция», И. Коэн тем не менее предлагает ряд критериев, по которым историки науки могут квалифицировать событие как революционное. Сам И. Коэн считает одним из важнейших критериев свидетельства современников изучаемого события, ведь эти свидетельства выделяют в истории науки как раз те события, которые реально влияли на развитие науки. Но все критерии, как минимум, лишь определяют достаточные условия для того, чтобы судить о наличии действительно крупного собы­тия, требуя при этом дальнейших детальных исследований. Сам же тер­мин «научная революция» — это, по И. Коэну, лишь некая историческая метафора для обозначения крупных изменений в науке².

Действительно, термин «научная революция» стал в последнее время использоваться чрезвычайно широко; но во множестве случаев эта мета­фора ничего не разъясняет, а лишь запутывает дело. Так, например, даже давно установившееся и ставшее привычным понятие научной револю­ции (XVI-XVII вв.) при ближайшем рассмотрении оказывается пробле­матичным. Как верно замечает И. Коэн, трудно согласиться с тем, что долгий период в почти полтора века можно называть революцией, скорее это длительный процесс сложного и многостороннего реформирования науки³.

¹ Cohen LB. Revolution in Science. Cambridge, Mass., 1984.

² Там же. Р. 24.

³ Там же. Р. 106-107.

310

Тем более не срабатывает здесь куновское описание смены парадигмы по типу переключения гештальта. Научная революция — длительное пред­приятие, включающее трансформацию многих уровней и подсистем знаний. Преобразования знаний на разных уровнях происходят в общем случае не-одновременно, скорее они похожи на полифоническое развитие музы­кальной темы в разных регистрах. Так что даже если возможно использовать метафору «переключения гештальта», то следует говорить об обширном множестве частных переключений, каждое из которых вносит свой вклад в длящееся преобразование теоретических систем и картины мира.

Всякая научная революция является сложным, многомерным процес­сом. Интуитивно мы связываем с научной революцией представление о существенном потрясении и трансформации наших знаний. Революци­онность новой теории состоит, прежде всего, в появлении каких-то су­щественно новых теоретических элементов, изучаемых объектов, ракур­сов рассмотрения, которых не было (и, как правило, в определённом смысле не могло быть) в старой системе знаний. Например, теорию Ч. Дар­вина называют революционной по тому значительному расхождению с прежней биологией, которое она предполагала, ведь в биологии того времени установилось представление о биологическом виде как о чем-то абсолютно неизменном, стабильном, его аналогом могло служить поня­тие атома в классической физике. Теория Ч. Дарвина же утверждала сущест­вование процессов естественного изменения видов (что, соответственно, можно сравнить с открытием радиоактивности в физике)!

Существенное потрясение знаний, которое мы называем революцион­ным, как правило, выходит за рамки одной дисциплины, оказывает влия­ние на многие науки, а также на сферу культуры и повседневные взгляды. В этом случае подвергаются пересмотру даже представления здравого смысла, как это было, например, в связи с выступлениями Н. Коперника, Н.И. Лобачевского, А. Эйнштейна. Это, пожалуй, самый сильный и яркий эффект научных революций, и, конечно, в истории науки таких глобальных революций было немного. В то же время в различных областях наук тоже происходят крупные изменения, которые специалисты расценивают как революционные. В каждом случае речь идёт о каком-то значительном событии, и, надо полагать, профессионалы имеют право квалифицировать это событие как весьма серьёзное для данной области знаний.

Таким образом, разговор о научных революциях означает лишь мар­кирование каких-либо существенных изменений в науке и оставляет пространство для более детального анализа как единиц изменений, так и конкретных причин преобразований, их механизмов, следствий (бли­жайших научных и более широких междисциплинарных и социокуль­турных) и т.п.

311

Типология крупных изменений

Укажем на некоторые предложения, касающиеся более детальной ти­пологии научных революций.

Прежде всего предлагают различать революции по степени их масш­табности— крупные, средние, малые, по мнению В.В. Казютинского, Н.И. Родного. Так, Н.И. Родный выделяет:

1. глобальные революции, формирующие совершенно новый взгляд на мир;

1. революции в отдельных фундаментальных науках, преобразующие их основы, но не содержащие глобального мировоззренческого переворота;

2. микрореволюции, суть которых состоит в создании новых теорий в различных научных областях¹.

Н.И. Кузнецова и М.А. Розов указывают основания для различения научных преобразований по их содержательным результатам; в зависи­мости от трансформации того или иного параметра научного познания можно выделять и четыре типа изменений, таких как:

1. появление новых фундаментальных концепций;

2. разработка (или заимствование) новых методов исследования;

3. открытие новых объектов исследования;

4. формирование новых методологических программ.

Поскольку названные параметры взаимосвязаны, то обычно крупное научное изменение является многоаспектным, т.е. затрагивает сразу не­сколько параметров².

Научная дисциплина как носитель крупных изменений

Среди отечественных работ, внёсших вклад в понимание динамики науч­ного знания, следует отметить серию исследований B.C. Степина. Вкратце остановимся на некоторых его идеях. Единицей анализа научного знания для B.C. Степина служит научная дисциплина как полисистемная развиваю­щаяся область теоретических знаний. В науке осуществляется постоянный обмен и между научными областями, и между самостоятельными блоками внутри дисциплины. В соответствии с этим можно выделить два вида круп­ных преобразований, или революций, — революции, в которых доминиру­ют процессы внутридисциплинарного развития знаний, и процессы, иду­щие за счёт междисциплинарных связей, «прививок» парадигмальных установок одной науки относительно другой. Как правило, эти способы

¹Родный Н.Й. О научных революциях и формах их проявления.// Очерки по истории и методологии естествознания. М., 1975. С. 197; Казютинский В.В. Революции в системе научно-познавательной деятельности // Научные революций в динамике культуры. Минск, 1987.

² Кузнецова Н.И., Розов М.А. О разнообразии научных революций // Традиции и рево­люции в истории науки. М, 1991.

312

сосуществуют. Поэтому при анализе научных изменений лучше говорить о преобладании какого-то из типов в данной ситуации.

Внутридисциплинарные процессы входят в режим интенсификации в случае столкновения с неким новым объектом или явлением. Но воз­можны и более мягкие способы интенсификации исследований, когда научные знания транслируются в данную дисциплину из других областей. B.C. Степин подчёркивает, что процессы междисциплинарного взаимо­действия оказались в целом хуже изученными, хотя на них приходится большая нагрузка в реальной истории науки. Трансляция элементов и структур из одних областей в другие является ключевым фактором воз­никновения и развития многих научных дисциплин.

Например, во второй половине XVII в. Р. Бойлем была выдвинута прог­рамма, транслировавшая в химию принципы и образцы объяснений, сфор­мировавшихся в механике; первые попытки её проведения были не совсем удачными, но она плодотворно заработала позже, во времена А. Лавуазье, обеспечив платформу становления новой химии. B.C. Степин напоминает также о том, что рождение генетики было связано с переносом Г. Менделем статистических методов в биологию, а также приводит другие примеры взаимодействия различных дисциплин.

В трансляционных процессах важную роль играет картина мира, так, «встреча» физических теорий в ходе конструирования охватывающей теоретической схемы оказывается возможной благодаря отображению их собственных теоретических схем на физическую картину мира, которая выступает интегрирующим началом по отношению к другим компонен­там теоретических знаний физики.

Согласно B.C. Степину научные революции могут быть разных типов в зависимости от обширности тех преобразований, которые они вызыва­ют. Существуют по крайней мере два типа перестройки системы научных знаний: революции, связанные с изменениями дисциплинарной онтоло­гии, но без существенного изменения идеалов и норм исследования, и бо­лее радикальные революции, которые характеризуются сменой идеалов и норм, а также философских оснований науки. Пример революции пер­вого вида — переход от механической картины мира к электродинамиче­ской (XIX в.), революция второго вида — переход от классической к не­классической науке, связанный со становлением квантово-релятивистских теорий. В подобных массивных преобразованиях происходит смена самого типа рациональности (об этом понятии см. § 9.2).

B.C. Степин подчёркивает также, что в становлении новых оснований науки (новой картины мира, идеалов и норм, философских принципов) участвуют не только внутренние научные, но и социокультурные факто­ры. Всякое существенное изменение в науке, которое можно назвать ре-

313

волюционным, находится как бы на развилке дорог. Дальнейшее развитие науки, вообще говоря, может пойти различными путями. В широком культурном контексте происходит как бы отбор тех путей, которые наи­лучшим образом соответствуют ценностям и мировоззренческим ориен­тирам культуры¹.

Непрерывная динамика и прогресс

Однако только ли из крупных изменений состоит продвижение науки? Ведь рутинный исследовательский процесс состоит в конечном счёте из накопления малых успехов и изменений. Осознавая эту сторону научной практики, Т. Кун в более поздний период своей деятельности ввёл термин «микрореволюция». Под этим термином следует понимать достаточно небольшие изменения образцов научной деятельности, охватывающие под­группы учёных из 20-25 человек. Термин «микрореволюция» не был принят многими исследователями по разным причинам (в т. ч. из-за его внутренней парадоксальности). Но трудно спорить с тем, что тема малых изменений чрезвычайно важна для понимания реальной динамики научного познания.

Действительно, бросающиеся в глаза крупные события в истории науки не должны заслонять от нас ежедневной динамики научных практик. Не следует представлять себе содержание научной деятельности как нечто монолитное, что переходит от одного устойчивого состояния к другому. Как подчёркивает Ф. Китчер, научное сообщество изначально состоит из гетерогенных подгрупп, отличающихся различными склонностями, исход­ными знаниями, предпочтениями, областями интересов и т.п. В этом плане даже понятия парадигмы, научно-исследовательской программы, исследо­вательской традиции и т.п. являются достаточно сильными абстракциями, трактующими научное сообщество как некий единый когнитивный субъект (Knower), мешающий нам увидеть гораздо более значительную гетероген­ность научной практики. Научное сообщество состоит из разнородной попу­ляции индивидов-исследователей, чьи индивидуальные практики постоян­но модифицируются в результате взаимодействий учёных между собой и в результате интеракций с изучаемыми объектами. Причём разнород­ность сообщества следует только приветствовать, т.к. иначе невозможно было бы строить разные высказывания на одном и том же базисе свиде­тельств (и тем самым вообще порождать что-то новое). Когнитивные вари­ации среди членов научного сообщества, вносят важный вклад в формиро­вание общего познавательного проекта.

Поэтому Ф. Китчер предлагает рассматривать научное продвижение не в терминах длительных единств и больших событий, а в терминах коротких

¹ Степин В. С. Научные революции как «точки» бифуркации в развитии знания // Науч­ные революции в динамике культуры. Минск, 1987. С. 76.

314

периодов научных практик (длящихся, может быть, несколько месяцев), в течение которых происходят некоторые заметные их модификации — в терминологии, во внедрении инструментов и инструментальных навы­ков, в формулировке вопросов и т.п. Ведь научные практики включают в себя множество компонентов — специальный язык, объяснительные схе­мы, постановку вопросов, принимаемые высказывания, инструментальные навыки и техники, признание авторитетов, методологические принципы. Изначальная гетерогенность индивидуальных практик охватывается (тем не менее) некоторой практикой, относительно которой научное сообщест­во выражает согласие (consensus practice). Разумеется, говоря о крупных и мелких преобразованиях в науке, мы подразумеваем, что они служат научному продвижению, т.е. прогрессивны. Это касается и революций, и малых изменений: в науке закрепляется лишь то, что считается учёными прогрессивным. С точки зрения Ф. Китчера прогрессивность может быть истолкована «как последовательность консенсусных практик, которые со временем становятся все лучше и лучше»¹.

Но здесь обнаруживается, что мы не можем выстроить единое понятие прогресса. Оно, как и само научное предприятие, тоже остаётся гетероген­ным, имеющим различные разновидности. Так, по Ф. Китчеру, можно раз­личить следующие виды прогресса: концептуальный (прогресс в поняти­ях), объяснительный (введение, улучшение и расширение объяснительных схем), прогресс в постановке вопросов, прогресс в суждениях, которые принимает сообщество, инструментальные улучшения (позволяющие ви­деть, вычислять и определять точнее, чем раньше), методологический (вве­дение стратегий, которые дают нам больше шансов на успех), а также орга­низационный (изменение и улучшение сложившихся междисциплинарных связей). Общее продвижение науки не является прямолинейным; последую­щие усилия учёных сделают более элегантно то, что сейчас делается впервые и с трудом, — и это тоже разновидность прогресса.

Подходы, подобные модели Ф. Китчера, убеждают нас в том, что, говоря о прогрессирующем продвижении науки, следует иметь в виду как разно­образие возможных улучшений, так и непрерывность малых достижений, осуществляющихся в ежедневных научных практиках. Возможно, при такой перспективе мы отдаляемся от уже сложившегося образа научной истории как состоящей из крупных периодов, маркированных и отделённых друг от друга революционными преобразованиями; но модель гетерогенных прак­тик и постоянного накопления малых достижений помещает нас в ракурс, более соответствующий ежедневной научной деятельности. Именно здесь, в многогранном прогрессировании, и совершается множество тех действи-

¹ KitcherPh. The Advancement of Science. P. 90.

315

тельных изменений, которые продвигают науку к её главной когнитивной цели — открытию важных истин, касающихся окружающего мира.

Таким образом, наука постоянно осуществляет разнообразные преобра­зования, как крупные, так и малые. Общее продвижение науки пронизано сложными связями между её уровнями, сопровождается достижениями во множестве аспектов научных практик. При этом некоторые из изменений оказываются более существенными, они запускают серии новых обширных изменений и могут вызвать каскады отдалённых последствий. Изменения в науке происходят всегда, но мы расцениваем их в основном ретроспек­тивно — по важности их последствий. Часто современники и потомки рас­ходятся в мнении о том, как квалифицировать то или иное событие; может быть, и сейчас незаметными шагами приближается прелюдия очередного крупного преобразования — научной революции.

4.7. Вопросы научного творчества

В завершение темы научной динамики рассмотрим вкратце проблему научного творчества.

Что такое творчество? Различные варианты общего определения твор­чества представляют его как человеческую деятельность, характеризую­щуюся принципиальной новизной. Творчество имеет место в любой области человеческой деятельности — художественной, политической, хозяйствен­но-административной и т.п. Научное творчество — это деятельность, на­правленная на решение научных проблем (нестандартных задач) в ситуаци­ях её недоопределённости имеющимися условиями и методами.

Важность темы научного творчества очевидна. Помимо сугубо теорети­ческого интереса к этой важнейшей стороне человеческой деятельности, существует и ряд практических потребностей. Они связаны с Необходимо­стью оптимизировать организацию науки и образования. Проблема науч­ного творчества подлежит разработке со стороны различных специальных наук и требует интегрирующего их междисциплинарного подхода.

В настоящем параграфе мы рассмотрим феномен научного творчества и научного открытия в преимущественно методологическом ракурсе, а также остановимся на некоторых аспектах психологии творчества и на факторах, влияющих на креативность.

Методология науки и творчество: контекст открытия и контекст обоснования

Определённая трудность для изучения логико-методологических аспек­тов научного творчества состоит в том, что феномен творчества содержит некоторый оттенок парадоксальности. С одной стороны, кажется невоз-

316

можным описать и понять творчество в рамках сугубо рационалистическо­го подхода, творчество выглядит вообще чем-то алогичным, нарушающим все методологические каноны (что убедительно показывал П. Фейерабенд); важную роль в процессах творчества играет возвышенное эмоциональное состояние, именуемое вдохновением. С другой стороны, творчество в на­уке— это именно научное творчество, оно изначально согласуется с ориен­тирами научной деятельности, и результаты творческого мышления оказы­ваются не продуктом некоего произвола, а обоснованными, рационально проверяемыми интеллектуальными конструкциями.

Возможная стратегия преодоления этой трудности состоит в чётком разделении рациональных и внерациональных аспектов научного творчества и научного открытия. Реализация этой стратегии, получившая широкую известность, связана с именем X. Ганса Рейхенбаха (1891-1953). (Отме­тим, что сходные идеи прежде него были высказаны К. Поппером.) X. Рейхенбах в «Опыте и предсказании» (1938) вводит различие таких составляющих научной деятельности, как контекст открытия и контекст обоснования. Это означает, что сам процесс научного творчества, завершаемый откры­тием, не подлежит изучению в логико-методологическом ракурсе. Все, касающееся непосредственных эмпирических условий этого процесса (анализ психологических, социально-политических, культурно-истори­ческих и прочих факторов), это лишь субъективная сторона научного познания. Она должна рассматриваться конкретными науками (психоло­гией и т.п.). В логико-методологическом плане нас не интересует, как пришёл учёный к тому или иному открытию, но нам важно, как обосновы­вались эти интеллектуальные продукты творчества, как они проверялись и доказывались. Иными словами, творить учёный может, как ему заблаго­рассудится, но конечный продукт должен соответствовать всем логико-методологическим стандартам научного познания.

Подобные представления получили признание у философов науки. Большинство аналитиков пришли к убеждению, что не существует ника­кого рационально измеримого пути от фактов к гипотезе, а научное мышление движется от гипотезы к фактам, от догадки к её опытной провер­ке. Можно резюмировать и так: логика открытия невозможна, существует только логика обоснования. ,

Однако позже эта прозрачная схема стала усложняться. Новый этап обсуждения темы научного открытия был открыт работой Норвуда Хэнсона «Образцы открытия» (1958)¹. Хэнсон указал на то, что гипотетико-дедуктивная модель (§ 2.8) недостаточно близка реалиям научного мышления. Ведь учёный начинает не с гипотезы, а с анализа фактов.

¹ Hanson N.R. Patterns of Discovery. Cambridge, 1958.

317

Изучая фактуальную картину, учёный приходит к идее не произвольно, а под влиянием самих фактов. Также не существует и нейтральных фак­тов; они всегда видятся в свете каких-то исходных теоретических предпо­сылок. (Напомним, что именно Хэнсон ввёл известный термин «теорети­ческая нагруженность факта» — см. § 3.2.) Следовательно, существует сложное сплетение теоретических и эмпирических факторов, влияющее на процесс научного поиска. Согласно Хэнсону учёный, анализируя эм­пирический материал, усматривает в нем некоторую тенденцию, струк­туру, концептуальный гештальт. Конфигурация данных подсказывает учёному какую-то наиболее вероятную гипотезу. Это означает, что вы­движение гипотезы — процесс, производимый на разумных основаниях. Именно это было упущено из виду в гипотетико-дедуктивной модели. Но можно ли как-то реконструировать рассуждения учёного, анализи­рующего эмпирический материал и подыскивающего наиболее подхо­дящую гипотезу?

Здесь Хэнсон отталкивается от идей Чарльза Пирса. В своё время Пирс предложил рассматривать особый вид рассуждений. Он назвал их ретродуктивными (или абдуктивными)¹. Это нестрогие, или вероятност­ные, рассуждения, которые вводят новые высказывания исходя из фактуальных посылок. Схему ретродуктивного заключения можно представить так: 1) существует некоторый особенный факт X; 2) если бы было истинно Y, то имело бы место X; 3) следовательно, можно пред­полагать истинность Y (или выдвинуть гипотезу Y). Таким образом, путём логической операции ретродукции учёный, отталкиваясь от фак­туального материала, вводит правдоподобную гипотезу, заслуживаю­щую разработки. Сама по себе подобная схема рассуждения с некото­рым приближением отражает действительные особенности научного мышления. Однако задача состоит в том, чтобы осуществить дальней­шее его моделирование. Ведь необходимо существенное уточнение самого перехода от посылок к гипотезе: на каком основании учёный осуществляет этот переход, каковы его соображения по конструирова­нию гипотезы, по её оценке и отбору среди альтернатив? Таким обра­зом, вопрос о рациональной реконструкции ретродуктивных заключе­ний остаётся открытым. Однако безусловной заслугой Хэнсона можно считать, что ему удалось дать толчок новым исследованиям по логике научного познания. Под влиянием его «Образцов открытия» стали раз­рабатываться различные программы логико-методологического анализа процесса генерирования новых идей и гипотез (Т. Никлз и др.).

Итак, подход Хэнсона заставил науковедов пересмотреть ставшие поч­ти общепринятыми представления о том, что процессы научного твор-

¹ Пирс Ч. Начала прагматизма. Т. 1. СПб., 2000. С. 301-310.

318

чества существенно внелогичны, рационально не моделируемы. Однако было ещё одно важное следствие: подход Хэнсона способствовал раз­мыванию границы между контекстомоткрытия и контекстом обоснова­ния. Действительно, переход от фактов к гипотезе, производимый в ретродуктивном рассуждении посредством нахождения разумного основания для гипотезы, оказывается одновременно и открытием нового теорети­ческого утверждения, и предварительным обоснованием того же самого утверждения!

Сегодня многие исследователи настаивают на том, что открытие и обоснование вообще являются единым непрерывным процессом, в ко­тором различать стадии можно лишь с большой долей условности: уже само выдвижение гипотезы происходит с её одновременной оценкой и первичной проверкой. С другой стороны, разработка и обоснование ги­потезы происходят в пространстве, открытом для новых творческих ре­шений. Важно также отметить конструктивный смысл самого акта обос­нования. Давно замечено, что в процессе обоснования мы приобретаем больше знания об обсуждаемом предмете, чем имели, на интуитивном уровне; в аргументативном рассмотрении мы наделяем объект новыми характеристиками, проясняем его значимые черты, устанавливаем взаимо­связи с другими объектами.

Итак, в ходе изучения научного познания исследователи пришли к необ­ходимости сблизить контексты открытия и обоснования и заняться поиском новых логико-методологических средств анализа научного мыш­ления.

Модели научного поиска

Постараемся подробнее рассмотреть путь, который проходит творче­ское мышление от столкновения с проблемой до нахождения решения. Возможно, нам удастся при этом увидеть и оценить, в какой мере процесс научного поиска является рациональным и в какой мере он использует иррациональные факторы. Какими способами удобнее представить про­цесс научного поиска? Можно как:

1. некую временную последовательность действий и состояний; в этом случае мы получим линейную модель, получившую достаточное рас­пространение среди исследователей творчества;

2. представление научного поиска в виде системно организованной сово­купности задач и исследовательских действий; здесь мы сосредоточи­ваемся на изучении содержательных связей поискового процесса, за­данных самими структурными компонентами проблемной ситуации. В этом случае мы получаем структурно-системную модель научного поиска.

319

Линейная модель научного поиска. Психологическая проблема интуиции

Рассмотрим научный поиск как временную последовательность дей­ствий. Эти действия представимы в логическом плане (как описание того, на какой стадии решения задачи объективно находится исследова­тель) и в психологическом (как описание того, какие процессы происхо­дят в сознании при работе над задачей).

С логической точки зрения поиск включает в себя: 1) постановку зада­чи; 2) её анализ; 3) поиск решения; 4) нахождение решения; 5) его даль­нейшую доработку.

С психологической точки зрения в сознании происходит: 1) первоначальная подготовка к поиску; 2) инкубация; 3) инсайт; 4) обоснование.

Первые этапы поиска являются осознанным процессом. Учёный осу­ществляет первоначальный анализ проблемы, уточняет условия задачи, пы­тается применить уже известные приёмы и как-то сузить круг поиска. Не до­бившись быстрого решения,- исследователь снова и снова предпринимает усилия по преодолению обнаруженных затруднений. В итоге, в какой-то момент он может на время отложить поиски и заняться чем-то другим, Одна­ко процесс поиска не прекращается, а лишь переходит на неосознаваемый уровень психической деятельности. Этап скрытой активности носит назва­ние инкубации. Наконец, учёный внезапно находит нужное решение, которое часто оказывается существенно отличным от тех вариантов, на которые он рассчитывал в начале; это озарение называется инсайтом (от англ. insight— «способность проникновения, проницательность»). Следующая стадия — обос­нование, на которой исследователь производит уточнение и проверку реше­ния, его дальнейшую разработку и аргументированное изложение.

Наиболее загадочными стадиями являются, конечно, инкубация и ин­сайт. Именно в них во время скрытой неосознаваемой активности созна­ния творчество выступает как процесс, не поддающийся рациональному пониманию. Много страниц написано исследователями творчества о том, что решающая стадия поиска управляется интуицией. Также и сами учё­ные оставили нам для истории немало описаний своих научных озарений. Например, широкую известность получил подробный отчёт А. Пуанкаре о процессе открытия им автоморфных функций'; в этом процессе ярко выделяются стадии инкубации и инсайта.

Традиционно установилось терминологическое деление на дискур­сивное мышление (от лат. discurrere — «распадаться, разделяться») и его антипод — интуитивное. Дискурсивной называют интеллектуальную дея­тельность, основанную на эксплицируемых, отчётливо отделённых друг от друга процедурах. Примером дискурсивной деятельности может слу-

¹ Пуанкаре А. О науке. М., 1983.

320

жить аргументация по чётко определённым логическим правилам. Интуи­ция (от лат. intuitio — «пристальное всматривание, созерцание») — слож­ный и малоизученный психологический процесс; решение называют интуи­тивным, когда, человек приходит к нему каким-то неосознанным путём, не может дать отчёт в том, как оно возникло. Интуитивное решение харак­теризуется субъективно как неожиданное, внезапное. По своему содержа­нию оно оказывается оригинальным видением изучаемого предмета, структуры его взаимосвязей или открытием нового метода исследования. Интуитивному решению сопутствует особое чувство полного понимания, разгадки, проникновения в суть вещей, твёрдая убеждённость в истинно­сти пришедшей идеи.

Но действительно ли интуитивное решение приходит какими-то рацио­нально непостижимыми путями? На самом деле любой поиск начинается не с нуля. Он всегда базируется на некотором исходном знании. Успех оказыва­ется существенно зависящим от первоначальной подготовки исследователя, от его запаса навыков по решению проблем в предыдущей исследователь­ской деятельности, а также от интенсивности усилий, предпринимаемых им на первых стадиях поиска. При интенсивном первоначальном штурме про­блемы учёный входит в психологический постоянный режим поиска. Под-. сознательно учёный продолжает перебирать варианты, связывать идеи и искать новые подходы. В этом неосознаваемом поисковом режиме могут совершаться весьма сложные мыслительные процедуры, устанавливаться неожиданные ассоциативные соответствия. Интуитивное разрешение проб­лемы оказывается наградой за всю предыдущую работу.

В научном поиске переплетены и дискурсивные усилия, основанные на рационально обоснованных и отработанных приёмах, и интуитивные мыслительные ходы, имеющие принципиально новаторское содержа­ние. Это касается как стадии первоначальных осознанных усилий, так и ее продолжения — стадии неосознаваемого поиска. Необходимо по­нимать, что неосознаваемый интуитивный поиск учёного не представ­ляет собой чего-то принципиально отличающегося от действий в нормаль­ном состоянии, а направляем теми же самыми ориентирами, которые заданы дискурсивными процедурами научной деятельности (хотя по свое­му содержанию представлен, конечно, достаточно свободными, раскрепо­щёнными движениями мысли). Поэтому не стоит резко разделять дискур­сивный и интуитивный компоненты научного творчества. Дальнейшие исследования проблемы творчества, можно предположить, по всей видимо­сти, откроют нам новые области их взаимопроникновения. Сближение исследователями творчества интуитивного и дискурсивного компонентов научного поиска есть лишь иная форма смягчения противопоставления контекста открытия и контекста обоснования.

11 - 1410 Ушаков 321

Таким образом, не существует привилегированного доступа к научно­му знанию путём некоего интуитивного проникновения. Существует лишь умение методически мыслить и искать. Исследовательская интуи­ция не является неким счастливым даром, а развивается путём трениров­ки учёного в процессе упорной работы. Профессионализм учёного — это сложный комплекс явных и неявных знаний, интеллектуальных навыков и умений. Это то неуловимое и непередаваемое, несущее отсвет самой личности исследователя, его почерк и стиль, что называется виртуозно­стью, опытом, мастерством.

Структурно-системная модель научного поиска

Линейная модель научного поиска даёт лишь чрезвычайно общее пред­ставление об этом процессе. В реальности научный поиск больше похож на совокупность циклических структур. Кроме того, подходя более детально к его изучению, необходимо ввести в рассмотрение различные структур­ные взаимосвязи между исследовательскими действиями и компоненты со­держательного контекста решения задачи. Как замечают Н.Г. Алексеев и Э.Г. Юдин, адекватная схематизация научного поиска должна включать связи не столько хронологические, сколько иного порядка — отражающие предметное содержание научного познания. Они разделяют средства ис­следовательской деятельности на три типа (теоретическое обоснование, моделирующие представления, конкретные процедуры) и устанавливают между ними совокупность отношений порождения, управления и коррек­тирования¹.

Можно предложить следующую (объединяющую) модель научного поиска, учитывающую как элементы хронологической последовательно­сти, так и структурно-смысловые соотношения при работе над научной проблемой (см. рис. 7).

Работа-над решением задачи начинается с анализа исходных условий. Это важнейший процесс, к которому исследователь возвращается неодно­кратно при последующих попытках решения. Общеизвестно, что ясное виде­ние проблемы уже само подсказывает путь решения. Анализируя условия, исследователь пробует переформулировать их тем или иным способом, отбросить в них несущественное и выделить в чистом виде главное в зада­че. При этом происходит предварительный подбор моделей, пригодных представить задачу в наиболее удобной форме и найти адекватную страте­гию действий. Центральную роль во всех процессах работы над задачей играет запрос к прошлому опыту исследователя: выявление аналогий зада­чи с Другими, решаемыми прежде, привлечение тех или иных испытанных

¹ Проблемы научного творчества в современной психологии. М., 1971. С 162-163.

322

Рис. 7. Модель научного поиска

приёмов. Результатом проведённого анализа оказывается предваритель­ный план решения, который тоже подвергается анализу. Здесь учёный осу­ществляет пробные реализации плана, на основании чего производит срав­нение, оценку и отбор различных вариантов решения. В какой-то момент исследователь может остановиться на наиболее интересной идее реше­ния, которая обычно выступает для него субъективно в виде догадки. Однако последующая проверка догадки, может быть, вернёт его вновь к пере­смотру условий задачи и разработке новой версии плана решения; это будет следующим витком исследовательского цикла. Наконец, какая-то догадка может оказаться наиболее плодотворной, открывающей путь к ре­шению (субъективно она обычно воспринимается в виде инсайта). Про­верив догадку, учёный выходит к окончательной идее решения. Однако процесс на этом не заканчивается: впереди длительный период разработки идеи, ее дальнейшего развития, аргументированного изложения решения, а также включения полученного решения в общую ситуацию, сложившуюся в настоящий момент в данной предметной области. Ведь с решением конк­ретной задачи исследователь выходит к новым перспективам, осознание и проработка которых требуют дальнейших усилий.

323

Эвристика.

Можно ли научиться (и научить) мыслить творчески? Было замече­но, что опытные учёные вполне или не вполне осознанно используют некоторые приёмы мастерства, существенно сокращающие и ускоряю­щие перебор вариантов. Изучение этого феномена привело исследова­телей к идее разработки различного рода эвристик. Эвристикой также называется общая дисциплина, изучающая закономерности научного творчества.

Эвристики — это комплексы исследовательских приёмов, облегчающие поиск решения задачи или проблемы. Эвристические принципы, конечно, не гарантируют нахождение решения в любом случае, но повышают вероят­ность того, что путь к решению окажется более эффективным. Часто они предлагают определённые стратегии общего когнитивного продвижения: Их логической базой выступают различные недедуктивные правдоподобные рассуждения. Эвристические комплексы моделируют то, что действительно (хотя часто и неявно) используется исследователями в научной практике, — нахождение аналогий, изменение ракурса рассмотрения и т.п.

Вообще эвристики представляют собой весьма разнородную совокуп­ность советов, идей, неформальных приёмов, относящихся к прикладной психологии, логике, педагогике и др. Они помогают активизировать твор­ческий потенциал, «расковать» мышление, стимулировать нестандартные концептуальные ходы. Например, широко известной стратегией подобно­го рода является метод мозгового штурма (А. Осборна), использующий ресурсы коллективного творчества.

Интересная концепция была разработана в нашей стране начиная с 1970-х гг. Г.С. Альтшуллером. Она получила название «ТРИЗ» — теория решения изобретательских задач. В серии своих книг Г.С. Альтшуллер сумел обобщить опыт многих тысяч изобретений. Его собственная работа длилась более 20 лет. Согласно Г.С. Альтшуллеру в основе решения задачи (изобретения) лежит преодоление основного противоречия в заданных условиях; таким противоречием является противостояние конфликтующих элементов ситуации. Сам он предложил конкретные стратегии разрешения подобных конфликтов. Как показала практика подготовки изобретателей, ТРИЗ-методика повышает эффективность творческого мышления инжене­ров, и учёных. Сейчас последователи этого направления успешно развива­ют его и применяют в разных областях деятельности.

Примерно тогда же, в 1970-е гг., в США зарождается особое направ­ление в прикладной психологии — NLP, нейролингвистическое прог­раммирование (Р. Бэндлер, Дж. Гриндер, Р. Дилтс и др.). Эта интеграль­ная область изучает и разрабатывает т.н. паттерны мастерства (от англ. pattern — «образец, модель»), т.е. типичные модели эффективного пове-

324

дения в различных сферах деятельности. NLP направлено на активизацию креативных способностей личности. Оно представляет собой своеобраз­ную теорию научения «второго порядка» — призывает «учиться пра­вильно учиться». В проблемных ситуациях NLP-методики позволяют, моделируя типичные эвристические приёмы профессионалов, более ре­зультативно распорядиться интеллектуальными ресурсами.

Сможем ли мы когда-нибудь разгадать тайну творческого мышления, создать логику открытия? Конечно, создание различного рода эвристиче­ских концепций и программ не может исчерпать проблему креативности. Но все они — в том случае, когда доказывают свою результатив­ность — оказываются, некоторыми последовательными приближениями к реальному поисковому процессу. Логика творчества должна быть прин­ципиально открытой областью, обогащаемой новыми находками, где ста­рые достижения служат на пользу новым. Ведь в процессе поиска решения задачи, как говорилось выше, запрашивается и существенно используется прошлый опыт. Разумеется, очередной акт творчества может выйти далеко за его пределы, что в свою очередь после осмысления очередного нового решения должно отразиться в новом обогащении логики творчества.

Когнитивный подход

В последние десятилетия активно развивается т.н. когнитивный под­ход в философии науки, который иногда расценивают как новый путь по сравнению с логическим и историческим ракурсами в философии науки. Этот подход основан на результатах группы когнитивных наук: когнитив­ной психологии, исследований в области искусственного интеллекта, ис­следований нейронных структур¹. Действительно, когнитивные науки достигли в последнее время значительных успехов. Мы сегодня гораздо лучше представляем себе, как происходят познавательные процессы. Как заявляет Пауль Черчланд, последовательно разрабатывающий нейрокомпьютерную перспективу в философии науки, мы сегодня в общем доста­точно хорошо представляем себе работу мозга, настолько, чтобы выдвигать существенные утверждения о научном познании и научном рассуждении.

Группа когнитивных наук вводит в философию науки новые объясни­тельные модели. Стратегия когнитивного подхода состоит в изучении процессов индивидуального творческого мышления в науке, выявлении и описании его закономерностей. Например, совершенствование компью­терной техники позволило существенно прояснить и промоделировать принципы исследовательской работы. У истоков этого направления стоял

¹ Giere R.N. (ed.) Cognitive Modeis of Science // Minnesota Studies in the Philosophy of Science. 1992. Vol. 15.

325

нобелевский лауреат Херберт Саймон, призвавший разрабатывать прог­раммы открытия¹. Сторонники этого направления исходят из допущения, что в творческом процессе нет ничего (или почти ничего) необъективируемого; приёмы, которые эффективно сокращают число проб и ошибок, впол­не могут быть сформулированы явно. Исследователями были созданы различные компьютерные программы, которые могут распознавать эмпирические закономерности, используя эвристические стратегии. Так, известная программа BACON при введении в неё данных о положе­ниях планет легко генерирует законы Кеплера.

Когнитивный подход открыт для интеграции с прочими подходами. Его сторонники утверждают, что модели когнитивных наук должны быть интегрированы с моделями, учитывающими социальные интеракции между учёными. Он не претендует на исчерпывающее объяснение науч­ной динамики, но вносит свой вклад в распутывание таких проблем, как, например, проблема несоизмеримости и т.п. и является современной инте­ресной и перспективной областью исследований,

Научное творчество и психологические факторы

Психология научного творчества — относительно молодая ветвь пси­хологической науки; она начала формироваться на рубеже XIX-XX вв. и вскоре приобрела самостоятельность. Определённый прогресс в этой области был достигнут примерно в середине XX в., когда от представле­ний о принципиальной уникальности творческого акта и творческой лично­сти психологи перешли к воззрению на творчество как на нечто доступное каждому человеку. Это позволило поднять вопрос об изучении психологи­ческих факторов и разработке методов, способных стимулировать творче­ские способности, присущие каждой личности.

Действительно, существуют факторы, как положительно, так и отрица­тельно влияющие на процессы творческого поиска. К положительным отно­сятся развитое воображение, ассоциативное мышление, предыдущий опыт успешной исследовательской деятельности, уверенность в своих силах, интеллектуальная независимость, сильная мотивация. К отрицательным — психологическая ригидность (стремление действовать по шаблону), чрез­мерное влияние авторитетов, страх перед возможной неудачей и т.п.

Творческая активность — особое качество психической деятельности. Как заметила М. Фергюсон, у творческих натур «сознание почти всегда находится в изменённом состоянии», «их обыденное сознание во время бодрствования представляет собой как бы открытый порт, в котором

¹ Simon H. Models of Discovery. Dordrecht-Holland: Reidel, 1977.

326

в любую минуту идёт выгрузка богатств, доставляемых из подсознания»¹. Процессам творчества присущ определённый фоновый режим повышен­ной готовности и поисковой предприимчивости. Д.Б. Богоявленская вы-' делила особую характеристику интеллектуальной активности, которая является экспериментально проверяемой и даже измеряемой. Она называ­ет ее интеллектуальной инициативой: это как бы избыток активности, продолжаемый за пределы требуемого, когда происходит постановка проблемы на новом уровне, так что анализируется уже не столько сама исходная задача, сколько закономерности, ведущие к решению задач по­добного класса².

Понимание того, что творческое состояние характеризуется повышенным фоном психической активности, позволяет глубже раскрыть и тему научного открытия. На первый взгляд, кажется, что множество открытий оказывается своеобразными подарками судьбы (например, случайное открытие радиоактивности А. Беккерелем). В таких ситуациях учёный занимается поиском чего-то другого, но побочный продукт этого поиска неожиданно приобретает самостоятельное и фундаментальное значение. Действительно, в науке, вероятно, чаще получается так, что новация оказывается не результатом прямого поиска, а побочным продуктом предыдущей деятельности по решению частных задач³. Однако ещё Э. Мах в своё время подчёркивал, что автору открытия присуще особое «напря­жение внимания». Для того чтобы совершить открытие, необходимо быть уже достаточно подготовленным к этому. Так, ярким примером случай­ной находки является открытие условного рефлекса И.П. Павловым. Как известно, первоначально Павлов занимался физиологией пищеварения, но в 1901 г. им было замечено явление, не предусмотренное в его плане работы, выражавшее собой связь сигнала внешней среды и физиологиче­ской реакции. Павлов, конечно, мог оставить его без внимания, однако он сразу увидел значение этого явления; он принялся тщательно изучать обнаруженный феномен, существенно изменив свои исследовательские интересы. Эти исследования привели к разработке основ физиологии высшей нервной деятельности.

Проблема мотивации творчества

Психологи различают в научном творчестве две стороны — собственно познавательную (или когнитивную) и мотивационную. Когнитивная состав­ляющая связана с содержательными аспектами самой исследовательской си-

¹ Годфруа Ж. Что такое психология. Т. 1. М., 1992. С. 157.

² Богоявленская Д.Б. Пути к творчеству. М., 1981.

³ Грязное Б.С. Логика, рациональность, творчество. М., 1982. С. Ш-118!

327

туации. Мотивационная составляющая означает личное значение для ис­следователя решаемой им проблемы, степень вовлеченности, заинтересован­ности индивида в нахождении решения. Опыт показывает, что талантливые учёные обнаруживают более сильную степень мотивации в своих исследова­ниях. Роль мотивации настолько велика, что некоторые психологи даже приходят к выводу, что отличие талантливого работающего учёного от не­продуктивного коллеги следует искать не столько в особых умственных способностях, сколько именно в силе мотивации. Высокий уровень мотива­ции у исследователя — это демонстрируемые им целеустремлённость, устойчивый интерес к предмету, общая интеллектуальная энергетика.

Совокупность конкретных мотивов, руководящих деятельностью продуктивного учёного, может быть весьма разнообразной. Здесь и осо­бое интеллектуальное наслаждение от самого процесса творчества и связан­ного с ним вдохновения, и удовлетворение нравственных и эстетических потребностей, и дух соперничества, и чувство социальной значимости на­учного труда, и личностная самореализация. Погружение учёного в изуче­ние¹ природных и общественных явлений вызывает у него спектр эмоцио­нально возвышенных переживаний. Достаточно вспомнить высокий религиозный пафос и восторг Иоганна Кеплера и Исаака Ньютона, вызван­ный их теоретическим продвижением к глубинам мироздания, проникно­вением в смысл мировой гармонии.

Мотивация научного творчества представляет собой сложное пересе­чение различных факторов, которые, конечно, образуют присущий каж­дому учёному собственный индивидуальный «рисунок» мотивов. Тем не менее, существуют общие предпосылки мотивации креативного поведе­ния. Несомненно, к важнейшим предпосылкам относятся такие, как свобода творчества (свобода выбирать предмет и средства исследования), причастность в своём профессиональном становлении к элитным, про­дуктивно работающим научным школам и, конечно, социальные поддержка и признание.

Другие факторы, влияющие на творчество

Интересной темой является также проблема влияния возраста на креа­тивные способности. В среднем наиболее продуктивным периодом счита­ется возраст от 25 до 40 лет. Однако сама по себе эта цифра малосодержа­тельна, т.к. не учитывает разнообразия, присущего различным наукам и группам наук. Общеизвестно, что математика — наука молодых, а со­циальные науки за редким исключением, требуют определённого запаса прожитых лет и приобретённого жизненного опыта. Но следует учесть также, что сам по себе возраст, будучи изолированным от конкретных условий работы учёного, его научной биографии, не является решающей

328

предпосылкой креативности. Например, в более позднем возрасте круп­ный учёный, как правило, реализуется не столько в личных проектах, сколько в своём влиянии на учеников, так что считать его непродуктив­ным в этом возрасте было бы просто неверно. Вообще нет того правила, которое не было бы опрокинуто креативным поведением; история науки демонстрирует нам примеры и удивительно ранней научной зрелости, и эффектного позднего старта выдающихся учёных. Поэтому тема воз­растной детерминации научного творчества остаётся открытой.

Ещё одной важной проблемой, без которой разговор о творчестве бу­дет существенно неполным, является тема социально-культурного кон­текста, в котором работает учёный. Ведь научное знание развивается всегда в определённой социально-исторической ситуации. Существуют весьма тонкие и важные связи между деятельностью учёного и его общим социокультурным окружением. Так, известный социолог Р. Мертон утверждает, что феномен одновременных открытий в науке — скорее правило, чем исключение. Значит, существует некая корреляция между общей ситуацией (когда какая-то идея буквально носится в воздухе) и по­явлением научного достижения. Об этом говорит и феномен чередования подъёмов и спадов научной деятельности, когда в один период проис­ходит необыкновенная концентрация блестящих учёных и крупных от­крытий, в другой — относительное затишье.

Расширяя тему социокультурных влияний, следует упомянуть также о том, что само творчество, хотя оно и является, конечно, индивидуаль­ным процессом, немыслимо вне коммуникации учёного с научным сооб­ществом. Огромную роль при этом играет его тесное окружение — учёные, у которых он учился, чьи взгляды имели на него наибольшее влияние, а также те, с кем он полемизирует. Мы должны видеть в продуктивно ра­ботающем учёном как бы пункт особо интенсивного осуществления ком­муникативных процессов. Продуктивный учёный оказывается центром притяжения, инициативным участником коммуникации в научном сооб­ществе. Это отражается как в формальной (индекс цитирования, развитие его идей в публикациях других учёных), так и в неформальной, живой коммуникации. И, конечно, средоточием интенсивного научного обще­ния, непосредственно создающим креативную мотивацию, являются на­учные школы. Достаточно вспомнить, например, знаменитые семинары академика Л.Д. Ландау и его остроумное замечание: «Говорят, что я граб­лю учеников, а другие утверждают, что ученики грабят меня, а между тем у нас происходит взаимный грабёж!». Содержательно насыщенное науч­ное общение — важнейший фактор научного творчества.